Маленький принц

Я навсегда твою мечту запомню, Ее изгибы тонких плеч

- Ты спишь, Чонгук? – приглушенный шепот разносится по пространству полупустой комнаты, а затем растворяется в тяжелом выдохе из еле приоткрытых губ и темноте. Сонный взгляд впечатан в идеальную поверхность белой стены. Приклеен к ней, кажется, навсегда. От этого страшно, но уже наплевать. В нем нет сил, чтобы ответить на поставленный вопрос, чтобы подать признаки жизни и вообще, чтобы жить дальше. Кажется, учебное заведение при интернате настроено только на то, чтобы выбить из всех учеников все их силы, выжать, словно в соковыжималке до самых сухих волокон. И через пару лет он поймет, что не кажется. Но сейчас он пытается унять гул в ушах из-за носящихся со скоростью света расплывчатых формул производных сложной функции и кинетической энергии космического тела. Символы, буквы, обозначения – все путается в его расплавленных извилинах и пачкает своей вязкой непонятной кашицей забитые до отказа стенки черепной коробки. Он понимает, что голова разрывается на маленькие осколки. Он не может не обращать на это внимание, как советуют психолог на занятиях по «подавлению генов далеких предков». Не может отвлечься и подумать о чем-то вроде космического пространство, которое они сейчас изучают, просто потому что уже тошнит от этих бессмысленных цифр и названий изученных астероидов. - Тебе хорошо, ты спишь… - вновь одним выстрелом вылетает в пустоту и застоявшийся промозглый воздух комнаты фраза, которая почему-то чем-то наполнена. Чонгука начинает трясти. Его чертовски бесит, что к этой жижице из расплавленных остатков его мозга приплетается высокий надломленный голосок странного соседа. Этот голос огромной поварешкой, казалось, перемешивает все органы внутри Чона, потому что от его изгибов становилось невыносимо тепло. Даже в интернатской холодной ночи пробуждался какой-то огонек, когда этот голос что-то говорил. Бесит. Так быть не должно. Чонгук не должен ничего чувствовать. Идеален тот сосуд, что пуст. - А я не могу уснуть. Все не могу перестать думать о том, какое мы сегодня проходили здоровское произведение на литературе древней. У тебя еще нет этого урока, я знаю, твой ум, как говорят они, еще не сформирован. Древняя литература может неблагоприятно повлиять на тебя. Горькая усмешка застывает на губах. Чонгук ее наизусть знает. Он почти чувствует на кончике языка привкус засахаренного меда с каплей дегтя. И от этого в груди что-то неизменно сдвигается и шевелится. Он чувствует, как медленно начинает проворачиваться то, что существовать, в идеале, вообще не должно. То, что, казалось, умерло сегодня на третьем уроке профильной математики и развеялось прахом вместе с его улыбкой и радужными мыслями. Чонгук вздыхает тяжело, понимая, что он ненавидит себя. Все что неидеально вызывает в нем отрешение и неприязнь. А он далеко не идеален, если позволяет себе проснуться, несмотря на усталость, и начать прислушиваться к тому, что такого рассказывает этот странный парнишка, который всего лишь на два года старше, но, кажется, будто из другой эпохи. Он слышит на соседней кровати какое-то шевеление. Слышит, как мальчишка принимает вертикальное положение на жестком матрасе, а затем странный металлический лязг. Кажется, словно чем-то таким же металлическим ударили по прутьям на спинке кровати. Спустя мгновение сонный мозг Чона, собранный в кучку огромными усилиями, наконец-то вспоминает, что у парня есть серебряный тоненький браслет с тремя красными бусинками на нем и изящное кольцо из белого золота с рубином в центре. «Осталось от семьи» - отмахнулся парнишка, когда Чонгук «незаинтересованно» спросил, но это ему ничего не дало. Он не знает, что такое семья. - Холодно. – тихо шепчет парень, тянет на себя тонкое одеяло и укутывается в него. Почему-то Чонгуку не составляет труда представить себе эту картинку. Красочно. Ярко. Как будто он уже видел это или хоть раз рисовал. И Чон с ним чертовски согласен, потому подтягивает на плечи чуть съехавший плед. Чонгук знает, что ему сейчас намного теплее, чем соседу, потому что он младше, потому что младшеньким всегда выделяет более мягкое постельное белье и кровати, ведь они еще не совсем окрепли. Им