Влюблена в свою преданность

Это было раннее утро. Солнце уже давно освещало парковку перед мотелем. Его лучи отражались в отполированном металле «Импалы» и, как назло, светили в лицо Дина Винчестера. Он с трудом открыл глаза и потянулся за телефоном, лежащим под подушкой. На экране отобразилось время — шесть утра. Первым, что почувствовал Винчестер, была головная боль. Следом за этим — щемящее чувство в груди. События ночи возвращались в память без спроса, ярко и мерзко, будто кто-то нарочно прокручивал их по кругу. Дин резко поднялся на локтях, осматривая комнату. Его брат мирно спал на соседней кровати, хмурясь от солнечных лучей, прорывающихся сквозь полупрозрачную занавеску. Кровать с противоположной стороны была пустая. Холи так и не вернулась. Несмотря на раннее время, Дин встал и, пошатываясь, прошел в ванную комнату, надеясь утолить жажду. Пить хотелось настолько сильно, что перспектива попить из крана дешевого мотеля казалось не такой уж и отвратительной. Открыв кран и пропустив ржавую воду, Дин прислонился губами к струйке воды, делая глоток за глотком. Когда он поднял голову, его встретило собственное отражение. Красные глаза, сухие искусанные губы и парочка багровых засосов на шее, оставленных той самой барменшей. Он вернулся в комнату и ещё раз осмотрелся, хотя уже знал, что увидит. Ни вещей, ни сумки, ни её запаха — ничего. Словно Холи никогда и не было здесь. И это ощущение было слишком знакомым. Вспомнились дни, когда она ушла впервые. Пустая кровать. Пустая «Импала». Пустое сердце. Тогда он ещё пытался убедить себя, что это временно. Сейчас… сейчас всё ощущалось закономерным. Как наказание, которое он сам себе выписал. Дин вышел на улицу. На крыше «Импалы» остались высохшие разводы от её слёз. Он смотрел на них несколько секунд, пока внутри поднималась злость — горячая, тупая, направленная ровно туда, куда обычно не хочется её направлять. На себя. Он сжал кулаки, ругая себя самыми гадкими словами из тех, что знал. И хотя всё было ясно, принять то, что её больше нет рядом, всё равно казалось невозможным. Ближе к полудню Сэм и Дин выяснили, что ведьмы, на которую они охотились в этом городе, больше нет. Ночью её истерзало какое-то животное — так сказали полицейские. А то, что увидели Винчестеры в морге, не оставляло сомнений: это были не человеческие руки. Обед был в забегаловке недалеко от мотеля. — Что случилось, Дин? — спросил Сэм, так и не притронувшись к еде. Дин проигнорировал вопрос брата, неохотно осматривая бургер. Аппетита совсем не было. — Так и будешь молчать? — попробовал снова разговорить его Сэм. — Холи исчезла, ведьму, очевидно, убил волк. Как это понимать? — Сложи два плюс два, Сэмми, — рявкнул Дин. — Что произошло ночью? — продолжил младший Винчестер, не сбавляя нажима. Дин стиснул челюсть. — Мы повздорили, ясно? Она ушла. — Куда ушла? А вдруг что-то случится с ней? — негодовал Сэм. — Она прекрасно охотится — сегодня в морге мы убедились в этом. К тому же у неё на плече есть демон-хранитель, — недовольно сказал Дин. — Я думаю, она справится. — Так дело в Кроули? — откинувшись на спинку стула, спросил Сэм. — Или в том, что красуется у тебя на шее? Дин замер. На секунду. А потом медленно отвёл взгляд. Говорить было нечего. Дело было в Кроули. В барменше. Во лжи и предательстве. В том, что он снова всё испортил. На следующий день братья вернулись в Су-Фолс без Холи. Сэм по дороге несколько раз звонил ей и оставлял сообщения, но всё впустую. Гудки сменялись тишиной, тишина — автоответчиком, а от этого внутри становилось только хуже. В последнем сообщении он попросил хотя бы одного: дать знать, что она жива. Ответа не было. Дин не звонил. Не потому что ему было всё равно. Просто он знал: если Холи ушла — значит ушла окончательно. И после той ночи у неё не осталось ни одной причины захотеть