Братик, будешь моим парнем?

*** — Ты какой-то грустный в последнее время — произнес Динх и сел на кровать рядом с брюнетом, что смотрел в окно и не моргал, и так уже два часа — Что с тобой? Тебе тут не нравится? — Нет, все хорошо. Твои родители хорошие люди, спасибо им еще раз, что разрешили тут жить — зеленоглазый опустил голову вниз, скрывая глаза под челкой — Просто мне грустно, почему не знаю. — Если ты из-за этого Чимина так расстраиваешься, то прекращай. Ты же сам его никогда не любил, вспомни, как из-за его безрассудных поступков, тебя бил отец. И так раз за разом… Как на твоем теле появлялись все новые раны, становящиеся все больше и больше. Твоя семья тебя не любит, так отпусти же их и откройся людям, которым ты бесконечно дорог — прошептал он и посмотрел на брюнета, смотря на черные волосы, так красиво переливающиеся при свете полной луны, что озаряла эту темную комнату. — Ты это о ком? Кому я могу быть дорог? — непонимающе спросил Чон и поднял голову. Лицо шатена было близко — Ты чего? — Чонгук, ты мне дорог как никто другой… — Динх взял его за подбородок и приблизил к своему лицу, чуть не соприкасаясь с его губами — Ты для меня словно целый мир, отдельная вселенная. И когда кто-то начинает причинять тебе боль, рушить этот мир… Мне хочеться его уничтожить — парень накрыл губы старшего своими и отстранился — Я никогда не считал тебя своим другом, всегда внутри меня что-то желало большего, обнимать тебя, прикасаться… Этого было мало, я хотел больше. — Я тебя не понимаю — Чон отодвинулся от него, внутри начала нарастать паника — В смысле что-то большее? — Я тебя люблю — шатен улыбнулся и провел своей рукой по щеке старшего, но видя, как тот задрожал от такой новости, печально вздохнул — Понимаю, тебе сейчас это в новинку слышать, тем более от меня. Но ничего, я буду ждать, пока ты мне сам не откроешься — шепнул Динх и слез с кровати, ложась на футон брюнета. «Что это было? Он только что…» — Гук провел пальцами по своим губам, что еще грел отпечаток губ друга и тут же начал яростно их тереть, заставляя кожу краснеть и распухать. Решив, забить на признание Динха, брюнет со смешанными чувствами лег спать, повторяя слова шатена в голове каждую минуту. Парни шли в школу порознь, даже не обмолвились утром словами, желая друг другу «доброе утро», словно два незнакомых человека. Они зашли в класс и сели за парту. Первое что Чон увидел, это пепельные волосы, так резко выделяющиеся на фоне черных макушек одноклассников. Это была прическа его брата. «Он покрасился? Зачем? Почему серый? Мне так нравился тот пастельно-розовый. Хотя, это не мое дело, он всегда делает все, что взбредет в голову» — хмыкнул старший и отвернулся к окну. Парни встали из-за парты и вышли из школы. Все также не разговаривая друг с другом. — Гуки, я… — хотел было начать шатен, но сзади послышался топот ног, и он развернувшись увидел Пака, что бежал к ним со всех ног, тяжело дыша. Младший подбежал к брату и сжал его в объятиях. Динх нахмурился и оторвал его от друга, толкая в сторону — Что ты делаешь? Ты же его бросил! Так и вали на все четыре стороны и отдай его наконец мне — крикнул Динх и со злости ударил его по лицу, давая сильную пощечину — Всегда тебя ненавидел, за то что причинял боль Чонгуку. Ты ничтожество! Брюнет тут же ударил друга кулаком по лицу, от чего он упал на асфальт. — Гуки, ты чего? — шатен широко открыл глаза и схватился рукой за щеку — Зачем ты меня? Я же тебя люб… — Плевал я на твои чувства — резко сказал Чон и сжал кулак — Ты посмел ударить Чимина, а это говорит, что ты ничем не лучше его. Хоть он и доставал меня, заставляя его ненавидеть, это еще не значит, что я не испытываю к нему никаких теплых чувств — Гук нахмурился — Больше ты мне не друг, так что проваливай. За вещами я зайду потом. — Но тебе негде жить! — Да я хоть на помойке буду спать, но больше никогда к тебе не приду — рявкнул зеленоглазый. Шатен поджал губы и сорвавшись с места, убежал в сторону дома, стерая на ходу выступающие слезы. Брюнет фыркнул и повернулся к брату, что тихо смотрел на него, пустым взглядом. Чон подошел к нему и запустил руку в пепельные волосы, они так и показывали, что