еще нужно согреваться. А вот взрослые люди уже не должны обращать внимания на неблагоприятные условия. Им должно быть совершенно наплевать. Он чувствует внутри странное желание проснуться, поделиться своим теплом или отдать этот чертов плед, потому что знает, что Тэхён мерзнет куда сильнее, чем он сам, но почему-то лежит. Почему-то заставляет себя лежать и не думать об этом. Наверное, потому что все еще пытается убедить себя в надобности этой никчемной идеальности. - И эти металлические прутья… Эти белые ровные стены. Эти пустые окна с серой стеной за ними. Эти белые матовые тумбочки. Эти идеально параллельные столы для учебы. Ты замечал, что даже положение ламп на них вымерено по линейке? Нет? А я вот заметил совсем недавно, пока слонялся тут без дела, а ты был на учебе. Чонгук не думает. Он правда старается. Но нихрена не получается, потому что он чувствует сквозящую в голосе парня обиду, некую тоску и чертово разочарование во всем. Он знает, что значат эти слова. Он ни раз испытывал их сам, но каждый раз старался подавить, потому что это «нежелательно» и совсем не «эволюционно-хорошо». И он чертовски понимает, что пытается сказать этими отрывистыми предложениями высокий мутный голос, до чего пытается достучаться, но Чон делает вид, что просто оглох. И это действительно так. Он начал глохнуть в этом году. - Это все удручающе действует. Меня так чертовски бесит, что все здесь слепы, немы и глухи. Меня чертовски бесит, что даже те, кто еще не слеп и не глух, делают вид, что как раз-таки очень слепы и глухи. Как будто это их красит, как будто это делает их лучше, - медленно закипает парень, дергает один из металлических прутов с силой, но он, конечно же, не поддается, - Это нихрена не красит. Чонгук теряется. Он не знает, что именно он должен понять из этого всего, а взгляд по-прежнему приклеен к белой поверхности стены. Он теряется в собственных мыслях, потому что всю жизнь учителя и няньки вбивали ему то, что он не должен ничего чувствовать, что только так он станет идеальным гражданином своего государства, что только этим путем он освободится и отчистится от генов предков, и тогда будет готов дать хорошее потомство… а Тэхён одним своим нездоровым ночным бредом рушит это все. Он скидывает с полок Чонгука все установленные по строгому алфавитному порядку мысли и уложенные аккуратно в стопочки рукописные учения о современности. Он разбивает к чертям собачьим устои, которые в него пытались заложить годами, одним неверным рывком. И Чонгук почему-то не сожалеет. Чонгуку почему-то нравится. - Сегодня в произведении был персонаж. У него не было имени, не было фамилии. У него не было ничего. Но его называют «Мечтатель», - вдруг после долгого молчания и тяжелых всхлипов начинает рассказывать Тэхён. Чонгук сжимается весь в точку, потому что слышит эту дрожь в голосе. Воображение услужливо рисует картину теплых голубых глаз, что стали еще ярче от соленых горячих слезинок, и чуть подрагивающие тонкие губы. Он понимает, что не хочет этого видеть. И теряется еще сильнее. Он не понимает, почему его беспокоят чужие слезы. И не понимает, почему они вообще должны его беспокоить, раз он чувствует себя так блядски паршиво от того, что он ничего не делает, чтобы это прекратить. Чонгук продолжает лежать смирно, вытянувшись в струну. Он продолжает лишь вслушиваться в красивый голос, что почему-то стал сейчас на целый тон ниже. Ломающийся голос подростка – невероятно милая вещь, которая всегда стайками мурашек расходилась где-то под тонкой песочной кожей, стремительно сбегающихся под ребра, в самое сердце. - Наверное, ты не знаешь, что такое «мечта». Знаешь, мечта… это то самое светлое, самое сокровенное желание где-то внутри тебя. Это то, без чего ты не можешь быть по истине счастлив, не можешь испытывать чувства в полную их силу. Знаешь, без мечты жить никак нельзя. Он весь мурашками покрывается от этой явной улыбки на губах. Он не видит ее, но чувствует своим затылком. Почти всем телом чувствует. Наверное, каждой своей клеточкой и микрочастицей. Чонгук удивлен, ведь невозможно улыбаться этой глупой квадратной улыбкой даже в тот момент, когда щеки заливают жгучие слезы, когда разочарование комком