Помощь

Еще история знакомства с Ридом — очередной эпизод из её жизни, которым она не гордилась. Было время, когда она сказала себе: так, хорошо, хватит, ты переспишь с каждым более или менее привлекательным мужиком в этом баре, если это вернет тебе ощущение контроля и ты снова почувствуешь это тело своим. Только своим. Она сломалась на третьем. Первых двоих она при всем желании сейчас бы не вспомнила, а вот третий был болтливым — всё пытался назвать её деткой, пока ковырялся с замком на бра — крючки зацепились за ткань водолазки намертво. Она уже собиралась просто стащить их через голову, но — нет, он не назвал её «Трейси», он снова назвал её деткой, но в шепелявой манере, пока присасывался к её шее, и ей этого оказалось достаточно. За секунду до она поняла, что подступает. Не внезапный оргазм, хотя это чувство, что тебя скручивает единым спазмом, и было слегка на него похоже. Её вырвало прямо на болтливого парня, на себя, на пол. Её вывернуло наизнанку, как выворачивают перчатку. Он назвал ее тупой пьяной сукой, оттолкнул от себя и хлопнул дверью. Она, сползая по стене кабинки, была благодарна, что он наконец-то убрался. После этого она вроде как больше и не пыталась. Гэвин был просто ещё одним чуваком в баре, который по стечению обстоятельств сидел рядом с ней за барной стойкой. Она в какой-то момент скосила глаза и увидела у него на поясе значок и хмыкнула: то ли потому что посчитала идиотом, который светит, чем не нужно, где не нужно, то ли потому что мысль, что копы тоже могут ходить пить туда, куда ходит она, показалась ей забавной. Сейчас она уже не могла бы вспомнить. Она очнулась в тёмном тесном помещении, где воняло потом и мерзким дешевым одеколоном — и вот это она помнила отчётливо. И когда к ней потянулись — заорала. Её ударило по голове, когда она попыталась отползти и поняла, что отползать некуда. — Чего ты орешь, эй, чего ты орешь? Все нормально. Она пнула наугад ногой и рванулась вправо. Справа была дверь. Дверца. Машина. У неё закружилась голова. Её точно порежут на куски. — Норт, Норт, бля! Она не остановилась. Руки, пытающиеся нащупать ручку, не перестали бессмысленно двигаться. — Норт! Господи, блядь, боже, ты угомонишься? Она прохрипела: — Руки. — Что? — Руки убрал, — сглатывать было больно. Сколько она здесь уже? Салон машины еле-еле освещался, и тёмная фигура, перегнувшаяся с водительского сидения, казалась вырезанной из чёрного картона. — Вот убрал. Иссе. — Что? — спросила она тупо. — Убрал. Убрал. — Нет, в смысле… — наплевать, она хотела уйти, это было главным. — Открой дверь. — Зачем? Она заледенела. Это было плохо. Это было очень, очень плохо. Она сказала спокойно: — Потому что я хочу выйти. — Там холодно. Это было так похоже на ту милую рождественскую песню про парня-клофелинщика, что она рассмеялась и смеялась, булькая, пока он, оно, тень с переднего сиденья не спросила: — Что? Норт резко остановилась: — Ничего. Включи свет. Он отодвинулся, щелкнул переключателем, и они оба сощурились и заморгали от света лампочки. У тени была бандитская рожа и шрам на носу, Норт захотелось плакать. Она не становилась слезливой от алкоголя, но иногда такие безвыходные ситуации делали её беспомощной и вялой. Она не сможет убежать. Она не может открыть дверь. Она прожила три года без этого всего, а теперь снова, все снова, все заново… Она не хотела плакать, но испуганному организму было наплевать, и все ещё пытаясь держаться, она почувствовала, как по щекам побежали горячее и влажное. Чувак с бандитской рожей молчал, пока она капала слезами на обивку его машины, а потом отвернулся и сел ровно на водительском сиденье, глядя прямо перед собой. Она услышала щелчок зажигалки и как стекло на окне чуть отъезжает вниз. Из приоткрытого окна действительно потянуло холодом. Но это не имело значения, она, наконец, видела ручку, вцепилась в неё рукой, подергала — дверь не открывалась. — Открой, — голос звучал отвратительно. Она вытерла лицо рукавом и только потом вспомнила про свой сегодняшний вечерний макияж. О да, на куртке остались следы. — Я же сказал, там холодно. Она чуть не заскулила от беспомощности. — Я просто хочу домой. — Скажи адрес — я тебя довезу. Сигнал повышенной опасности в её голове заорал с такой мощностью, что ей показалось, что его услышали все — чувак в машине, люди снаружи, люди в баре. — Нет! — Почему? — Нет! — Ладно, ладно, Иссе. Она сидела окоченевшая, почти не способная пошевелиться и понимала, что сдалась. И что это не имело значения теперь. Она не сможет высадить стекло, а даже если сможет — у неё не получится в него пролезть. — Я могу отвезти тебя к себе. У меня есть диван, он хуевый, но… — Нет! — Что