его слышать. Сэм этого не понимал. А ночью он так и не уснул — Люцифер в голове не затыкался, а молчание Холи давило куда сильнее любых галлюцинаций. Дин молчал тоже. Прятал всё за привычной маской равнодушия и целыми днями возился с «Импалой», будто в машине можно было подкрутить что-то так, чтобы стало легче. Сэм злился на него за это молчание и демонстративно держался в стороне. Бобби ничего не говорил, но всё видел. Он не был слепым и давно научился понимать Винчестеров без слов. А потом всё окончательно стало серым. Холи не отвечала. Кастиэль окончательно слетел с катушек в роли Бога. В доме Сингера висела тяжёлая тишина, и никто не знал, что делать дальше. Всё поменялось, когда они решили вызвать Кроули. Не потому что он внезапно стал другом, конечно. Просто иногда приходится иметь дело с теми, кто способен решить проблему… даже если после этого хочется вымыть руки. Кроули стоял в ловушке для демонов с видом того, кого силой притащили на семейный ужин. Он оглядел комнату так, будто уже ненавидел всех присутствующих, и, конечно же, первым делом улыбнулся — мерзко и вежливо. Но эта улыбка держалась недолго. Во-первых, его новый босс вполне мог прикончить его только за сам факт разговора с Винчестерами. Во-вторых… Холи здесь не было. Кроули заметил это сразу. И это было раздражающе неправильно. Разговор о заклинании шёл коротко — Винчестеры торопились, Кроули язвил, как всегда. Всё было привычно, почти нормально. И именно поэтому вопрос, который сорвался у него следом, прозвучал странно даже для него самого. — Где она? — спросил Кроули, глядя на них так, будто речь шла о вещи, которую кто-то потерял по глупости. Сэм насторожился. Дин медленно скрестил руки на груди. — Тебе виднее, — ядовито бросил он, но голос предательски дрогнул. И там, внутри, снова жгло. Кроули прищурился. — Единственной причиной, по которой я не чувствовал её присутствия в мире живых, был ваш причудливо разрисованный бункер, — оповестил всех демон. — Что это значит? — спросил Сэм, поднимаясь со стула. Кроули выдержал паузу. Слишком короткую, чтобы это выглядело человеческой нерешительностью, но достаточно длинную, чтобы слово прозвучало как удар. — Она мертва, — бросил Кроули равнодушно. — Ты уверен? Возможно, у неё или в доме Ника есть такое же защищённое от всех тварей место, — спросил Сэм, нервно сглатывая. Кроули посмотрел на него с раздражением, будто Сэм только что предложил ему поверить в чудеса. — Нигде в мире живых я не чувствую энергию её души. Он наклонил голову чуть в сторону и добавил уже почти лениво: — Скорее всего, ваша подружка сейчас в месте ещё более неприятном, чем этот дом. В Чистилище. Дин нахмурился, пытаясь осознать сказанное Кроули. — И раз уж наш общий знакомый в тренче умудрился поглотить все души Чистилища, шанс у неё есть. Маленький. Отвратительно несправедливый. Но есть. Сейчас она там одна. — объяснил демон. — Всё, чем вы можете ей помочь, это не убивать новых тварей. Дин быстрым шагом покинул это место. Поднялся в гостиную и едва ли держался, чтобы не разбить в ней всё к чертям. Он тяжело дышал, прикрыв глаза, и использовал всю свою волю, чтобы оставаться спокойным. Сэм быстро появился где-то позади него. — Мне жаль, Дин, — сказал он тихо. Дин усмехнулся коротко. Без радости. — Я думал, так будет лучше, — выдавил он сквозь зубы, не поднимая взгляда. — Я ошибся. Весь вечер Дин провёл за рулём «Импалы», гоняя кругами по пустым дорогам. Он не хотел говорить с Сэмом. Не хотел слышать Бобби. Не хотел произносить её имя вслух, потому что тогда оно стало бы комом в горле. И всё равно думал о ней каждую секунду. Совсем одна. Без Ника. Без него. Без кого-либо, кто мог бы прикрыть спину в момент, когда мир снова решит сломать её. Дин однажды пообещал Нику, что Холи будет в безопасности. Что она не пожалеет, что ушла от человека, который был ближе родного отца, ради охотника с проклятой судьбой. И он не сдержал слово. Остановившись на обочине, Дин стиснул зубы и ударил по рулю. А потом снова. И снова. Пока в руках совсем не осталось сил.

