Помощь

Когда через неделю она стояла под дверью и царапала ногтями пластик облицовки у звонка — это был дешевый квартал, в этом был весь смысл, — она уже не думала обо всем этом: о ребенке, о ещё одной блондинке, о том, что лицо у ещё одной блондинки было, как будто она фейри. День был тяжёлый, а она еле-еле укладывалась в план. Господи, иногда планы у Маркуса были просто… маркусовы. Если бы она не обзавелась совершенно сверхъестественной верой в его искренность, давно бы проверила, не изощренная ли это схема для отмывки денег. Ладно, вера верой, но она проверяла. Насколько смогла. Студентота были совершенно ненастоящими людьми, настоящих таких не бывает. С ними было непросто ещё и потому, что приходилось признаваться себе — даже кучи родительских денег защищают не от всего. Многих из них вот деньги не защитили. Она могла иронизировать над их маленьким кружком сколько угодно, если бы не узнавала — по капле за раз, что они, почти все, хотя бы в чем-то были на неё похожи. Они прошли через некоторое дерьмо. А потом дверь перед ней приоткрылась, насколько позволяла цепочка — и её внутренняя недоверчивая Норт заткнулась. Пары секунд ей не хватило, чтобы все обдумать, но с лихвой хватило, чтобы выпалить: — Я правда за вами не слежу! И они с совсем еще незнакомой Карой обе замерли молча, по разные стороны двери. Маркус хотел, чтобы под видом агитации иерихонцы прошлись по бедному кварталу и рассмотрели, как здесь живут и кому здесь нужна помощь, — и Норт уже успела натереть эта идиотская форменная кепка, слишком узкая на висках. Она стояла и смотрела на белое курносое лицо, по частям проявляющееся в дверном приёме, и ей казалось, что время увязло — и никогда больше не пойдёт быстрее. Так что она переволновалась немного. Жевать сухие хлопья было одной из её худших идей в этой жизни, сродни той, когда она отрезала волосы в средней школе. Кажется, она им нагрубила? Норт тогда изо всех сил пыталась не выдавать чуть что привычную доброжелательную улыбку и, наверное, перестаралась. Они говорили и говорили, и глазастый ребёнок почти протиснулся между дверью и косяком, и смотрел снизу вверх, нахмурившись. В какой-то момент она ткнула незнакомой Каре визитку, и в какой-то момент её позвали из глубины комнаты — квартиры? Норт все не удавалось ненавязчиво заглянуть внутрь, чтобы удостовериться. — Я из некоммерческой организации. Мы осуществляем поддержку… Всем, кому паршиво, и до кого мы можем дотянуться. Этого она, конечно, сказать не могла. – …малоимущим семьям и в целом людям, оказавшимся в тяжелом финансовом положении. Они осуществляли. Это было более, чем неофициально. Так что все правда. Что она бы с радостью заложила посреди Детройта огромную водородную бомбу, потому что это сраное змеиное гнездо, говорить, пожалуй, не стоило. — И психологическую помощь. Да, да, и психологическую помощь тоже, Маркус настаивал, чтобы она встречалась с терапевткой регулярно, но она стала прогуливать сеансы после первого же, на котором каждую минуту проверяла телефон, а в конце концов встала и сказала: нет, извините. Ладно, вряд ли это получилось так связно. Скорее было так: она кинула телефон в сумку, запуталась рукой в волосах, зашвырнула сумку на плечо и, вяло извиняясь, выскочила за дверь. Кара что-то сказала. — А? — губы у неё точно двигались, но для Норт звуки отказывались складываться в слова. — Юридическую помощь вы тоже предоставляете? Не вы, ваша организация… — она действительно была похожа на фейри. А ещё у неё волосы на виске торчали, как будто она только что встала с постели. Странно, это была середина дня. — Да, да, я поняла. Её позвали из глубины квартиры: "Кара" — и она перестала быть незнакомой блондинкой и стала Карой. Она отклонилась от двери, как будто переглядывалась с кем-то внутри. Кара. — Да, — кто у них в квартире ещё кроме них? — В смысле да, предоставляем. — Бесплатно? — Да, конечно. Из глубины квартиры послышались: «Я не думаю, что это хорошая…» — и сердце у Норт упало. Голос был мужской. Дверь приоткрылась, и теперь огромного роста чёрный мужик аккуратно придерживал Кару за плечо своей огромной лапищей, мелкая вжалась лицом ему в ногу. Вот как. Вот оно как. Ей понадобилась пара секунд, чтобы взять себя в руки. Она пробормотала: — Приходите голосовать, важен каждый голос, — и попыталась улыбнуться. Ребёнок все еще смотрел на неё настороженно. Кара тоже смотрела настороженно, когда протянулась за ручкой и двинула запястье на себя. — Если вам нужна юридическая помощь, — зачем-то сказала Норт, глядя ей прямо в глаза, — позвоните, большинство из них — еще студенты, и они тупые идеалисты, но учатся хорошо. Ей захотелось рассмеяться себе в лицо. Ты хочешь, чтобы она позвонила, или нет? О Господи. — Мне они помогли. Кара кинула взгляд на визитку, которую все ещё сжимала в руках, и сдержанно приподняла брови таким очаровательным движением, что у Норт что-то заныло внутри. — «Иерихон»? — Я же говорю: тупые идеалисты. — Норт кивнула: — Хорошего дня. Чтобы дверь не захлопнулась у нее перед лицом, Норт кивнула снова и отвернулась первой. План сам себя не выполнит.