я, по-твоему, должен всю ночь тут простоять? Я так аккумулятор посажу. И мне с утра завтра на работу. — Не моё дело. Голос у неё дрожал. — Иссе, — сказал чувак с бандитской рожей и выдохнул дым в окно. Она могла ударить его по затылку? Она могла ударить его по затылку. Угол был не очень, и руки у неё были ватные, но если она только достаточно постарается… — Ты назвал меня по имени, — ей нужно было выиграть время, может быть, заговорить его получится, пока она найдёт здесь что-нибудь тяжёлое. Огнетушитель? Аптечку? Пустую бутылку? Чувак молчал пару секунд, а потом проговорил: — Черт, тебе и правда надо было остановиться после первых двух бутылок пива. Выходило, что они познакомились в баре, они даже пили вместе, но это ничего для неё тогда не значило — никто не просил его тащить её к себе в машину. — Ты вырубилась. — И что? Он почесал щетинистый подбородок и цокнул языком: — Ну, даже не знаю. Надо было оставить тебя там. — Да. — Что, пойдешь сейчас обратно? Уже, — он поднял руку к глазам, — почти два ночи. — Пойду. — Бар закрыт. — Все равно. — Слушай… — Все равно. — Ты пьяная. Она на секунду даже прислушалась к себе: она пьяная? У неё кружилась голова, и её мутило, но пьяная ли она? — Если ты сейчас сядешь за руль и через сто метров въебешься в столб, это будет на сорок процентов моя вина. Оно мне не надо. — У меня нет машины. Вау, это было уместно, как это было уместно, давай, расскажи чуваку, с которым ты сегодня познакомилась в баре, о себе и побольше. — Тем более. Он выкинул бычок в окно и поднял стекло до щелчка. В салоне теперь воняло дымом, но самое странное, что Норт этот запах успокаивал. — Устраивайся там поудобнее, потому что если мы никуда не едем, то мы остаёмся здесь. — Иди нахуй, — пробормотала Норт. — Отличная благодарность. — Я не просила. — Ага, слишком пьяная была, чтобы просить. — Нормальные люди не тащат к себе в машину малознакомых вырубившихся людей. — Да, нормальные люди оставляют малознакомых вырубившихся людей в барах. В Детройте. Ночью. Вау. Ну да. Норт остановилась и вгляделась в эту мысль. Так и есть, как бы он не иронизировал, но люди так делают. Всегда. Откуда взялся этот такой якобы порядочный? Потому что он-то напирал на свою порядочность. Ей что, попался нормальный полицейский? В Детройте? Норт хотелось смеяться. Ей в бедро впилось что-то колючее и жесткое, она аккуратно потрогала сидение рукой, не отводя глаз от зеркала, чтобы не терять его из вида. Пальцы нащупали крошки. — В этой машине кто-нибудь когда-нибудь убирал? — Не нравится — выметайся. Голос у него был, как у надутого школьника, который курил в своей жизни слишком много сигарет. — Я пытаюсь, — Норт скривилась, глядя в зеркало так, чтобы он точно заметил. Он хмыкнул, и они надолго замолчали. Это были длинные два часа, одни из самых длинных двух часов в её жизни. Её вырубало, она пыталась не дремать, но её вырубало нещадно. В какой-то момент чел попытался выключить свет, но она возмутилась, и он снова щелкнул переключателем. Глаза от света болели, но она не собиралась отключаться в тёмной машине. Ей нужно было ударить его по голове — думала она, привалившись плечом к двери, дверь норовила уплыть, обязательно. Она закрыла глаза на пару секунд, а потом открыла и напоролась на его взгляд. Он снова обернулся к ней всем телом и смотрел прямо. Долго так, интересно, было? Потому что что-то ей подсказывало, что глаза она закрыла-таки не на несколько секунд. Больше всего на свете от этого взгляда, от неожиданности ей захотелось забиться в угол, но она силой удержала себя на месте. — Если ты что-то выкинешь, я тебя убью, — у нее получилось тихо, но он не мог не услышать. Он смотрел серьёзно. Кадык над глубоким вырезом футболки у него легонько двинулся. Ей хотелось схватить его за горло и сжимать изо всех сил. — Я гей, — сказал он, и она смотрела на него пару секунд, как на человека, который рассказывает самые дурацкие в мире шутки. — Ух ты. И? Он пхекнул, по-другому она этот звук не могла назвать никак. — Вот так аутись перед малознакомыми людьми. Она смотрела в его мутно-зеленые глаза над битым-перебитым носом и хотела рассмеяться ему в это самое бандитское лицо, потому что такие дурацкие отмазы на ней не работали. — Ты врешь. — Потрясающе. Ты аутишься, а тебе не верят. — Коп-пидор. — Я попрошу! Он оскорбился? Или это тоже было частью шутки? Он снова полез в карман куртки и снова повернулся к ней, теперь уже с сигаретой, зажатой в уголке рта, и насмешливо отдал честь: — Ещё раз приятно познакомиться, детектив Гэвин Рид, голубой, как небо четвёртого июля. Она облизала пересохшие губы. — Это все очень интересно, но я хочу в туалет.

