Помощь

***

Саймон не стал ей звонить — хотел увидеть её лицо, что ли, когда она услышит то, что услышит? Он тормознул её в коридоре штаб-квартиры — сегодня была игра, они с Гэвином приплясывали со своими рабочими графиками перед ней всю последнюю неделю, а теперь ещё и рисковали опоздать. — Я тороплюсь. Его никак нельзя было заставить отвалить, когда он хотел тебе что-то сказать, но это не значит, что она не могла попытаться. — Ты можешь обзвонить этих людей? — Я тороплюсь. — Знаешь ли, у этой девушки, которую ты прислала, более чем серьёзное дело. Норт споткнулась. Я? Прислала? Девушку? Она общалась в последнее время с толпой людей, но по делам фонда, чтобы она прислала кого-то нового… Её прошило быстрой мыслью: Кара? Он имеет в виду Кару? — Стой, такую, с короткими волосами. — Да, с похищенным ребёнком и в розыске. Руки у неё похолодели, и она первый раз за сегодня посмотрела на Саймона прямо. Иногда ей хотелось, чтобы в реальной жизни тоже были драматичные затемнения, как в кино. Хотя они, конечно, есть, называются «обмороки». Её первым порывом было позвонить Гэвину. И она расхохоталась от этой мысли вслух: случилось что-то серьёзное, и её первой реакцией было позвонить копу-неудачнику из ДПД. Мужику. Всратому. Боже, она злилась. Саймон обрисовал ситуацию в общих чертах, и ситуация была настолько дежурной, что Норт начало трясти. Безработный хрен, которому едва хватает на квартплату, нанимает уборщицу тире няню для своей несовершеннолетней дочери и пытается бить их обоих. И они терпят — пока больше не могут. Няня тире уборщица берет ребёнка в охапку и бежит, и теперь она преступница. Норт не стала кричать на Саймона. Даже просто в воздух не стала кричать. Она кивнула, пообещала позвонить, снова кивнула и даже добралась до туалетов. После пяти минут в туалете мейк пришлось смыть. Остатки мейка. Она позвонила Гэвину, она села в его вонючую машину, она поехала с ним на игру и она не сказала ему ни слова про Кару. У неё тряслись руки, когда она захлопывала дверцу, и больше всего на свете ей сейчас хотелось оказаться в месте, где нет мужчин. Совсем. Ни одного. Она села на заднее сидение. Чёрт, как же она размякла, чуть не проговорилась: у нас тут ваша пропажа, а у вас, наверное, и ориентировка на неё есть? Господи. Как? Как?! Она нервно посмеивалась, и Гэвин с переднего сиденья смотрел странно. А потом ему позвонили, и он долго, с чувством матерился, резко заворачивая вправо. — Стадион в другом направлении, — сказала Норт, изо всех сил пытаясь не теребить косу. — Сраные… — Гэвин сделал глубокий вдох и замолчал. — Надо заехать в участок. Это недолго. Успеем. Пару секунд она была уверена, что сейчас заорет. Ей нужна машина. Ей нужны деньги. Ей нужно съебать на безлюдный остров, чтобы не видеть больше никогда ни единой человеческой рожи. — Поехали, — сказала Норт вслух и откинулась на спинку. Да, ее день и правда только что стал ещё хуже, хотя казалось бы.