обозначают холодные чувства и печальные эмоции. — Прости, что он тебя ударил — зеленоглазый потрепал его по голове, надеясь, что Пак улыбнется и обнимет его, но он просто стоял и молчал. Чон грустно улыбнулся и убрал руку — Видно я и правда больше тебе не нужен… Старший отвернулся, но он снова взглянул на брата, что смотрел на него пустыми глазами, и отвернувшись пошел в сторону, даже не зная куда — Думаю, больше нет смысла мне с тобой видеться. Извини, больше не буду мозолить тебе глаза… Чимин догнал брата и взял его за руку развернув к себе. — Чонгук… — в его голосе было столько боли. Пака растоптали, раскрошили, расщепили на мельчайшие атомы. Он морально умер бы. Но его сердце до сих пор бьется. И в этом сердце крепко накрепко засел Чонгук. Именно он не даёт Чимину пасть ещё ниже, хотя кажется уже и не куда. Каждый день внутренний мир Чимина осыпался, рушился, но никто этого не замечал. И вчера последняя маленькая плиточка с огромным грохотом упала прямо на сердце пепельного, чуть ли не раздавливая его. — Ты не дал мне сказать… — каждое слово бросает в дрожь, пускает табун мурашек по коже и заставляет трястись. Голос тихий и безжизненный. Словно души Чимина больше нет. Осталась лишь никому ненужная плоть. — Я не бросал тебя. Я не разлюбил тебя. Я боялся, что накричу на тебя. Я боялся сделать тебе больно, — Чимин говорил так, будто он какая-то кукла и где-то внутри есть чип на который закачаны слова. Он смотрел стеклянным взглядом на Чонгука, стараясь выдержать сталь в голосе, но стекла в глазах треснули и из глаз Чимина полились слезы, скатываясь по щекам и падая на асфальт. Но он все так же смотрел на брата, то ли виноватыми, то ли грустными глазами. — Возможно ты подумал, что не нужен мне из-за моего внешнего вида, голоса, эмоций. Потому что я сломан, Чонгук. Я разрушен. Моё сердце бьется из-за тебя, — та смелость, что минутой ранее читалась в глазах Пака бесследно исчезла. Из глаз позорно покатились слезы, одна за одной. Губы предательски задрожали, ведь голубоглазый старался сдержать слезы. — Я пытался догнать тебя. Люди. Они отталкивали меня все дальше от тебя. Они заживо меня похоронили. Они втоптали меня в землю, даже этого не заметив, — Пак стал дрожать всем телом, нервы сдавали заднюю и хотелось прямо сейчас свалиться на асфальт и желательно больше не проснуться. — А ты ведь тоже ушел. Ты не дал мне высказаться. А я хотел. Хотел бросится тебе в ноги и молить о прощении. Так как мне уже ниже некуда, я так и сделаю. Младший упал на колени, слегка царапая их, но сейчас уже плевать. Он старался. Правда старался быть сильным. Но не сейчас. Не с Чонгуком. Чимин опустил голову вниз, скрывая свои глаза за челкой, его плечи мелко дрожали, а он всхлипывал. — Прости меня. Прости за всю боль, причиненную отцом. Прости за мой вспыльчивый характер. Прости. За то что я кричу на тебя. Потому что я черт подери ревную тебя к Динху. Мне хочется обнять тебя, прижать к себе и не подпускать никого к нам. Сказать, что ты моё и не выслушиваться в поучения других. Прости. Прости даже за мое существование. Из-за меня ты лишился любви родителей. Из-за меня ты лишился друга. Ты всего лишился из-за меня. Прости, — Чимин закрыл глаза, на асфальт стали капать слезы Пака. Он выговорился. Он буквально подтолкнул своё истерзанное тело Чонгуку, чтобы он добил. Он рассказал все. Свои чувства, что утаивал в себе. Он не утаил ничего. Голубоглазый надеялся, что Чонгук не добьёт его. Что прижмёт его к себе и не отпустит больше никогда. Будет заботится. Хотя бы как о брате. Чимин перед ним открыт. Его можно прочитать, как открытую книгу. И брат — единственный, кому он эту книгу доверил. Чонгук стоял и молчал. Он смотрел на парня, что сейчас сидел перед ним на коленях, разбитых в кровь, что истошно рыдал и вымаливал прощение, просто за то, что появился на свет. От его слов стало больно. Да не просто больно, а до жути больно, как если бы его стали резать врачи, пересаживая чужие органы без анестезии и просто голыми руками, стали рвать его внутренности и вытаскивать, кидая в рядом стоящее мусорное ведро. Все эти ужасные вещи говорил человек, потерявший свой смысл