***

Самой разумной вещью, которую она могла сделать, когда увидела его в том же баре в следующий раз, было притвориться, что они незнакомы. Она не стала. Все вроде как закрутилось с тех пор. Даже странно, как у неё никогда не было проблем с тем, что Гэвин — коп. Что ей было от того, что он коп? Она ничего не сделала, она никого не убила — хотя иногда ей так хотелось убить всех, не только каждого клиента, который был у неё в «Эдеме», не только каждого клиента, который был хоть у кого-нибудь в «Эдеме», — всех. Конечно, никого не стоило в это посвящать. Она ничего не говорила Гэвину упрекающего, пока была трезвая. Но почти наверняка, она говорила ему что-то, когда напивалась. Что-нибудь вроде: где, блядь, где, блядь, вы были все это время, где? Где? «Эдем» прикрыли буквально через несколько месяцев после той маленькой диверсии, которую устроил Иерихон. Но их прикрыли не из-за кучки богатеньких студентов. Хотя они, конечно, все катали и катали — заявления, изобличительные статьи, посты в фейсбуке. Она так и не могла заставить себя посмотреть хоть одно видео из тех, что они засняли в ту ночь в «Эдеме» и выложили от общего твиттерского аккаунта. По-настоящему в полиции всполошились, когда одна из «Трейси» убила клиента, а новость об этом утекла в сеть — разумеется. В здание таки влезли копы и понеслась. Наверное, в «Эдеме» не смогли собрать денег на достаточно большую взятку, потому что в итоге их всех громко и с помпой повязали. Еще через полгода в здании открылась кофейня, но Норт с тех пор ни разу так и не смогла себя заставить пройти по той улице. И всё-таки, до этого, до того, как какого-то мразоту придушили, до того, как эта студентота, с их странным, неправдоподобным идеализмом начали кричать о том, что все неладно в городе Детройт, где копы были? Она в принципе не могла себе представить, сколько нужно снятых с деревьев котят, чтобы перебить для неё тот факт, что местные копы не могут, но, главное, не хотят быть везде одновременно? Всем было наплевать. Гэвин посадил свой чертов аккумулятор тогда, потому что они куковали в машине до шести, и было холодно. Он бросил машину, и они на разных поездах одной и той же подземки разъехались в разные стороны. У них обоих были такие мешки под глазами, что их, наверное, можно было принять за брата и сестру. Это была странная мысль. Легко было посчитать, что тот же Гэвин был проще и понятнее студентов Иерихона. Но это было неправда, они все были чертовски сложные. Время от времени она пыталась бросить пить. Завязать с пабами. И так несколько раз, с переменным успехом. Тот же Гэвин, например, алкоголиком не был, и вообще-то не пил больше, чем следовало бы, а ведь по его бандитской роже было и не сказать. Гэвин, Гэвин, Гэвин, его стало так много в её жизни, что это начинало напрягать. К ним в бар однажды завалился его коллега и стоял над душой, прямой и длинный как шпала, то ли с осуждающим, то ли с безразличным лицом, не двигаясь почти, но внимательными глазами следя за каждым гэвиновым жестом, пока тот усиленно пытался от него отмахаться: сегодня пятница, слышишь? Пятница, блядь, что ж ты такой конченый?! Не хочу я обратно на работу, отъебись! Норт смотрела на этого еще одного копа, стоявшего от нее на расстоянии вытянутой руки, потянись — дотронешься до его форменной рубашки — и думала: во что превратилась ее жизнь? Как её жизнь стала вот этим вот всем? Чтоб с дневаниями и ночевками в «штаб-квартире», со всем Иерихоном и бесконечным потоком людей, которые нуждались и которым нужно было помочь — Маркусом каждый день, Гэвином по вечерам, Хлоей… Иногда Норт звонила Хлое просто посреди ночи. И Хлоя вела себя так, как будто вот это всё: Норт, завернувшаяся в одеяло, дергающаяся в своей темной квартире от каждого шороха, звонок и ни к чему не обязывающие разговоры в два часа ночи — были самой нормальной вещью из всех. Судя по голосу, Хлоя улыбалась ей в трубку — и Норт велась. Хлоя была милой, когда Норт в ней нуждалась, но не подпускала к себе близко — она всегда была рядом и никогда — достаточно. Норт не хотелось сейчас об этом думать. Лучше уже Иерихон. Да. Хлопья на вкус были отвратные. Норт нравилось его название, Иерихона — по крайней мне, студентоте