***

Серо-рыжая волчица бежала по густому лесу уже несколько часов. Быстро, ровно, будто не уставала вовсе. Наоборот — чем дальше она уходила, тем легче становилось тело. Как будто в нём не было ни боли, ни ограничений, ни сомнений. Только бег. Она не знала, куда несётся. Не выбирала путь. Лапы сами тянули её глубже, туда, где деревья стояли плотнее, где меньше запахов людей и больше сырой, настоящей дикости. С каждой милей человеческий разум в ней отходил всё дальше, будто его выталкивали наружу. Оставались инстинкты. Чутьё. И обрывки того, что когда-то было жизнью. Она хорошо помнила ведьму. Старая, мерзкая, лежала на траве и зажимала рукой кровоточащую рану на шее. Её глаза были бешеными, но голос — слишком уверенным, будто даже смерть не могла заставить её замолчать. — Шавка… — прохрипела ведьма, и слово было плевком. — Будешь молить Небеса и Ад вернуться в тело девушки, но никто, слышишь, никто тебе не поможет! И забудешь ты свой язык родной, и забудет тебя каждое существо в этом мире! Эти слова засели в голове глубже, чем клыки. Она пыталась обернуться человеком снова. Один раз. Второй. Третий. До боли, до дрожи, до бешенства. Но ничего не получалось. Тело не слушалось. Проклятие держало крепче любых цепей. В какой-то момент она просто остановилась. Не потому что смирилась. Потому что поняла: сейчас нужно выжить. Мысли о том, как снять проклятие, вспыхивали в голове снова и снова, но каждый раз отступали, когда на первый план выходило самое простое: голод, холод, запах чужого зверя рядом, опасность. Ей приходила в голову идея найти Винчестеров. Они помогли бы. Наверняка помогли бы. Но в зверином сознании всё было проще, чем у людей: туда нельзя. Там боль. Там слишком много шума. Там Дин. И там Сэм, у которого своих проблем хватит на двоих. А потом она увидела своё отражение. В лесном озере вода была спокойной, и на глади отразилась обычная волчица. Таких в дикой природе было полно: небольшой размер, худые лапы, серо-рыжая шерсть. Никаких признаков твари. Никакой чужой силы, которую можно было бы почувствовать. Когда она была оборотнем, тот зверь внутри неё вырывался наружу только в полнолуние или по необходимости — и был больше, тяжелее, опаснее. Его нельзя было спутать с обычным волком даже охотнику-новичку. Теперь же её можно было не заметить вовсе. Вывод оказался простым и отвратительным: Винчестеры бы не узнали её. А она… она больше не могла говорить. С каждым прожитым днём в лесу менялось сознание волчицы. Формировать мысли становилось всё труднее — они распадались, как мокрая бумага в руках. Всё упростилось до примитивного и ясного: голод, опасность, тепло, кровь. Инстинкты подсказывали очевидное. Чтобы выжить, нужно убивать. Чтобы брать крупную добычу — нужна стая. Для ночлега нужно выбирать места, где не пахнет человеком и где тебя не найдут чужие. Не шуметь. Не оставлять следов. Не попадаться на глаза. А потом пропали цвета. Сначала это пугало — мир стал чёрно-белым, будто кто-то выжег из него всё лишнее. Но очень скоро пришло другое понимание: зрение больше не было главным. Гораздо важнее стал запах. Он говорил о лесу больше, чем глаза. Запах предупреждал, кто рядом, кто слабее, кто уже мёртв, а кто просто притаился и ждёт, когда она сделает ошибку. Спустя месяц жизни на четвереньках волчица ощутила острую необходимость любой ценой найти либо спасение от проклятия ведьмы, либо стаю. Охота не всегда удавалась, а после первой по-настоящему голодной недели всё внутри требовало одного: бежать. Не останавливаться. Искать место, где можно выжить. Она не могла говорить. Не могла объяснить. Не могла