***

Труднее всего было попытаться собрать себя из кусков и воспоминаний. Да, сейчас она не хочет ничего, но когда-то же она чего-то хотела? У неё были привычки. Ей что-то нравилось. До всего этого она же кем-то была? Был период, когда Норт пыталась вспомнить каждую мелочь из своего детства и цеплялась за них, с остервенением — а потом просто перестала. Сколько ни покупай себе йогуртов, которыми её кормили, когда ей было десять, это не вернет время, когда ей было десять. У йогуртов давно сменилась упаковка. Она никогда не станет той Норт, которой была. Сейчас, оглядываясь назад, ей так хотелось все упорядочивать, обобщать: что она думала, к каким выводам пришла. На самом деле, изнутри эти три года были чередой апатии и нервных срывов, попыток найти и удержать что-то, что может считаться её личностью. Трёх лет было мало, чтобы собрать себя по кускам. Она обрастала новыми привычками, новыми традициями. Она решила попытаться, может быть, это поможет. Они даже почти случайно завели с Гэвином одну, традицию то есть (Гэвин, Гэвин, Гэвин) — и да, не только встречаться по вечерам в баре. Он как-то сказал: — Эй, я тут подумал, чего бы нам куда-то не сходить? — и она успела испугаться настолько, что чуть не подала виду. Норт медленно и демонстративно сложила руки на груди — рукав с большой неохотой отклеился от стола — господи, столы здесь хоть иногда протирают? Это было дурацкое начало в маленьком баре. Он долго хмурился. — Чего зря пить, если можно сходить куда-нибудь? Её сердце нырнуло ей куда-то в желудок. Она тупо на него смотрела и ждала, что он объяснится. Это же не подкат? Пожалуйста, пусть это будет не подкат, пожалуйста, пусть он не будет из тех мудаков, которые косят под геев, чтобы втереться в доверие. Он спросил. Пять простых слова: «Как ты относишься к хоккею?»