подступает к горлу, душит. Он не испытывал, но знает, что чертовски невозможно. И Тэхён для него именно в этот момент становится символом чего-то нереального, неземного. Невозможного. - Нам преподнесли «Мечтателя» как слабого человека. Нам объяснили, что он не добился ничего в своей жизни лишь потому, что умел только грезить о будущем и не занимался решением проблем в настоящем, - переходит на шепот Тэхён, наверное, чтобы не разбудить соседа, и перебирает тонкими пальцами браслет на запястье, - Но это неправильно. Может и нужно заниматься преодолением жизненных трудностей, но зачем это делать, если нет мечты? Зачем перешагивать, порой, через самого себя, если не для мечты о светлом будущем? Я не понимаю, Чонгук. И Чонгук не понимает тоже. Он не понимает ровным счетом ничего. Ни того, что пытается ему рассказать Ким, ни его сменяющегося со скоростью света настроения, что скачет между безвозвратным разочарованием во всем окружающем и светлой верой в будущие изменения, ни даже самого себя. Потому что сейчас на его губах улыбка. Настоящая такая, не приторная ничуть, с привкусом весенней росы, свидетельствующей об обновлении всего живого. - Но я верю. Знаешь, Чонгук, верю… когда-нибудь все изменится. Честно. А Чонгук не верит. Он наконец-то засыпает, закрыв свои бездонные черные глаза, что покраснели от долгого просмотра бесполезной белизны. И пускай он знает, что завтра с утра будет та же физика, чертова астрономия и целых три математики, что завтра настанет точно такой же день с холодным идеальными стенами, что завтра одинаковые безразличные глаза не наполнятся ничем важным даже у него самого… Дышать ему почему-то легче.

***

Я не думал, что бывает такое, это как будто видеть стертое. Ты не то что задеваешь за живое, ты оживляешь во мне мертвое

Он никогда не любил осень. Смена времен года для него была совершенно обычным явлением, не стоящим даже малейшего отвлечения его внимания, которое, кстати, дорого стоит. Но блядские проливные дожди, что тарабанят по металлической крыше интерната миллионами маленьких звонких барабанов, и голые деревья нагоняли на него странную апатию. Он и в лучшие времена не был полон энтузиазма делать что-то, а в осенние промозглые будни даже не имел возможности оторвать себя от кровати без приложения каких-то усилий. Он просто не мог заставить себя подняться, пока не вспоминал, что его ждет чертов профессор математики, что его ждет новая порций знаний и цифр, и обязательно инструкции на физике. И только после этого он мог с полной уверенностью сказать, что готов прожить еще один день. Просто потому что с каждым днем он на один шаг ближе к тому, чтобы стать идеальным гражданином своего государства, чтобы внести в это государство что-нибудь новое и полезное. А для этого нужно всего лишь заглушить самого себя, что не является какой-то масштабной проблемой. Каждодневно Чонгук только тем и занимается, что приглушает собственные чувства, желания и эмоции. Он не обращает внимание на щиплющую внутри радость от очередной высокой оценки за тест, на колючую тревогу за своего соседа по комнате, который стал отчего-то слишком молчаливым и потерянным, на собственное отвращение к себе из-за этой приглушенности. Замкнутый круг, из которого не выбраться. Но осень он ненавидел не только из-за пасмурной погоды и неутешительного вида за окном, что и в самые лучшие времена не отличался красочностью. Он ненавидел ее буквально, блять, за все. За грязь, слякоть и постоянный ветер, что ночами гуляет по углам комнаты. За холод, что непредсказуемо резко сменяется на тепло. За чертово отопление в их крыле интерната, куда он переехал в этом году. Даже за то, что она заставляет его испытывать хоть что-то, в принципе. И сейчас, свернувшись клубком на новой непривычной кровати, он вновь чувствует, как по позвоночнику медленно поднимается тягучая желчь и ненависть ко всему, что его окружает. Эта блядская белая тумбочка, что теперь на один шкафчик больше, оттого непривычная, эта сраная кровать, матрас которой завидно обнищал по сравнению с тем, что был у него в младшем корпусе, этот чертов Тэхён, что вновь сидит напротив спустя долгое время проживания с кем попало. И эти его чертовы глубокие голубые