Искупление Грейнджер

— Гарри, ты ведешь себя слишком по-детски. Голос Дамблдора был отечески мягким, и в других условиях Гарри внимательно бы вслушивался в то, что говорил старый директор. Но вот уже полчаса он сидел в этом заполненном волшебными предметами кабинете и не мог дождаться, когда Дамблдор наговорится и отпустит его. Его вызвали к директору незадолго до ужина, и причина вызова уместилась в два предложения. Преподаватели, оказывается, были очень расстроены тем, что Гарри Поттер проигнорировал их уроки. Поэтому с него сняли какое-то количество баллов — особенно постаралась Амбридж, — а также назначили отработки, которые в общей сумме тянули на три месяца. В ответ на эти объявления Гарри вежливо покивал, но когда Дамблдор спросил, собирается ли он посещать уроки, ответил отрицательно. После этого и началась беседа, в которой директор взывал к его совести. Призывы пропадали даром: совесть не реагировала, Гарри тоже. Директора это явно раздражало, но, кажется, он мог говорить вечно. Терпение же у Гарри было не таким бесконечным. — Может, это потому, что я еще ребенок? — ядовито спросил он. — Гарри, ты совсем не слушаешь, что я говорил тебе вчера и говорю сейчас, — укоризненно покачал головой Дамблдор. — Твое поведение не поможет мисс Грейнджер остаться в Хогвартсе, и она уже согласилась перевестись в другую школу. Кроме того, это устроило и Министерство, но если ты продолжишь не посещать уроки и добиваться своего отчисления, министр может и передумать. Твоей подруге сломают палочку и сотрут память, заставят забыть о магии и о годах, проведенных в Хогвартсе. А это очень опасная процедура… — Вы все еще уговариваете меня подчиниться или уже угрожаете, что будет, если я этого не сделаю? Дамблдор устало опустил голову. — Пойми, Гарри, я на твоей стороне. Большинство учителей тоже на твоей стороне. Думаю, и среди многих студентов ты найдешь поддержку, — наконец нашел силы продолжить директор. — Но не в Министерстве. Ты это мог увидеть по статьям в «Пророке», несмотря на кажущуюся независимость, эта газета целиком и полностью отражает точку зрения министра. И даже если редактор «Пророка» боготворит тебя как Мальчика-Который-Выжил, он все равно будет печатать те статьи, на которых настаивает Корнелиус. А ситуация такова, что они не могут отступиться, в противном случае министра сожрут его же подчиненные. Амбридж лишь одна из них. Самая неприятная, можно сказать, злая, но лишь одна из многих. И сил противостоять им у тебя нет. У меня тоже. Я могу только договариваться. Как в случае с мисс Грейнджер. Ей не сотрут память и оставят палочку. Кроме того, она не будет зависима от нашего Министерства, а в Америке отношение к магглорожденным совершенно иное. И сейчас ты хочешь все эти договоренности разрушить. Гарри промолчал. — Хорошо. Чего ты добиваешься? — Переведите меня вместе с Гермионой. — Это невозможно. Несмотря на всю критику, Министерство никогда не согласится на то, чтобы национальный символ учился в зарубежной школе. Это и не в твоих интересах — я не шутил, когда говорил, что ты в безопасности только в Хогвартсе или в доме твоих опекунов. Это в самом деле так. В любом другом месте последователи Волдеморта найдут тебя очень быстро. Гарри снова промолчал. — Ты этого не боишься? — настойчиво спросил Дамблдор. — Нет. — Но почему?! Для Гарри ответ на этот вопрос был предельно ясен: поддерживать Гермиону было правильно, а сдаться — неправильно. Но почему это именно так, он и сам не понимал, лишь чувствовал каким-то внутренним чувством. Что-то похожее он испытывал еще на первом курсе, когда бежал предупредить Гермиону о тролле, или позже, когда всеми силами пытался разгадать тайну Запретного коридора. И в самом конце, когда шел через фиолетовое пламя прямо к тому, кто собирался украсть Философский камень для своего господина. Так поступать было правильно, а поступать по другому — нет. С этим чувством он спускался в Тайную комнату, вызывал Патронус перед лицом сотни дементоров. Лишь один раз он жалел, что прислушался к своему ощущению правильности — после смерти Седрика Диггори. Но тогда, в центре лабиринта, разделить приз было правильно, а взяться за Кубок одному — неправильно. Это потом, в свете знаний о том, что ожидало их на другом конце портала, он придумал тысячу причин, по которым Седрик не должен был касаться ручки кубка. Но в лабиринте Гарри об этом не думал, он действовал на голых инстинктах. В этом году уже было несколько таких ситуаций. Гарри долго обдумывал предложение Гермионы о помощи студентам в изучении Защиты от Темных Искусств, но лишь утвердился во мнении, что это правильно — как и чувствовал с самого начала. И вот сейчас, когда Гермиону отчислили — правильным было встать на ее защиту, а ее отчисление было неправильным. И как все это объяснить Дамблдору? Он не поймет. — Потому что она мой друг, — наконец выдавил Гарри. — Лучший друг. И я не могу просто смотреть, как над ней издеваются. Мне нужно что-то делать. Поэтому я не буду ходить на уроки и отработки. Надеюсь, когда меня отчислят, вы позаботитесь о том, чтобы меня тоже перевели в Ульмор или как там называется эта американская школа. А если меня там найдут Пожиратели Смерти… что ж, я готов к этому. «Надеюсь», добавил он про себя. — Хорошо, я понял тебя, Гарри. Возвращайся в башню, я подумаю, что можно сделать. Гарри кивнул Дамблдору, прощаясь. Он спустился по лестнице, прошел через горгулью и оказался в школьном коридоре. На мгновение он задумался о том, что был очень непочтителен с директором, но его извиняло то, что сегодня он вообще целый день был на взводе. Возвращаться в башню не хотелось: Рон Уизли наверняка был там, и Гарри не был уверен, что не сорвется на нем. А Гермиона наверняка до сих пор сидит в спальне и отказывается выходить, опасаясь то ли насмешек, то ли сочувствия. Внезапно он понял, что решение лежит на поверхности. Гарри быстро добрался до Больничного крыла и аккуратно заглянул внутрь. Мадам Помфри видно не было, так что Гарри спокойно добрался до кровати, на которой лежал Драко Малфой. Тот все еще был в повязках, видимо, раны от «секо» просто так не проходили. Гарри еще раз посмотрел на спящего слизеринца и принялся размеренно избивать его. Это оказалось на редкость легко. Малфой не мог сопротивляться, он даже кричать толком не мог, поскольку одно из заклинаний повредило нижнюю челюсть, которую теперь охватывал жесткий бандаж, и поэтому только хрипел. Гарри уже начал уставать, когда в палате появилась медиковедьма.