Solitude alone (Одиночество в одиночку)

      Намджун не любил траву. Не потому что она пахла неприятно или ему был не по вкусу её цвет, а потому что чаще всего его окружали газоны. Идеально ровно выстриженные, колющиеся по пяткам и напоминающие о лете.       О том времени года, когда умер Юнги. Его парень, его мужчина, его архитектор жизни, улыбающийся по утрам и смеющийся от глупых шуток — по ночам.       Хриплый смех, щуряшийся взгляд, чай слишком горький. О чём Намджун и говорит, когда Юнги в очередной раз не вынимает пакетик прежде, чем жидкость станет тёмно-коричневой. А ещё в кружке не окажется сахара. Не из-за вредности. Забывчивость давала о себе знать периодически.       Диагноз был не утешением, но временем, которого оставалось мало. Оно давило. Но исчезало из памяти в моменты просмотра фильмов девяностых, когда они теряли фокус внимания с экрана и смещали его на поцелуй.       На ласки по телу, на влажность языка, на волосы, которые становятся мокрыми от тепла друг друга, от горячего ощущения, разливающего внутри.       Руки соскальзывают ниже. Почти одновременно. Жарко, хорошо, стоны несинхронны, но нескрываемы. Они сталкиваются со слухом, отражаются от стен и возвращаются негой в костях.       Между рёбер не утихает — между рёбер живёт.       Потом они пойдут в душ. Юнги споткнётся, Намджун придержит и не сделает акцента. Потому что не нужно, потому что больно, и они будут бежать от этого чувства столько минут и секунд, сколько смогут.       Дверь захлопнется тихо. Вода побежит по коже, смешиваясь со слезами Намджуна. Он не покажет. Не даст сорваться всхлипу. Счастье мимолётно — он это знает.       Когда он сидит один на этом противном газоне, а перед глазами плывут одинокие фигуры возле могильных плит, то вспоминает.       Не распад ядра личности, не ухудшение когнитивных навыков, не чтение стихотворений, оставшихся в долгосрочной памяти, как часть рутины, чтобы не потерять себя.       А карусель. Тупую детскую карусель. Кривящегося Юнги от американских горок и рассказывающего, как он блевал в детстве три часа подряд после них. Сначала в урну рядом с ларьком мороженого, а потом дома — в унитаз.       Юнги никогда не стеснялся в выражениях. Он часто говорил, что мат — это признак высокого интеллекта. Наверное, на этом и держался Намджун, когда в последние осознанные диалоги тот вклинивал что-то типа: «Будешь, сука, слезами обливаться — воскресну и закопаю, блядь, в саду. Даже цветочек не принесу. Уяснил?!».       Нет. Не уяснил.       Слёзы стекают по чёртовым порозовевшим щекам, когда рука сжимается на голубой розе. Шипы впиваются. Раны расцветают. Ком проваливается в грудь, мешая делать полноценные вдохи.       Он не хотел утраты. Не так. Не в тот момент, когда любовь уже стала смыслом, а влюблённость уступила место уважению, доверию и кратким касаниям губ в размытых от близости ночах.       Он не хотел утраты, когда его сестра только приняла тот факт, что двое мужчин могут быть вместе, и стала свидетельницей на их свадьбе, получив билет на авиарейс и приглашение в одном конверте.       Он не хотел утраты, когда они уехали в Америку, надели кольца на пальцы и провели медовый месяц где-то в Мексике.       И, наконец, он не хотел утраты, когда они удочерили Со Ынён.       Папа и отец. Пустые обещания провести Рождество в следующий год в родном городе и в родной стране. Она с таким упорством и неугасимым желанием учила корейский, что её подруги, придя на её пятнадцатилетние, пели песню вместе с ними. На языке, никогда не забытом, но ломаном.       Юнги тогда замер. Слова в третий повтор потерялись. Голова отвернулась чуть в сторону, а губы на автомате двигались, не произнося ничего. Намджун обнял. Поцеловал в макушку, прошептал, что всё будет хорошо.       Они оба знали — не будет.       