попросить. И поэтому думать о спасении было всё сложнее — слишком много человеческого в этом слове. Стая была проще. Стая была понятнее. Будь она человеком, она бы давно сломалась. Но человеком она уже почти не была. От человеческого оставались только обрывки, которые цеплялись за память так, будто это был последний смысл. Тёплые ладони, обнимающие её. Родной голос Дина Винчестера. Его зелёные глаза и веснушки — едва заметные зимой, но яркие летом. Запах дешёвого одеколона и старой кожи салона «Импалы». Иногда ночью приходили сны. В них были братья. Были редкие вспышки Кроули — он появлялся, как всегда, не вовремя, и говорил, что поможет. Спокойно. Уверенно. Так, будто это не обещание, а сделка, которую уже нельзя отменить. Ещё реже снился Ник. Недовольный, мрачный, с тем самым взглядом, от которого хочется выпрямиться и слушать, даже если ты не понимаешь, за что тебя сейчас отчитывают. Волчица почти не помнила, о чём он говорил, но чувство оставалось: будто кто-то снова разочарован. Эти образы держали её на плаву. Помогали сохранить хоть что-то, пока звериное постепенно заполняло всё остальное. Она знала наверняка: прошло уже не одно полнолуние. Время теперь измерялось луной. Первое время она ещё пыталась цепляться за восходы и закаты, но это быстро стало лишним. Когда мир становится по-животному простым, остаётся только то, что повторяется всегда. Лес снова становился холодным. Ночью температура падала почти до заморозков, и с каждым днём выживать становилось всё труднее. Скоро одного бега будет недостаточно. По собственным примитивным подсчётам волчица была где-то на севере Штатов, когда запах надежды коснулся её шершавого чёрного носа. Она не знала, чем именно пахнет надежда. Но знала точно: такого запаха она раньше не чувствовала. Он был густой, живой — смесь зверя, тёплой шерсти, чужой крови и чего-то похожего на дом. Волчица пошла по следу почти сразу, не раздумывая. Если разум ещё пытался сомневаться, то тело уже выбрало. Яркая луна освещала опушку леса, на которую привёл запах. С виду там было пусто. Спокойно. Никаких звуков. Никакого движения. Но нос говорил другое. Кто-то был рядом. Затаился в кустах за деревьями. Ждал. Волчица повернулась на звук — едва заметную возню, сухой хруст ветки — и напряглась. Из укрытия выскочил большой волк. Чёрный, как смола. На фоне темной шерсти его оголённые клыки казались особенно белыми. Он изогнулся, опустив голову ниже и готовясь к нападению. Шерсть на спине встала дыбом, хвост напряжённо застыл, и весь он был одним предупреждением: это моя земля. Волчица наклонила голову набок, изучая его. Он был больше неё. Сильнее. Сытый. Вожак — это чувствовалось без слов. Где-то за его спиной донёсся тонкий щенячий скулёж. Выбор был простым: подчиниться или драться. Драться было глупо. Волчица прижалась к земле, показывая уважение и признание силы. Чёрный волк приблизился сразу, обнюхал её морду, задержался у пасти и ушей — внимательно, долго, будто решал, стоит ли ей дышать здесь дальше. Потом позволил подняться и уже без спешки развернулся в сторону леса. Она пошла следом. Стая оказалась большой — двенадцать волков и трое щенков. Щенки, едва увидев её, закрутились рядом, как хвосты, и тут же попытались сунуть нос куда не надо. Волчица вожака держалась рядом, следила за ней спокойно, без интереса, но и без открытой злости. А вот пятеро молодых волков приняли её плохо. Они скалились, рычали, обходили кругами, проверяя, насколько легко можно её сломать. Последним появился белый волк. Молодой, крупный, почти как вожак. Его шерсть блестела в лунном свете, а движение было слишком ровным, слишком уверенным для того, кто ещё не стал главным. Он подошёл ближе всех, обнюхал её без агрессии, а потом неожиданно лизнул в ухо — жест странной, почти неловкой нежности. Когда один из молодых волков