Раны

      Погода была ужасна. Лето ознаменовалось сильнейшим сезоном дождей, пожалуй, за последние десять лет. Дожди шли две недели, почти не прекращались, так что Изуку не покидал территорию кампуса всё это время. Ливень закончился только этим вечером, и этим же вечером, он знал, его ждут на самой дальней лавочке на станции в пятнадцати минутах ходьбы от академии. Его уже давно перестали подлавливать в людных местах. Теперь они виделись в самых тихих уголках людного Мустафу, теперь он сам, как дрянная собачонка, прибегал прямо в лапы Томуре. От этого тянуло блевать. От этой ситуации. От этого человека. От его прикосновений. И, в особенности, от самого себя. Какой же он мерзкий, гадкий, никчемный. Должно быть, самый отвратительный человек на свете… Хотя нет, в этом списке он по крайней мере второй. Все рекорды тут бьет Шигараки.       Он перебирался по крышам, перескакивая с одной на другую, боясь попасть на глаза патрулирующим героям. Потому-что не выдержит, потому-что сорвется, потому-что всё расскажет. Так нельзя. Этого он не мог допустить.       А улицы погружались в вечерний мрак, приближались сумерки. Небо было заслонено плотными тучами. Они рассеивались у горизонта, там, в дали, сиреневым светом теплились последние лучи заходящего солнца, чуть рыжели ближе к светилу. Очень красиво. Изуку любовался, старался не думать о том куда и зачем он так избежит. Это не важно. Совершенно бессмысленно в сравнении с этим величественным, прекрасным закатным небом. Это не важно. Это не важно.       Он повторял эти слова как мантру и ускорял их повторение по мере приближения к станции. Совершенно пустой и безлюдной в такое время станции. К станции, где на лавочке, в самом дальнем углу его ждал персональный ад в лице, — должно быть самом отвратительном лице, — одного человека. Руки тряслись всё сильнее, мысли путались, пускались в пляс вслед за руками. Он ненавидел и презирал Томуру с тем же рвение, отчаянием, с той же неведомой силой, с которой он его боялся. Кажется, этот страх так прочно засел в его душе, что колённым железом его оттуда уже не вытравить.       Двери станции мерзко скрипят. Фонари светят слишком ярко, а чужая улыбка слишком опасная, слишком сладкая, приторная. — Ты опоздал, герой, — чужие руки обвиваются вокруг талии, лишая возможности сбежать, чужие губы чуть касаются уха, а чужой голос мерзким шепотом режет сознание. Тело прошивает дрожь. Слишком страшно. — Прости, я опоздал. П-п-пожалуйста, прости, я б-больше т-так не бу… — какой же он мерзкий, какой же он жалкий. — Оу, мой милый сладкий мальчик, тебе не обязательно так молить меня. Мне, конечно, — мерзкая усмешка в голосе и тихое фырканье между словами зарождают новые огни ненависти и злости где-то в сердце. Страх тушит их под чистую, — очень, очень сильно нравиться, как звучат твои мольбы, но тебе не обязательно этого делать. Тем более мы оба знаем, хах, как сделать это эффективнее.       О, Изуку прекрасно знал, успел запомнить, выучить, за то время, что он сам прибегает к злодею. И это было самым унизительным, что ему приходилось делать. Даже молить сейчас на коленях было-бы не так противно, потому-что это было бы меньшим предательством с его стороны. Тем не менее он всё же поднимает голову, привстает на носочках, руками обхватывает чужие щеки, чувствуя под ладонями ледяную кожу, тянется губами к чужим. Как же низко он пал. — Какой же ты всё-таки сладкий, мой маленький герой, — мурлычет Томура после поцелуя и теперь сам тянется за новым.       Чувство отвращения. К себе или к нему?