И вскоре Намджуну придётся объяснять дочери, почему её папа падает, а тарелка выскальзывает из рук, вдребезги разлетаясь по ламинату, цвет которого они при покупке дома согласовывали, ругаясь, что на кухне нужен не светло-зелёный, а тёмно-зелёный. Чтобы грязь не было так видно и убирать не приходилось каждый божий день.       Этот пол Намджуну в кошмарах снится. Поверх появляется ковролин спустя какое-то время. Серый. С прямоугольниками. Детские ступни любят мягкость и рельефность. Ынён улыбается, но улыбка не держится.       Никакая сказка не могла с неё стянуть покрывало скорби.       Она тоже не любит быстрые карусели. Но идёт. Никто не уговаривает её этого не делать. Потому что Намджун знает, зачем ей это.       Скучает. Скучает по рукам, которые несут её скорее в такси, чтобы быстрее добраться до дома, и держат бумажный пакет рядом с подбородком.       Голос говорит:       — Ну, я же говорил. Лучше бы на коняшках поскакали, в самом деле.       Она смеётся, но тут же смех обрывает неприятный звук, сменяющийся кашлем.       Намджун сидит с другой стороны, по её правую руку, и собирает мягкие волосы в хвост розовой резинкой с камушками изумруда, которые были лишь фикцией.       Но Юнги понравилось. И Ынён её подарок — тоже.       Намджун поднимается с земли, проводит носком кроссовка по газону. Отталкивает воспоминания о больнице, о взгляде, который застревал в одной точке, похожий на такой, словно кошка увидела привидение в углу комнаты. Отметает воспоминание о ложке, двигающейся к чужому рту, который не хочет открываться. И о запахе влажных салфеток с ароматизатором ромашки и каши. Вязкой и склизкой субстанции, которая точно не нравилась Юнги.       Шаг. Второй. Одна могильная плита сменяет другую.       Он прикрывает веки, затем открывает и поднимает взгляд вверх. Бога — нет. Оставить его в подобном виде одиночества — это не испытание, это ад. Огромный котёл, сжигающий органы изнутри, оставляющий в глотке ощущение непроглоченного кругляшка анальгина.       Он уже знает: через пару месяцев Ынён начнёт бунтовать, перекрашивая волосы в мятный, как у папы на фотографии его подросткового возраста. Ещё через неделю она пойдёт в подпольный бар. Напьётся. Не будет рыдать, а матом обозначит свои личные границы, хлопая дверью перед носом отца, где будет висеть табличка: «всяким придуркам (да, я о тебе, отец) не входить».       Намджун понимает, что это — период. Но в ноль один ноль ноль перед ним на столе плещется виски. Стакан уже десятый. Нет. Одиннадцатый. На фотографию, которую он пять минут назад швырнул в стену, падают капли солёной воды.       Он никогда и никого не полюбит так, как Юнги. Как его тонкие запястья, с проступающими венами, тянущимися до локтя, по которым он проводил подушечками пальцев, когда тот носил футболки. Как его реакцию, когда тот вздрагивает, откидывает шею и позволяет мурашкам путешествовать по телу снова и снова от каждого нового касания.       Пачка таблеток смывается в унитаз.       Он снова на стуле перед столом.       Ынён спускается вниз. Музыка, грохочущая три часа подряд, замолкает, оставляя пустоту.       Ноги буквально скользят по ступенькам. Она видит отца, подходит, смотрит на затуманенный взгляд. Поправляет свои выцветшие волосы, которые ещё не успела насытить новой краской.       Кажется, ей идёт этот цвет. Голубые глаза так выглядят ещё более глубокими, как море, уводящее в горизонт. Её щека оказывается на плече Намджуна. Крепкое объятие борется с ознобом души взрослого, который больше не прячется.       — Я просто тоже скучаю, — Ынён говорит это тихо.       — Я знаю. Правда, знаю, — кивает Намджун, поворачиваясь и обнимая её за плечи. — Прости меня. Мне просто нужно немного времени. Обещаю.       И она улыбается. Кажется, в первый раз после похорон без фальши. Он целует её в лоб. Уголки его губ приподнимаются сами собой.       — Хочешь сказку?       — Ту, которую папа ненавидел, — она смеётся.       — Про принца на белом коне?       — Ага.       И они уходят в спальню. Чтобы уснуть. Чтобы коснуться покоя хотя бы на мгновение.