Мгновения

Вся его жизнь здесь была сплошным сном. Это особенно остро ощущалось, когда он вставал с постели в одно и то же время; когда дежурно улыбался на аудиенциях с особо важными гостями; когда желал Арунасу удачной охоты или спокойной ночи. Он был здесь и не был одновременно. Растворялся в безликости королевской фамилии. Он был безликим здесь, в собственной спальне, когда мягкая тьма скрадывала его очертания, а высокое кресло прятало в себе с головой. Она обожала эти кресла. Чувствовала себя в безопасности. Нигде нельзя быть в безопасности, если не можешь постоять за себя. А она не могла. Не могла, потому что была слишком слабой. Тонкой. Порой Гантарасу казалось, что на неё достаточно дунуть, чтобы она сломалась с жалобным хрустом. Он лениво перевёл взгляд на трюмо. Тонкая женская талия терялась под белой сорочкой, и где-то там, в колеблющемся огоньке свечи зеркало отражало бледное лицо. Он даже с закрытыми глазами мог сказать, что эта женщина наверняка немного хмурилась, разомкнув бескровные губы — она всегда расчёсывалась с таким выражением лица. Даже с закрытыми глазами он мог описать её черты… до последней веснушки. Толстый ковёр заглушил шаги. Гантарас положил руки на талию и жадно вдохнул аромат волос. — Вы меня напугали, ваше высочество, — прошептала она и отложила гребень. — Я всегда был для тебя высочеством. Ему казалось, она нарочно поднимает его на смех. Высочество — но ничего больше. Никогда. Постоянно на вторых ролях. После неё. — Я тебе не позволю. Медленно, наслаждаясь каждым моментом, он накрутил волосы на руку и потянул вниз. Острый подбородок вздёрнулся, подрагивая. Большие глаза обречённо закрылись. Этими глазами она смотрела на него едва ли не насмешливо, когда Арунас провёл на подпись договор на составленных исключительно им условиях. По крайней мере, он так заверял. Но эта ведьма — Гантарас был уверен — приложила руку. Пальцы плотно обхватили беззащитную шею. Это стоило сделать давным-давно, когда она ещё не прочувствовала свою власть над королём. Она напрашивалась одним своим существованием. Тонкая ткань резко скользнула вверх, оголяя бёдра. Гантарас с силой надавил на спину, заставляя опереться о трюмо. Теперь они играли на его условиях. Высочество он или нет — но она была обязана запомнить своё место перед мужчиной. Она вскрикнула от первого грубого толчка, и он снова потянул её за волосы. Послышался ещё один возглас — громче и отчётливее предыдущего. Гантарас довольно улыбнулся. Ему хотелось её слышать. Её голос преследовал его во снах и дворцовых коридорах. Он настиг её, чтобы избавиться от миража. — Пожалуйста, — выдохнула она, прогнувшись, — мне больно. Он просил. Он просил её не вмешиваться в государственные дела, в которых она не разбиралась. В его дела. Она упрямо игнорировала его просьбы. За всё приходится платить. Она платила ему жалобными стонами и теплом стройного тела. Тела, которое ничуть не изуродовали тяжёлые роды. Гантарас стиснул зубы от одной мысли об этом. Если бы всё сложилось иначе, Юрате могла бы выносить его ребёнка. Действительно ли он хотел этого? Он не знал. Но мысли об этом будоражили. Она была образцом королевы — красивая, умная, так покорно воспринимавшая волю мужа, родившая ему наследника. Её молчаливая податливость привлекала. Сейчас он просто пользовался тем, что не досталось ему по чистой случайности — в отместку за то, что она осмелилась выступить против него. Своевольная королева всецело зависела от его воли. Он склонился над ней в предвкушении. Сильнее, чем отомстить за все её попытки вмешаться в управление королевством, ему хотелось только одного. С громким выдохом он излился в Юрате, чуть ли не кожей чувствуя её унижение. Он не был королём — но поступал с ней по праву короля. Её требовалось поставить на место, и он это сделал. В уютной темноте раздался неуверенный всхлип. Тростинка сломалась. Как он и говорил.