***

Они даже не опоздали на свой первый матч и пробирались по трибуне со стаканчиками кофе — она пару раз оступилась, но удержалась. Игрок с очень красной полосой поперек формы и в как-будто плохо застегнутом шлеме припал на правую ногу, и она проводила его взглядом. Они сидели высоко. В детстве ей всегда было интересно, как люди сидят в первом ряду, у самого бортика. Им страшно? Гэвин плюхнулся на сиденье, потом встал, достал из кармана джинсов мятую пачку сигарет, расстегнул куртку, сел опять. Быть к людям вплотную, быть к Гэвину вплотную, почти касаться бедром бедра, было тяжело. Она сидела. Фиксировала краем глаза резкие движения справа и слева. Видеть хмурую заросшую рожу Гэвина при дневном свете, не в баре, не ночью, было пиздец странно. Сидение было холодным — и хорошо, что она взяла перчатки. Она медленно сказала: — Я этого не понимаю. Имея в виду, наверное, больше, чем просто хоккей, но хоккей в том числе. Господи, что они тут делали? Она скосила глаза вправо — Гэвин был похож на человека, который ходит на хоккей? Таскает малознакомых женщин на хоккей? Хоть бы он не врал, что гей. Она, как дура, почти стала ему доверять в мелочах. Хоть бы он не оказался просто ещё одним мудаком. В любом случае, если что она готова была бить и бежать, даже с трибун. Даже если в прошлый раз толком ударить и убежать от странных людей с их странными попытками взаимодействовать у неё и не получилось. Получится в этот раз. Стоп. Гэвин что-то говорил. — Это и не нужно понимать. Смысл не в том, чтобы… Ты взяла вискарь? — Да, — Норт оттянула полу куртки. Из кармана отчетливо торчала крышка фляжки. Она немного, но приятно давила на грудь, Норт обдало холодом, и она поплотнее запахнулась опять. Ну что же, ей предстояло пить тёплый вискарь, если она все-таки соберется его пить. — Хорошо. Но дело и не в вискаре. Дело… Я не знаю. Здесь не было уютно — может быть, кто-то ходит болеть, потому что может сродниться с толпой, но Норт уютно не было. От чувака слева разило перегаром. Женщина ниже все время крутила головой. Подростки громко, влажно целовались, хлюпая слюной и причмокивая. Норт хотелось одновременно ранжировать окружающих по степени отвратительности — и рявкнуть. Ей очень хотелось рявкнуть. Поле было белое. Парни с накладными плечами и щитками на ногах тоже были преимущественно белые. От ламп на поле лежали неровные размытые круги. Пахло снегом, но запах был какой-то химический. — Тебе нравится мерзнуть и смотреть, как мужики калечат друг друга, — сказала Норт понимающе. Это, в целом, имело смысл. Кажется, у неё замерзал нос. Она сжала пальцы поплотнее. Все нормально. От панический атаки не отобьешься мыслями о том, что все в порядке, но можно хотя бы попытаться. — Да. Нет. Да. Слушай… — Гэвин замолчал. Они сидели минут десять. Молча, просто отхлебывая из картонных стаканчиков. Она отвлеклась, и особенно громкий щелчок восприняла как фоновый шум. Но трибуны взволновались, как живые, как один странный живой организм. Люди рядом вскочили — она осталась сидеть, её обступила стена из спин. Норт сидела, пока ее косу не задели и больно не дернули — она резко обернулась, горячая от злости, как будто щелкнула переключателем — рядом выше подростки прыгали и обнимались. Она смотрела на них несколько секунд, пока в ушах стучало так легко подбросившее её на ноги. Дети обнимались. Девушка встретилась с Норт глазами, выдохнула: — Извините, — и опять обхватила руками парня, сжала пальцы на его нелепой дутой куртке. Она была в чёрной футболке, с голым горлом. Так она не специально? Норт пялилась на них ещё пару секунд, а потом медленно повернулась и стояла теперь, как будто была частью этой радующейся толпы. Но это же недоразумение. Люди радостно скандировали — она не разобрала слов. Скосила глаза на Гэвина — Гэвин не вскочил, как все, только отхлебнул ещё и высунул голову подальше, чтобы хоть что-то видеть за спиной приплясывающего на месте мужика рядом ниже. Его шея теперь неловко торчала из воротника куртки. Норт села. Придвинулась настолько, насколько позволяло отвращение. Люди вокруг понемногу успокаивались. Это был гол? Она повернула к Гэвину голову и дохнула на него паром изо рта: — Ты собираешься как-то комментировать? Я ни черта не понимаю в хоккее. А то, что он, — она кивнула в сторону динамика, — говорит, похоже на белый шум. Гэвин пожал плечами, и Норт добавила: — Я серьёзно. Люди присаживались. Она никогда не фанатела по спорту, она была чирлидершей в школе, конечно, но она никогда не увлекалась каким-нибудь спортом настолько, чтобы разобраться в его правилах. Может быть?.. Она вдруг подумала: может, ей попытаться заняться чем-то? Одиночным, без людей. Плаваньем? Бегом? Фигурным катанием? Успокойся, Тоня Хардинг, а то купишь себе коньки, и они проваляются не распакованные в прихожей. Люди на поле двигались почти постоянно. Вот двое у ворот, вот ребята с клюшками, вот чуваки в масках серийных убийц. Шайба громко бьётся о дерево. Щелчок. Щелчок. Вжух. Свисток. Гэвин поправил воротник, пошарил в грудном кармане, наконец, сказал: — Смысл не в понимании, — на неё пахнуло запахом от его куртки, ей захотелось отсесть. Пришлось задержать дыхание, хоть и всего на секунду, просто, чтобы успокоиться. Спокойно. — Давно заделался таким просветленным? Гэвин смотрел на поле. Шумно отхлебнул кофе. — Ничего я не заделался. Люди в кино ходят, люди… — он остановился, поморщился, отвернулся к полю, — ну, в сауну ходят, не знаю. Я на хоккей хожу, имею право. Меня успокаивает. Он поежился и стал ещё больше похож на какого-нибудь мусорного грызуна: — Но холодно, блядь. Она могла бы подыграть? Норт решила, что да, могла бы. — И что происходит? — Где? — Сейчас, на поле. — Понятия не имею, я в правилах хоккея ни бум-бум. Она смотрела перед собой пару секунд, пока не выдавила: — Ты шутишь сейчас. — Неа, — он посмотрел на нее и ухмыльнулся, как будто рассказал самую лучшую, самую мерзкую шутку в своей жизни, — серьёзно. Вообще не втыкаю, — и опять отвернулся к полю. Она просидела в совершенно искреннем онемении несколько минут. И спросила его уже потом, когда матч кончился, когда они допили свой кофе и оторвали задницы от сидений, выползли вместе с болельщиками с трибун и затормозились у машины: — Тебя отец водил? Они стояли в переулке, из баков воняло чем-то протухшим, она не курила, но Гэвин курил. Ей это показалось логичным: родители же водят детей смотреть спорт? Наверное? Хоккей достаточно достойный спорт для ребенка мужского пола, чтобы отец таскал его с собой? С другой стороны, Гэвин же не настолько идиот, чтобы ходить на хоккей годами и не запомнить правила. Правда, в последнем Норт была не уверена. — А? — На хоккей тебя отец водил? Гэвин фыркнул: — Неа, мой отец меня никуда не водил, — он скривился, и она про это больше не спрашивала. Вместо этого спросила: — Почему именно «Рэд Вингс»? Гэвин затаптывал бычок и опять пожал плечами: — Они детройтская команда. Все, больше оправданий у меня нет. Это все было настолько странно, что Норт кивнула и только дома поняла, что так и не выпила, когда кинула куртку на кровать, а та звякнула фляжкой. Норт села рядом на пол, рукав куртки сполз и теперь подметал ковер. Это был странный день.