решил проверить её зубами, белый встал между ними. Без рыка. Без драки. Просто заслонил. Благодаря этому она осталась в стае. Первые ночи он спал рядом. Днём держался близко и не позволял никому заходить слишком далеко. Это заметил вожак. Сначала наблюдал. Потом принял. Без лишних церемоний. Первая общая охота стала для неё точкой, с которой всё начало меняться. Она была слабой после долгих дней без еды, но в ней ещё оставалось то, чего не было у остальных: привычка думать. Умение считать шаги наперёд. Она загнала оленя так, что тот сам влетел в ловушку, и дала вожаку напасть первым. Это было тактично и правильно для волка. Когда пришло время есть, трое молодых волков решили, что делиться с новой не будут. Они окружили её и напали. Драться не хотелось. Но выбора не оставили. Волчица двигалась быстро, меняя позицию так, будто повторяла знакомый рисунок боя. В этом было что-то из той жизни, где она была охотницей, где выживала не потому что сильнее, а потому что умнее. Она кусала коротко, предупреждала, не вкладываясь в удар до конца — пока они не поняли, что она не сдастся. Первому, самому мелкому, она прокусила заднюю лапу. Он взвизгнул и тут же отскочил, прихрамывая. Второго она схватила за загривок и с силой швырнула к дереву. Удар вышел глухой, неприятный. Волк заскулил и отполз. Третий был выше, сильнее и слишком уверенный в себе. Он дольше всех не хотел уступать. Волчица прижала его шею к земле и оскалилась так близко, что он почувствовал её дыхание. Он попытался дернуться, но замер. Потом заскулил и подчинился. Вожак видел всё. Путь к признанию был ещё долгим, но начало было положено. К зиме оттаяла даже волчица вожака. Щенкам разрешили играть с новой гостьей, и они пользовались этим с удовольствием. По утрам бесцеремонно топтались по ней, кусали за уши и дёргали за хвост, пока она пыталась сбежать от этого мелкого кошмара на четырёх лапах. Одним вечером, когда стая готовилась ко сну, волчица отошла в сторону и остановилась у кромки леса. Солнце садилось медленно, окрашивая снег в тусклое золото, и от этого зрелища в голове вспыхнули воспоминания. Тёплые. Непрошенные. Настолько живые, что на секунду ей показалось — она снова человек. Волчица прикрыла глаза. Уголки пасти дрогнули так, что это почти напоминало улыбку. Перед глазами мелькали лица. Голоса. Руки. Дороги. Чужие комнаты мотелей и запах старой кожи салона «Импалы». Всё это грело, разливалось где-то внутри — там, где зверю греться нечем. Но стоило ей вспомнить Сэма, как это тепло стало липким и неприятным. Что-то важное, что-то страшное, случилось с ним незадолго до её ухода. Это ощущение сидело глубоко, как заноза, но не складывалось в картинку. Она пыталась нащупать мысль, собрать её, вспомнить имя ангела, который забрал у Сэма покой, но память каждый раз срывалась, как снег с ветки. От злости и досады волчица завыла, задирая голову к небу. Она не выла так раньше. Но теперь, когда даже близкие люди уходили из сознания, хотелось выть до боли в груди, будто голос мог удержать то, что исчезало. Рядом почти сразу появился белый волк. Тот самый, что всегда держался ближе остальных. Он заскулил, обнюхал её, а потом уткнулся головой в шею — спокойно, крепко, будто понимал. Будто пытался сказать: ты не одна. Внутри на секунду захотелось прижаться в ответ. Но в голове, как удар, прозвучало другое: «Он не такой, как ты!» Это были волки. Не люди. Не охотники. Не те, кто умеет говорить и обещать. У них всё проще: еда, холод, стая. Выживание. Волчица сорвалась с места и побежала вглубь леса. Быстро, резко, будто могла убежать от самой себя. Снег хрустел под лапами, ветки били по бокам, и где-то по шерсти скатилась одна мокрая капля, которую она даже не поняла — слеза это или растаявший снег. Она перепрыгнула повалившееся дерево одним движением, не останавливаясь. И