жить, он был сломлен, растоптан, унижен. Не его миленький маленький братик, что вечно надоедал ему, показывая свои истинные чувства с помощью касаний к рукам, спине, шее, с помощью ласковых слов, так по доброму звучавших, с помощью тех нежных поцелуев, которыми одаривал каждый день. Но нет, Чонгук специально бил его, ругал, кричал слова ненависти, просто потому, что он никак не мог принять к себе чью-то любовь вот и все. Он был напуган и решил спрятать свое истинное лицо за маской жестокого человека, кому были неприятны чужие прикосновения и теплые слова. Сейчас же эта маска с треском раскололась и обнажила его сущность, полную ласковых, нежных, заботливых, теплых, согревающих и многих других прекрасных чувств, которые он так старательно скрывал ото всех, в том числе и от собственного брата, которого очень сильно любил, глубоко внутри. Он присел на корточки к парню и нежно провел рукой по его щеке, смахивая горькие слезы, что лились нескончаемым потоком. — Ты дурак? — спросил Чон и посмотрел на брата холодным взглядом, от чего у того приступили мурашки по коже — Ты просишь прощения за то, что ты мой брат? За то, что ты родился на свет? За то, что причинял мне боль, говоря слова любви и делая жесты, доказывающими твою любовь? Это глупо — грубым голосом сказал старший, эхом прокатившийся по улице, словно он как судья озвучивал вердикт заключенному, приговаривая к заключению в тюрьме на пожизненный срок — Это поистине слова идиота. Пак широко открыл глаза и улыбнулся дрожащей улыбкой, словно говоря, чего же он мог еще ожидать от своего брата, как не этих жестоких слов. — Вот как… Я понял… — произнес пепельноволосый и поднялся с колен, словно прощаясь и говоря, что он уходит. — Ты ни черта не понял — Чон схватил его за руку и прижал к своему сердцу, что сейчас билось очень быстро, критически быстро, готовое в любой момент просто взять и остановиться — Тебе нет смысла извиняться за то, в чем нет твоей вины. Просишь прощения за насилие со стороны отца? Глупо. Это его вина, а не твоя. Это он решает любить меня или ненавидеть, не ты за него, а он сам. Не смотря на эти многочисленные побои, я все еще продолжаю считать его своим отцом. Просишь прощения за свой характер? Тогда и я прошу прощения за свой — он пожал плечами — Говоришь, ревновал к Динху? Говорил, что он ко мне неровно дышит? Ты оказался прав, он мне признался… Даже поцеловал. Я отказал ему, не потому, что он напоминал мне тебя и это меня злило, а потому, что он был совсем другим, не таким как ты. Был лучший друг, да пропал…значит он не был и таким уж хорошим. Брюнет взял Пака за подбородок и приблизил к своему лицу. — Просишь прощения за причиненную боль? Ты мне ничего не делал, абсолютно ничего плохого, только хорошее, просто я не хотел это принимать, мне было страшно. Это я должен просить прощения, что всегда на тебя кричал, ругал…бил — он опустил глаза — Да, я еще та сволочь — Гук посмотрел на небесно-голубые глаза парня, что были заполнены слезами — Больно видеть такое лицо, мне больше по душе твоя жизнерадостная улыбка и яркий, звенящий как колокольчик голос, говорящий слова любви, которые я сам бы никогда не сказал — старший грустно улыбнулся и опустил голову вниз, скрывая челкой слезу, что сейчас так медленно поползла по его щеке. Чимин вновь задышал полной грудью. Казалось, будто Чонгук бережно собрал его мир обратно, вновь заставляя жить. Вновь заставляя дышать, заставляя снова улыбнутся. Уголки губ, что до этого тянулись вниз, стремительно поползли вверх, возвращая Паку его прежний вид счастливого человека. Глаза тоже заулыбаясь, превращаясь в два полумесяца. Приятное тепло разлилось с головы до пят. — Гук-и! — своим прежним голосом завизжал Пак и повис на шее брата, глядя ему в лицо. Голубоглазый прижался к груди брата, продолжая все так же улыбаться, — Ты знаешь, что возвращаешь меня к жизни? — радостно прошептал Чимин и обхватив рукой щеку брата, чмокнул его в другую. Чимину снова захотелось жить ради Чонгука. Ему захотелось перекрасится обратно в розовый, ведь этот цвет ему и самому не особо нравился. Что самое смешное, ему снова захотелось наряжаться для Чонгука, чтобы соблазнить.