глаза, что с возрастом стали еще теплее. Чонгук знал, что Ким уже два года обитает в этом корпусе, где все подстроено под «подростковый возраст», знал, что он уже должен был забыть своего соседа, потому что сам начал подзабывать его серебристые кудряшки и тонкие изящные изгибы губ, но не догадывался, что судьба может снова свести их вместе, забросив в одну комнату. И он чертовски не мог понять, почему этот странный Тэхён так обрадовался его появлению с вещами на пороге. Почему он вообще не перестал отображать все эти эмоции на своем лице, ведь, казалось бы, взрослый человек, нужно уже позабыть о своих детских причудах. Все было странно, что было хоть как-то связано с именем Ким Тэхён. Он сидел сейчас напротив, поджав ноги под себя, укутавшись в тоненькое одеяло, что и одеялом-то назвать сложно. Так, обычная простыня с подшерстком. И на том спасибо! Ведь в их корпусе, как оказывается, дают отопление гораздо позже, чем в младшем, видите ли, не хватает энергии на полное обеспечение сразу всего помещения. Он был чертовски красивым, даже несмотря на то, что болел и всеми собственными силами боролся с чертовой простудой. Чон не узнал бы его, если бы не эти яркие огромные радужки глаз, что скрывают за собой целый неизвестный мир, вселенную, галактику… ведь Ким изменился. Его тонкие плечи стали широкими, мужественными и невероятно красивыми. Его детские щеки сменились ярко-выраженными юношескими скулами. Его ломающийся голос стал приглушенно-бархатистым, приятным на ощупь. И Чон готов поклясться, что в тот момент готов был слушать вечно это его: «Чонгук?», что произнесено с легким неверием и искренним удивлением. Теплым таким, под кости пробирающимся. - Может тебе к медсестре сходить? – не выдержав, спросил Чонгук, когда Ким в очередной раз зашелся в приступе кашля и болезненно свел брови. Он был слишком беспомощным и беззащитным, чтобы оставить его одного. Чон не простил бы себе, если бы промолчал. Но Ким лишь качает головой, натягивает рукава темно-зеленой кофты пониже, скрывая свой браслет с тремя красными бусинами и кольцо, что теперь было не на указательном пальце, а на безымянном, и приоткрывает чуть опухшие и покрасневшие, но отчего-то счастливые глаза. Он смотрит пронзительно, непозволительно долго, отчего у Чонгука поджилки трясутся, и взгляда своего не отводит, как будто обдумывает что-то. Он, кажется, изучает незаметно. Скользит невесомо по чонгуковым изгибам, отчего тому дурно становится, отчего ему голову кружит, но он этого не замечает. Смахивает на колоссальную усталость и перенапряжение, на чертов холод и гудящий за ставнями окна ветер. Просто на что угодно, ведь он чувствовать явно не может. - Холодно, правда? – вдруг спрашивает он своим голосом глубоким слишком тихо. Чонгуку приходится вынырнуть из своего одеяла, чтобы услышать то, что ему говорят, и он этому обстоятельству чертовски не рад, но ничего не поделаешь. Кажется, так нужно. - Уж точно не тепло, - огрызается Чон быстрее, чем успевает сдержать свою неоправданную агрессию. Ему жутко неловко, что-то внутри начинает обгладывать его внутренние органы, когда глаза напротив сбегают куда-то в сторону окна и медленно закрываются. Тэхён сидит молча, неподвижно. В какой-то момент Чонгуку кажется, что он впал в кому или какое-то состояние транса, потому что невозможно так долго не дышать и не подавать признаков жизни, будучи абсолютно здоровым человеком в собственном теле. Он приподнимается на локтях, моментально мурашками покрывается из-за того, что приподнялся с кровати, но продолжает вглядываться в точеный силуэт подростка, что сидит и дышит через раз. - Тэхён? Все нормально? Может и правда… - он не успевает договорить. - Ты умеешь злиться, - перебивает его Тэхён, возвращая свой взгляд на место. Чонгуку бы показалось это действие ленивым, если бы не пунцовые щеки, что явно свидетельствуют о температуре. Но Чон теряется. Он не понимает, в чем суть высказанного предложения ровно до того момента, пока не вспоминает свою предыдущую реплику. И действительно, оказывается, он умеет злиться. Оказывается, что в нем еще остались эти чертовы гены, что не перекрылись в нем даже с годами. Оказывается, он не настолько пуст, насколько сам