почти сразу впереди снова оказался белый волк. Откуда он взялся — непонятно. Он просто стоял на тропе и смотрел. Молча. Тяжело. Как вожак, хотя им не был. И в этом взгляде было ровно то, что удержало её на месте: возвращайся. Волчица замерла. Постояла несколько секунд, а потом медленно пошла обратно. Приблизилась середина зимы. В особенно морозные ночи волчицу с одной стороны согревал белый волк, а с другой — пара подросших щенков, которые теперь почти догоняли её по размеру. Их тёплые бока и горячее дыхание спасали от холода куда лучше любой человеческой одежды. Стая выживала, и выживала хорошо. Охота стала привычной. Снег, след, резкое движение, короткий рывок. Волчица умела загонять добычу так, что у оленя не оставалось ни шанса, ни выхода. Она появлялась там, откуда её не ждали, и действовала быстро, точно. Даже вожак это понял. И всё чаще отпускал волков на охоту именно с ней. Человеческого в её сознании становилось всё меньше. Она не помнила родной язык. Близкие люди были бесцветными образами, как старые фотографии, которые давно выцвели. Забылся здоровый охотник с длинными волосами. Забылся ангел в забавном плаще. Но Дин оставался. Его имя будто выжгли на подкорке мозга. Оно не стиралось. Не уходило. Не растворялось, даже когда всё остальное исчезало. А по ночам снова приходил сон — демон, чей запах не оставлял её даже после пробуждения. Он появлялся почти каждый раз и звал за собой, как будто знал дорогу лучше неё. И странное дело… от этого становилось легче. Она привязалась к стае не только потому, что так проще выживать. Белый волк стал тем, кто охранял её сон. Щенки, выросшие у неё на глазах, виляли хвостами, когда она возвращалась с охоты. Вожак принял её силу и позволил ей вести остальных. Стая стала её лесной семьёй. И это было опасно. Потому что однажды любой дом становится тем, что больнее всего терять. Когда постоянное место обитания стаи начало покрываться выпадающими клочками зимней шерсти от линьки волков, пришла весна. Зима прошла почти спокойно. Охота удавалась раз за разом, и голод не успевал впиться в кости. Но весной всё изменилось. Добычи стало меньше, запахи стали рваными и тревожными, а ежедневные погони выматывали так, будто лес нарочно решил проверить их на прочность. Стая голодала не первую неделю. Сил оставалось всё меньше. Вожак всё чаще держался в стороне, тяжело поднимался, дольше молчал. Волчица видела: он сдаётся. Не сразу — медленно, по-животному честно. Но она не сдавалась. День за днём она собирала волков на охоту снова и снова, упрямо, как будто могла перегрызть саму весну, если та мешала им выжить. В тот день удача, казалось, наконец повернулась лицом. Запах крови раненого оленя она почувствовала первой — ещё до того, как солнце полностью появилось над горизонтом. Волчица подняла голову, проверила ветер, поймала направление. Север. Не раздумывая, она взвыла, предупреждая стаю. И бросилась вперёд. Лапы налились жаром от скорости. Воздух рвал лёгкие, но это было приятно. Это было правильно. Вкус мяса уже стоял на языке, и от одного этого чувства становилось легче, сильнее. Голод, который неделями сидел внутри, наконец отступал — хотя бы на шаг. Сбоку бежал белый волк. Ровно, плечом к плечу, как всегда. Позади — молодые волки, в том числе выросшие дети вожака. Сам вожак остался позади. Олень был всё ближе. Его белые пятна мелькали между ещё голыми деревьями, дыхание становилось слышно даже на расстоянии. Белый волк нервно поскуливал от предвкушения. На кону было слишком много. Волчица перепрыгнула очередной ров от талой воды — и вдруг замедлилась. Белый волк обернулся, не понимая, почему она тормозит, когда победа почти в зубах. Он нетерпеливо взвизгнул, приглашая бежать дальше. Но она уже не слышала его. Ветер принёс новый запах, не принадлежащий лесу: аромат дорогого