***

Перепалка на пороге участка у них вышла яростной. А потом она сидела, уже внутри, и думала, что это последнее место, где ей сейчас стоило бы быть. — Рид, ты опять таскаешь с собой кого попало? Она окрысилась, Рид отмахнулся: — Ой, иди нахуй. — И Норт: — Сядь, вот здесь посиди. Диванчик был жёстким. — Я скоро. Если что, сделай себе кофе. Попроси Тину, она где-то здесь. Какая Тина? Мне нужно ходить и спрашивать, кто тут Тина? Норт кивнула все равно, потому что горло грозилось закрыться, и сказать что-то связное она не смогла бы. Ей хотелось жечь. Люди сновали туда-сюда, а она пыталась не думать о том, как горит и плавится пластик вот этих вот столиков, вот этих вот дверей, как от высокой температуры трескается и плавится стекло дверей. И линолеум, его бы точно покорежило. Что это за детская комната, где он её оставил? Она пару минут пялилась на фикус в кадке, потом на автомат с кофе, потом на руки. Интересно, как бы горел диван? Потом уже она увидела ориентировку и протянула руку, подтягивая листок из стопки поближе к глазам. На черно-белой фотографии Кара смотрела прямо и пусто, как будто её уже повязали. Она украла ребёнка у мудака, почему ее за это объявили в розыск, а не приставили к какой-нибудь награде? Эта пачка ориентировок отлично подошла бы для растопки. — Коннор! Сука, Коннор! — это точно был Гэвин, с его идиотским голосом, что он орет так сильно, что его слышно сюда? Она опустила взгляд и поняла, что сжала ориентировку в мятую гармошку. Чёрт, может, она и правда держалась хуже, чем ей казалось. Зажигалка хотя бы осталась в другой куртке. Это было хорошо. А то сейчас зажигалка прожгла бы ей карман. — Все в порядке, мэм? Норт не дернулась, нет, она медленно подняла взгляд. Голос принадлежал девушке, девушка была в фуражке. Первобытный мозг некстати прошептал Норт на ухо: все-таки форма — это неплохо. — Да. Спасибо. Я просто жду. Здесь, — она попыталась разжать пальцы на ориентировке, они вдвоём с девушкой смотрели, как она с трудом расслабляет их, разглаживает бумагу на колене. — Я возьму, можно? — Да, — когда девушка говорила, у неё морщилась переносица, и это было вполне себе мило, и это было очень некстати сейчас. — Эти распечатки расклеят в городе и… — Нет, блядь, я не успокоюсь! — Гэвин влетел в комнату. Руки в карманах — как его в таком виде вообще пускают в участок? — кивнул девушке в фуражке, а потом задрал подбородок и скривится чему-то выше. Норт разлепила губы: — Что там? — Местная достопримечательность, — кисло сказал Гэвин, — всё никак не закрасят. Его окликнули. — Да какого ж хуя. Чёрный мужик средних лет хлопнул по дверному косяку: — Марш в мой кабинет. — Да какого ж хуя, — пробормотал Гэвин вполголоса, он оглянулся на Норт почти умоляюще, и почесал заросшую щеку: — пять минут. — Если мы опоздаем… — что? «Я лишу тебя ужина»? Что? — Знаю, знаю. Он вышел. — Надеюсь у вас все в порядке, мэм. — Да, конечно. Девушка в фуражке посмотрела на нее чуть дольше, а потом пошла и сделала им обеим кофе. У них что, перерыв? Люди ходили туда-сюда, делали себе кофе, кто-то, не отрываясь от планшета, чуть не вошёл в стеклянную дверь, кого-то окликнули: «Коннор» — громко, как будто прямо у нее над ухом, и она дернулась. Она сжала зубами бортик картонного стаканчика. Кофе был отвратительный. Парень в гражданском широким шагом обошел столы, забрал у чувака с безразличным лицом документы, легонько улыбнулся и зашагал обратно. Высокий. Ей это не понравилось. Интересно, сколько Конноров может быть в одном участке? Пригоршня точно. Гэвин жаловался на одного Коннора, стоило ему выпить. Да, лучше думать об этом, о Коннорах, чем о том, как хорошо, как славно было бы сжечь здесь все. Коннор, да. Очередной мужик, с которым Гэвин посрался, потому что не смог к нему подкатить. Почему она вообще помнит его пассий? Почему она помнит его не случившихся пассий? Потому что Гэвин так долго, красочно жаловался: на его волосы, его родинки, его ебало, его спокойное, доброжелательное равнодушие, что трудно было хоть какую-то часть из этих непрекращающихся словесных потоков не запомнить. Он просто много об этом болтал. Она держала в руках стаканчик — пить это было невозможно. Она привстала, обошла столики и стала в проходе, прислонившись к косяку бедром. Опенспейс был шумным. Она прошлась глазами по головам и нашла, кажется, нужную темную макушку. Прикинула. Отсюда было трудно сказать и про родинки, и про доброжелательность, но ей захотелось подставить его на роль того, кого Гэвин материл и из-за которого пьяно жаловался, и посмотреть, что получится. То ли твинки сейчас были все на одно лицо, то ли он ей кого-то напоминал — трудно было сказать. Почему тут есть ориентировки на девушку, которая спасла ребёнка, но не на чувака, который бил своего ребёнка? Какого хуя? Какого хуя? Лицо Кары на стыках мятой ориентировки потерлось и побелело. Нет, нет, твинки, Конноры, дурацкие любовные драмы копов-пидоров, думай о них, не думай о том, что заставит тебя… Она опять подняла глаза: то ли тот, то ли не тот Коннор стоял, как бы невзначай привалившись бедром к чужому столу, и слегка нависал над стариком, который за столом сидел. Они во всех смыслах болтали — Норт пялилась пару секунд недоверчиво. О, ради бога. Значит, даже там, где нет подростков, все равно найдется, кому неловко флиртовать у всех на глазах. Старик то и дело отводил глаза и отворачивался, улыбаясь куда-то в сторону, а Коннор так неубедительно прятал взгляд в ресницах, что Норт даже на секунду стало Гэвина жаль. Только на секунду. Если это, конечно, вообще был тот Коннор. Вот ты стоишь и видишь, и теперь знаешь, и понятия не имеешь, что делать с этим знанием. Ради бога, они только что за руки не держались. Они говорили негромко, потом старик рассмеялся утробно и хлопнул парня по плечу — так по-дружески, так, что Коннор даже прикрыл глаза на секунду. По-дружески. — Пошли? — сказали над плечом, она дернулась, больно ударившись о косяк. Гэвин стоял рядом, почесывая шею, такой же мятый и недовольный, как и всегда, может, чуть более мятый, чем обычно — что они там делали в этом кабинете? — а потом проследил за её взглядом и скис. — Пошли. Опаздываем. Гэвин попытался взять её за плечо, и она вывернулась, потому что её не нужно трогать. На стене, выше человеческого роста, над тяжёлым металлическим шкафом кричала красная рукописная надпись: «Гэвин Рид — сосед хуи». Достопримечательность, да. Она не полностью осознала, как они ушли из участка, сели в машину, добрались до места. Матч прошёл странно. Смотреть на мужчин было тяжело до беспомощной, яростной дрожи. Она не могла дождаться, пока матч кончится. Он казался бесконечным. Её то обнимало теплом: Кара спасла девочку (как ее все-таки зовут, мелкую?), когда никто не спас, Кара была ей не мать (самое время этому радоваться) — то снова трясло. Как часто Гэвин представляет, как этот парень, Коннор, вот так ему улыбается, как улыбался этому, годящемуся ему в отцы мужику? Помогает ли это ему — представлять? Как бы Кара могла ей улыбаться, если захотела бы улыбнуться искренне? И каким образом этот Лютер вообще вписывается в уравнение? Гэвин завез её домой — если он что-то и хотел сказать, она не поняла намеков, но вряд ли намеки вообще были, ради бога, — она скинула воняющую его машиной куртку и рухнула на кровать. Всего было слишком много.