себя считал пустым. А затем осознание с головой накрывает, в груди поднимается странный страх, что тут же укладывается слоями спокойствия. Рядом с Тэхёном все не так. Чонгуку по-прежнему нравится. - Бывает, - лишь выдает Чонгук, тоже усаживаясь на кровати и поджимая ноги, сворачиваясь в клубочек, - Думаю, все хоть иногда да проявляют какую-то эмоцию до выпуска из интерната. Гены предков все еще есть в нас, это неизменно. Ким только кивает отрешенно, но пристального взгляда от Чонгука не отрывает. - И что… нет способа согреться тут? – неожиданно для самого себя интересуется Чон, за что тут же готов въехать себе с разворота по челюсти. Потому что какого хера, Чонгук, ты, черт тебя дери, как-то жил два года в полном спокойствии и умиротворении без чувств, а тут за секунду все рушишь? Просто неповторимый, сука, кретин. Тэхён только плечом ведет неоднозначно, слезает медленно со своей постели и еле успевает схватиться за поручень кровати. Кажется, его ведет от температуры, но он по-прежнему продолжает делать вид, что все хорошо. У Чонгука от его писка и последующего «все хорошо» волосы дыбом встают, и он определенно точно понимает, что за секунду успел испытать самый жуткий страх, что приходился на его жизнь когда-либо вообще. - Ты к медсестре? Скажи, что да. – почти умоляюще просит Чон, но сдается, когда видит, что Тэхён направляется совсем не к двери, а к его постели с собственным пледом, - Что ты творишь… Но Ким не отвечает. Он дышит тяжело, хрипло и сбивчиво. Он выглядит как подбитая и в дождь выброшенная на улицу собачонка. Он весь соткан из маленьких лучиков света, что несмотря на тучи сейчас согревают Чонгука теплой улыбкой, играющей на губах. Тэхён сбрасывает с ног свои тапочки, оставаясь в длинных носках с каким-то глупым рисунком овечек, заползает на его кровать, что чуть проседает под весом двух тел, и накидывает на плечи Чонгук одеяло. Чон притаился, не смея даже дышать лишний раз. Он все выжидал, что именно дальше сделает Ким, потому что чертовски страшно. Чонгук чувствует себя загнанной в угол зверушкой, которую медленно, но верно готовят к съедению. Потому что иначе расценить эту улыбку, прячущуюся в уголках расслабленных губ Кима он не мог. Тэхён по-прежнему молчит слишком тяжело, дышит, словно на последнем издыхании, но все-таки усаживается вплотную к Чонгуку и закидывает другую часть своего огромного пледа на свое плечо. Он укрывает их озябшие ноги вторым, чонгуковым, одеялом, подворачивая края, чтобы противный по углам гуляющий ветер не лизал своими языками промерзшие и без того ступни. - Что ты… - Ты же спросил, нет ли тут способа согреться. Умоляю, не тупи, Чонгук. – огрызается в этот раз Ким. И Чонгук его чертовски понимает. Потому что в таком состоянии находиться на морозе, а затем при попытке согреть и себя, и своего соседа столкнуться с неоправданным страхом и непониманием пиздец трудно. И это даже слабо сказано. Это пиздец как раздражает! Они молчат. Чон корит себя, но невольно жмется ближе к Тэхёну, к заветному теплу его тела. А он, кажется, тоже чувствует необходимость прижаться еще сильнее, а потому чуть поворачивается боком, позволяет к своей груди широкой прильнуть щекой. Он сжимается в плотный комочек весь, когда позволяет себе переплести ноги с чонгуковыми под пледом, а щеки краснеют еще больше. Чонгук не знает, что такое смущение, но он его, черт подери, ощущает вторым и четвертым шейным позвонком, куда легкими порывами доносится сбитое дыхание Кима. Он это смущение и неловкость на двоих с Тэхёном разделяет, потому что тот тоже как-то заметно стих, но лишь на мгновение. - Ты знаешь, кто такой Антуан Де Сент-Экзюпери? – вдруг спрашивает хён, а его голос становится смешным и высоким из-за хрипа. Чонгук еле сдерживает смех, за что получает легкий тычок в бок. Он старается не обращать внимания на навязчивую мысль о том, что все это – просто в корне неправильно, что всего этого не должно быть, что все это, блять, вообще-то наказуемо в стенах прилежного государственного интерната, и если кто-нибудь когда-нибудь об этом узнает, у них будет жестокие проблемы. - Очередной писатель, да? – с мольбой в голосе спрашивает Чон, даже не замечая, как медленно расслабляется