парфюма, безнравственности и легкий шлейф серы. Зверь бы не заметил. Но душа — запертая в волчьей шкуре — заметила сразу. Волчица задрала нос, впитывая этот запах так жадно, будто он был воздухом после удушья. Он был едва ощутимым, но от него отступили даже голод и усталость. Всё, что было важно минуту назад, стало неважным. Она обернулась на стаю. Волки топтались вокруг, недовольно рыча, не понимая, что происходит. Это была её стая. Её лесная семья. Они подчинялись ей, признавали её лидерство. Без неё им снова грозили охотники и голод. Но сейчас она смотрела на них так, будто видела впервые. Запах ускользал. Времени для сомнений не оставалось. Волчица резко рявкнула на стаю, гоня их вперёд — туда, где уходил олень. Молодые волки, нехотя, но послушно двинулись дальше. Белый волк остался. Он смотрел на неё долго. Тяжело. Без злости, но с тем самым молчаливым вопросом, от которого внутри неприятно сжимается. Потом развернулся и исчез за деревьями, догоняя остальных. Волчица втянула воздух ещё раз и сорвалась с места в противоположную сторону — не вглубь леса, а к краю, туда, где пахло человеком и чем-то гораздо хуже. Бежать пришлось быстрее прежнего из-за страха упустить то, что внезапно стало важнее стаи, важнее добычи, важнее выживания. В груди заныло — по-человечески. Предательски. То ли от того, что она только что бросила тех, кто стал ей домом, то ли от тяги к этому до чёртиков знакомому запаху. На кромке леса показалась песчаная дорога, исполосованная следами шин. Она вела к перекрёстку, залитому утренним солнцем, пробивающимся сквозь ветви деревьев. Запах стал сильнее. Настолько сильнее, что сомнений не осталось: его хозяин был совсем близко. Волчица пригнулась и пошла рысью вдоль дороги, прячась за кустами и внимательно осматривая местность. Кроули стоял на пустом перекрёстке где-то в окрестностях Денвера. Холодное раннее утро пробирало до костей, и даже дорогое пальто не спасало от ветра, который гулял по песчаной дороге, будто специально выбирая самые неприятные места. Король Ада ругал своих подчинённых — не вслух, но так, что, будь они рядом, у них бы отвалились уши. Он дал им простое задание. Достать редкие артефакты, нужные для заклинаний. После отказа левиафанов сотрудничать Кроули искал способы защититься от них и уничтожить, и ему нужны были конкретные вещи: кости праведников пятнадцатого века и камень анортозит из небольшого городка на юге Индии. Это было не то, чем стоило заниматься лично, но и доверять это шестёркам было отвратительно. Однако выбор у него был небольшой: мир в очередной раз решил усложнить ему жизнь. Он стоял там уже битый час. Пунктуальность демонов перекрёстка не вызывала сомнений, но остальные относились к любым встречам, будь то свидание с очередной подружкой на один вечер или деловая встреча с самим Королём Ада, одинаково халатно. Кроули мёрз, засунув руки в карманы, и опустил голову на грудь, придумывая, как именно он будет наказывать провинившихся. Ему даже подумалось, что они опаздывают, потому что боятся. Эта мысль пришлась ему по нраву. Самодовольная улыбка на несколько мгновений застыла на его лице. Потом он снова стал хмурым. Страх страхом, но это всё равно не солидно. Если вторая сторона боится — она не должна позволять себе опаздывать. Тем более когда речь идёт о нём. На ум ему пришли Винчестеры, и от этого он поморщился, будто проглотил что-то кислое. Но мысль была раздражающе точной: у братьев хотя бы было то самое упрямое «мужское слово», которое они, как ни странно, выполняли. Демонам же не было свойственно ни держать слово, ни вообще обладать тем набором качеств, которые обычно делают существ хоть немного полезными. Окрестности были унылыми и невыразительными. Никакой красоты, никакой романтики — да и Кроули всё равно было плевать на природу. Он смотрел куда угодно, но по-настоящему