***

— Ты влюбился, — говорит, но словно режет поток сознания Курогири. Томура сидит на барной стойке и уже минут пятнадцать распинается о маленьком-сладком-герое, который целуется, как девственник, дрожит в его объятиях, и так мило лепечет извинения, если на него чуть надавить, — влюбился своей больной, извращённой любовью. — Хах, помниться он тоже говорил нечто подомное. Неужели это и в правду любовь? — Шигараки отпивает немного сладкой шипучки из банки, не такой сладкой, как хотелось бы. Хотелось бы вовсе и не шипучку, хотелось даже не пить… — Ои, в кого же умудрилась втрескаться наша истеричная принцеска? — Даби, твою мать, — Тенко скрипит зубами. Вот его здесь только не хватало. — Мать мою, будь добр, оставь в покое, лучше со своей разберись. Так в кого твоя многообожаемая дочурка влюбилась, Курогири, — Даби садиться на стул, предусмотрительно чуть в стороне от беснующегося Томуры. Перед ним почти сразу появляется стакан полный виски. — Полагаю, в подрастающий символ мира — Мидорию Изуку. — Ах, тот забавный мальчишка, которого однажды спас Пятно. Но, подожди, разве он не бегает за ручку с ополовиненной куколкой Старателя? Что, дошел до апогея своей злодейской карьеры? Рушишь семьи, отбираешь у детей конфеты? Сравнение с конфетой определённо пришлось Шигараки по вкусу. Но всё же, он только фыркнул и поспешил удалиться от основного фактора раздражения. — Да быть не может, правда влюбился? — пронеслось ему в догонку.       Действительно, влюбился? А разве он это умел? Любить…

***

      Изуку уже несколько недель не отходит от Урараки и Ииды. Изуку уже несколько недель игнорирует Тодороки. Изуку уже несколько недель не может даже посмотреть ему в глаза. Стыд. Стыд. Стыд.       Руки дрожат в разы сильнее, когда Тодороки оказывается в поле зрения. Когда он подходит ближе, дрожь перекидывается на всё тело.       Тодороки пытается заговорить, узнать, что произошло, провинился ли он в чём-нибудь, и как ему это исправить. О, Изуку готов поклясться всеми Японскими богами, что в такие моменты его истерзанная, кажется, почти забытая совесть готова задушить его, а тело сжечь в городском парке. Потому что Тодороки не виноват, потому что Тодороки не должен испытывать вину, потому что… Изуку любит его.       Тодороки вылавливает его вечером у общежития. Изуку только перепрыгивает через забор академии, за одно из зданий кампуса, когда его хватают за предплечье и ведут в направление абсолютно не ясном зеленоглазому. Они останавливаются в отдалении от жилых зданий, укрытые от посторонних глаз пышными кустами, пахнущими слишком ярко, сладко. Изуку передёргивает от этого запаха.       Тодороки поворачивается к нему лицом, держит уже не за предплечья, а за ладони, пытается заглянуть в глаза. Не может. Изуку усиленно жмуриться, только бы не посмотреть в ответ, не увидеть в этих любимых глазах ненависть и презрение. Хотя, он ведь только их и заслуживает, да? — Изуку… — совсем тихо, на гране слышимости раздается из чужих уст. Большими пальцами он нежно оглаживает шрамы на ладонях зеленоглазого и всё ещё пытается заглянуть в его глаза. — Изуку, что происходит? Если я сделал что-то не так, то проста скажи мне об этом. Не игнорируй меня. Не избегай. Пожалуйста… Изуку. — В-всё в порядке Шото. П-правда, всё в порядке, — в голове пустота, на языке только самые простые фразы. Всё сознание сконцентрированно на этих обжигающих и леденящих прикосновения чужих, но таких любимых, рук. — Изуку… — Тодороки поднимает руки выше, оглаживает нежную кожу на щеках, оглядывает тонкие искусанные губы и тянется к ним, хочет поцеловать.       Изуку страшно. Опять. Но, в этот раз страх другой, не леденящий, напротив, разжигающий, опаляющий бушующий поток сознания. Он не может поцеловать Шото. Не может ему позволить поцеловать себя. Не сейчас. Не после того, как не больше часа назад эти самые губы целовал он. Не сейчас. Ни когда-либо после.        Изуку отталкивает Шото, отходит чуть назад, дышит быстро, шумно. В голосе проскальзывают истерические нотки, близкие к плачу усмешки. — Всё в порядке, Шото. Только… только вот я тебя не люблю.       Он сказал это и наконец поднял взгляд, что бы посмотреть в самые любимые глаза.