от тепла чужой грудной клетки. - Очередной! – с вызовом слишком громко говорит Ким, а его голос снова становится высоким, - Ты что, не читал на древней литературе его произведение «Маленький принц»? А после следует борьба постоянных смешков Чонгука и тонких обид Тэхёна, что проходят после первого же взволнованного чонгукова «эй» и теплого взгляда. Чон не знает, что именно в нем меняет этот парнишка, но определенно точно уверен, что ему это нравится. Его это пугает. Но ему это нравится. Он не замечает, как сам заинтересовывается в том, что читает ему Тэхён. В его расслабленный мозг медленно проникаются отдельные слова, что собираются в чертовски правильные фразы, которые он не понимает, но чувствует их важность. Чонгук опечален тем, что не слушал с самого начала, потому что теперь, когда Ким начал рассказывать более эмоционально, справившись со своим приступом кашля, сказка кажется ему чем-то очень важным и нужным. Хоть и чертовски глупой. - Постой, правда? – сонно переспрашивает Чонгук, с огромными усилиями отрывая свою щеку от груди Тэхёна, - Он нарисовал слона, которого проглотил удав, и ожидал, что это кто-нибудь поймет? Но ведь это правда похоже на шляпу. Причем-таки, просто пиздец неровную. Парнишка смеется коротко, тихо, чтобы никто не услышал и не вошел к ним в их маленькое убежище, что совершенно другими красками окрашено, нежели там, за стеклянной дверью, подмороженной от постоянного ветра по углам гуляющего. Чонгук боится, что кто-нибудь узнает его с другой стороны, неправильной и пугающей. Что когда-нибудь кто-нибудь кроме Тэхёна увидит в нем это проявление генов далеких предков, от которых их так старательно пытаются отчистить. Чонгуку страшно, что его отправят на «интенсивную чистку», откуда уже никто не возвращается как прежде. Преподаватели часто запугивают их подобным, после чего не только улыбаться, но и думать об улыбке страшно до обморока. А вот этот парень странный с глазами глубокими и яркими, по всей видимости, не боится ничего. Он открыто беседует с учителем древней литературы, обсуждает и спорит, за что постоянно оказывается на директорском ковре. Он часто плачет, показывает, что ему что-то не нравится и никогда не молчит. Он постоянно в зоне риска, потому что люди не привыкли принимать тех, кто борется с системой. И Чонгук порой боится не только за себя, но и за него тоже. Но ради этой улыбки квадратной он готов пройти за весь интернат эту интенсивную чистку. Потому что она будит в нем что-то странное, воздушное и кремовое. И он точно уверен, что ничего подобного он нигде и никогда больше не испытает. - Не, подожди, а что ты имеешь против удава, который съел слона? По-моему, сразу понятно, дурашка, что ребенок так показывает свою отличность от остальных. – чуть обиженно сообщает ему Тэхён в ответ на сонную реплику и продолжает читать с выражением, с расстановкой, наполняя каждое предложение своим особенным смыслом. - А по-моему, чтобы быть понятым, нужно быть как все. – неуверенно говорит Чон, чуть подтягивая к своей ступне ногу Тхёна. Так теплее им обоим. Ким вздыхает тяжело над ухом, качает головой, а затем заходится в очередном приступе вязкого кашля, почти задыхаясь. - Может быть, когда-нибудь ты поймешь, Гуки. Я в это верю, - неопределенно вымолвил Тэ, продолжая читать книжку. Он читал тихо, словно боялся спугнуть какое-то мирное равновесие, возникшее между ними, что сидели непозволительно близко, непозволительно долго питались теплом друг друга, но им было запредельно хорошо. Тэхёну – потому что он наконец-то чувствовал себя нужным и совсем не одиноким, читая про то, как Маленький Принц осознал, что оставил где-то там далеко свою красавицу розу.

«- Знаешь, отчего хороша пустыня? - сказал он. - Где-то в ней скрываются родники... Я был поражен. Вдруг я понял, почему таинственно лучится песок. Когда-то, маленьким мальчиком, я жил в старом-престаром доме - рассказывали, будто в нем запрятан клад. Разумеется, никто его так и не открыл, а может быть, никто никогда его и не искал. Но из-за него дом был словно заколдован: в сердце своем он скрывал тайну... - Да, - сказал я. - Будь то дом, звезды или пустыня - самое прекрасное в них то, чего не увидишь глазами.»