хватило ума не окрестить себя какими-нибудь Приятелями Алфавита, а вместо этого взять себе нормальное, пафосное, библейское название, не имеющее к их работе ни малейшего отношения. Больше того, выяснилось, что ей нравится протестовать. Делать макеты надписей для футболок, которые они печатали, раздавали вместе с листовками и носили сами. Ей нравилось, что она могла выйти на улицу и сказать: я зла — когда она была зла. Она могла сказать: платите за то, что вы делаете. За то, что вы сделали. За то, что сделали другие, потому что вы решили смотреть в сторону. Платите. Сейчас, потом — не важно. Платите. От этого ей как будто дышалось немного легче. Иерихон был похож на клуб по интересам. Кто-нибудь в их маленькой квартирке, где она впервые проснулась якобы новым человеком, обязательно читал, играл, скролил новости на планшете. Неудивительно, что в случае ЧП они и спали здесь, как убитые. А если не здесь и не в своих квартирах — всегда оставалось отделение детройтской полиции. Она засыпала. Она просыпалась. Чуть ныла сердцем, когда улыбалась Хлое, таскала на себе бумажки, нарывалась на драки и спорила с Саймоном — наверное, это было похоже на жизнь. Малявка в супермаркете однажды сказала ей: — Ты за нами следишь, — и Норт долго смотрела на неё сверху вниз, даже не поморщившись, просто смотрела. Что было бы лучше? Если бы малявка оказалась галлюцинацией от недосыпа или осталась реальным ребёнком со странными предъявами? Хоть бы это была не кома. Нет, пусть будет не кома, Норт бы точно не хотелось узнать, что она не за сигаретами и йогуртом пришла в Волмарт, а лежит себе чинно в больничной тряпке на больничных простынях и питается через трубочку. Ты же не воплощаешь моё подавленное чувство вины и обиду на себя-взрослую, я-маленькая, а? Ребёнок был на неё не похож ни разу, но это могло ничегошеньки не значить. Она же изменилась. Каким ребёнком она была? — Прошу прощения? — Ты следишь за нами. — За нами, это за кем? Ребёнок закрыл рот и прихватил зубами губы изнутри, как будто так сильно боялся проговориться. Уже немного поздно, знаешь ли. Ты первая начала. Норт так-то не собиралась нависать, но трудно не нависать над человеком, в котором только половина твоего роста. Холодильники гудели, белые лампы над потолком светили, темноглазый ребёнок смотрел на неё снизу вверх — с таким лицом, как будто хотел её переупрямить. Ну, успехов. — Извините. Они обе вздрогнули и оторвались от игры в гляделки, а Кара, совершенно незнакомая еще Кара, приобняла ребёнка за плечи и снова сказала — не ребёнку, ей: — Прошу прощения. Да, — медленно просигналил Норт её мозг, — я тоже так сказала. Кара была… Кара не была… Кара была ничего особенного — вот что Норт подумала тогда, в первый раз. Блондинка. Невысокая. С тонкими руками-ногами. Лицом. Ладонями. Норт не рассматривала её долго. — Нам пора, — она склонялась над детенышем, как памятник матери и ребёнку, и Норт почти ощутила себя тронутой. Почти. — Ваша дочь, — Норт кивнула на мелкую, мелкая в ответ стрельнула взглядом исподлобья, — считает меня сталкером. — Так и есть! — Элис! Она выглядит как сталкер? — Норт как-то никогда раньше не приходила в голову такая мысль. Кара чуть улыбнулась: — Элис ошиблась. Извините, — глаза у ещё ни капли не знакомой Кары были светлые, на круглом белом лице она… Она выглядела встревоженной, ладно? Не просто «о, мой ребенок доебывается до незнакомых людей в Волмарте» тревожной, а «я не в порядке и сплю меньше, чем стоит» тревожной. Может быть, Норт проецировала, она никогда особенно хорошо не читала людей. Этому её бывшая работа научить не смогла. У неё не было особенных поводов дальше их тормозить, так что она чуть пожала плечами и отвернулась к полке — и потом несколько минут стояла, тупо вперившись перед собой, не понимая, на что смотрит. Яркие упаковки перед глазами, мешанина из цветов — и все. У незнакомой Кары кончики ушей были тонкие и красные на просвет, и Норт почему-то зацепилась за эту деталь. Чёрт его знает, — она подцепила пальцами банку, покрутила в руках: чёрт его знал. Она не то чтобы заинтересовалась, нет, она не заинтересовалась. Норт поставила банку на место и откинула волосы с лица. Не имеет значения, — вот, что она думала.