не видел ничего вокруг, потому что раздражение занимало всё его внимание. В шагах десяти от него сидела некрупная серо-рыжая волчица. Было видно, что она проделала большое путешествие: грязная шерсть свисала по бокам клочьями, ребра торчали слишком явно, а лапы выглядели ранеными от бесконечных погонь по лесу и неровной земле. Её глаза были удивительно большими и… слишком добрыми для дикого зверя. В шкуре волчицы охотницу Холи он, конечно, не узнал. Проклятие ведьмы спрятало её настоящее нутро почти от всех живых существ. Именно поэтому он был уверен, что девчонка мертва: следов её присутствия в мире живых он не чувствовал уже долгое время. Волчица сидела на перекрёстке почти всё время, что находился там демон, но он не замечал её. Пастельный туман стелился по земле, небеса едва отдавали синевой, и вся эта картина была настолько пустой, что в ней легко было потерять что угодно — даже живое существо. Волчица наконец подала голос — и тут же умолкла. Кроули взглянул на неё недовольно. — Чего брешешь, дура? — бросил он, поднимая голову. На подсознательном уровне ему хотелось выглядеть выгодно перед кем угодно, даже если это «кто угодно» — грязный волк на дороге. Волчица заскулила. — Не могли тебя мои слова задеть, ты ничего не понимаешь, — зло усмехнулся Кроули и отвернул взгляд, уставившись на камень под ногами. Но почти сразу ему пришло в голову, что животные воспринимают интонацию. И не совесть — совести у него не было и быть не могло — но что-то другое, что всё ещё оставалось в нём, заставило снова посмотреть на неё. Волчица была очень худа. — Не обращай внимания, — сказал он ей. — Мой день не задался. Волчица наклонила голову набок, и Кроули показалось, что её глаза стали ещё больше. — Эти джентльмены потеряли всякое уважение к своему начальству, — продолжил он, будто разговаривал не с животным, а с кем-то, кто обязан слушать. — Ты, скорее всего, знаешь о пунктуальности больше этих болванов. Хвост волчицы дёрнулся в сторону и обратно, а спустя пару мгновений начал вилять так, что песок поднимался в воздух и пачкал её шерсть ещё сильнее. «Неужели я похож на идиота?» — нахмурился Кроули. Он стоял и смотрел на зверя, а потом подумал ещё злее: «Надо же, до чего докатился. Говорю с какой-то шавкой…» Он тяжело вздохнул и отвернулся. Волчица тут же подскочила с места и оказалась рядом. — Эй, ты чего?! — Кроули сделал шаг назад. Предостережение было глупым, он понял это почти сразу: что может сделать какая-то шавка Королю Ада? Она не остановилась. Встала на задние лапы прямо перед ним, и их глаза оказались почти на одном уровне. Кроули прищурился и увидел в её больших серо-чёрных глазах собственное отражение. Он не знал, почему это его задело. Не знал, что именно в этом взгляде было не так. Просто понял: это не обычный зверь. Из транса обоих вывели её ослабшие лапы. Волчица потеряла баланс и снова опустилась на все четыре. «Необычная псинка», — пронеслось в голове Кроули. Он помолчал, будто спорил сам с собой, а потом, скрепя сердце, сказал очень тихо: — Хорошая волчица… Хвост тут же начал вилять с новой силой. — Уйми свой пропеллер, — буркнул Кроули, махнув на неё рукой, будто это могло вернуть ему достоинство. Когда демоны наконец приехали с артефактами, волчица никуда не ушла. Она наблюдала из-за пригорка и не смела мешать ему в делах. А как только фургон скрылся за столбом пыли, волчица покинула укрытие и пошла за демоном бодрым шагом. Будь на месте Кроули любое другое существо — оно бы отогнало животное прочь. Но Король Ада был заядлым собачником. Казалось, он понимал, о чём она поскуливает, следуя за ним. Он не мог объяснить даже самому себе, чем его зацепила эта дикая голодная волчица. Возможно, в её глазах отражалось понимание, словно за двумя большими серо-чёрными камушками стояло что-то большее, чем собачья душа.