Тэхён читал с упоением, словно сам наслаждался каждой строчкой, каждым словом в этой строке. Он вновь вернулся к моменту о том, что «Зорко одно лишь сердце, глазами самого главного не увидишь». Он вновь с улыбкой на губах прочел тот момент, и Чонгуку почему-то стало слишком тепло. И это далеко не из-за температуры Кима, которая медленно приходила в норму. Это потому что Тэхён сейчас счастлив. И это делает счастливым Чонгука. Пускай он и не знает, что такое счастье… для него оно – вот эти теплые глаза, струящиеся светом, и серебристые кудряшки, которые пахнут сладкой грушей. Тэхён читал, несмотря на хрипы и своей кашель. Он продолжал рассказывать историю про маленького мальчика с золотистыми волосами, который жил где-то на далекой планете со странным названием, которое нужно только скучным взрослым, ведь они очень любят цифры. Он продолжал с чувством пересказывать главные моменты, томно перелистывать страницы своими тонкими пальцами и читать, читать, читать… Чон медленно проваливался в мир мутных картинок и уже почти не различал сон и реальность. Он лишь слышал отрывки о каких-то пятистах миллионах родников или бубенцов, которые почему-то должны смеяться. Он слышал о беззащитности красавицы-розы и о том, что маленький мальчик почему-то вдруг упал желтой молнией. Чонгук видел на обратной стороне тяжелых грузных век расплывчатые обрывки сказки, отображающие во всей яркости ему происходящие там события. И каждый момент был озвучен глубоким хриплым голосом Тэхёна, что дышал тяжело над самым ухом. Ему стало в один момент тоскливо, ведь последняя страничка перевернулась и прикрылась толстой фиолетовой коркой, а голос Кима стих на какое-то мгновение. И Чонгуку показалось, что он самый несчастный человек на всей этой чертовой планете, потому что он не успел провалиться в сладкий теплый сон, пока имел возможность прижиматься щекой к теплой груди своего Маленького принца. А Тэхён, словно несуществующий ветерок, выскользнул из объятий, оставляя Чонгуку оба одеяла. - Когда-нибудь я тоже подарю кому-нибудь смысл. Когда-нибудь я тоже найду свой в одной из роз на моей планете. И когда-нибудь ты сможешь меня понять, Чонгук. И Чонгук не сомневается, что сможет. Он не знает, снится ли ему этот тонкий шепот, придумывает ли он сам его, находясь в странном состоянии между сном и пугающе-идеальной и холодной реальностью. Но он хочет, чтобы это мгновение длилось вечно. Тэхён своей рукой ухоженной осторожно убирает со лба чонгукова мешающие волоски отросшей челки, смахивает несуществующие частички космической пыли с его щеки и осторожно касается одними тонкими губами его чуть приоткрытых губ. Он позволяет быть себе настоящим с таким же открытым и незащищенным Чоном, у которого и тех чертовых четырех шипов нет, чтобы обороняться. Наверное, потому что думает, что Чонгук давным-давно спит сладким сном. Но Чонгук не спит. Он к чертовой матери умирает из-за этого прикосновения незначительного, который выдирает из его груди задушенный полустон-полуписк, больше похожий на вой. Ему чертовски приятно, но больно. Ему хорошо, но блядски плохо, потому что он знает – это тоже выжмут из него сложными формулами и цифрами «для скучных взрослых», знает, что даже это не наполнит его глаза смыслом, ведь страх намного сильнее того, что будит в нем Ким. И он честно не понимает, как одно легкое прикосновение может сделать с ним это. Ему больно. Потому что даже эти серебристые кудряшки исчезнут с завтрашним рассветом, ведь Тэхёну пора отправляться дальше, в следующее крыло. Ему пора взрослеть, оставляя Чонгука одного на этот блядский мир. Но ему чертовски хорошо, потому что он улыбается в поцелуй, и Тэхён это ловит своими губами. Потому что Тэхён для него всегда будет этим Маленьким Принцем. Неисполненной мечтой. И тем, за кого он в ответе. И даже если его глаза забудут этого странного парнишку. Сердце будет помнить. Ведь только оно зорко. Самого главного глазами не увидишь.