***

Ей хотелось увидеть Маркуса и заразиться его доброжелательным спокойствием. Ей не хотелось видеть мужчин — никогда. Идти было тяжело, но она все равно пыталась вытащить Кару из «Эдема», который был наполовину участок и только наполовину «Эдем». Но сколько она ни тянула и ни выводила её, они постоянно оказывались в одном и том же коридоре. Гэвин сидел на полу, раскинув ноги, и говорил, что все зря. Они переступили через него и пошли дальше. Норт тянула, и тянула, и тянула, а потом вдруг увидела чужую ладонь у Кары на запястье, крупную, мужскую, Карино запястье помещалось в ней полностью, и её руки в сравнении казались кукольными. Это значит, пока Норт тянула в одну сторону — их постоянно тянуло в другую? Это потому они не могли выйти? Это был клиент. Она точно знала. У клиента было лицо старика из участка, Норт попыталась вцепиться зубами в его руку, но Гэвин потянул её за волосы и она — она дернулась, ударилась плечом, вскочила на ноги, мокрая от горячих, злых слез и… Где она? Где Кара? Что?.. Чт… Она осела обратно на кровать. День был серый, и свет был серый, в ее квартире (маркусовой) не было ни клиентов, ни Кары, ни Гэвина. Она подтянула ноги к груди и лежала, глядя перед собой, пока будильник не зазвонил. Слёзы были настоящие. В шесть вечера она вышла из своей (маркусовой) квартиры с легким, ни к чему не обязывающим макияжем, на который потратила полтора часа реального времени, в самых тесных своих леггинсах и шапочке — осень всё-таки. Добираться пришлось своим ходом — она ненавидела и не могла себе простить, как сильно она привыкла полагаться на Гэвина и его вонючую машину, и как удобно было на них полагаться. Гэвин не отвечал весь день, а потом, в конце концов, прислал ей смайл и «не скучай», потому что у него сегодня «планы». Его выходные, значит, прошли лучше, чем никак. Она долго думала, чем ответить, а потом написала: «Он красивый. Тот парень. Из участка. Ты понял» — и он успел прочитать их раньше, чем до неё дошло, как они некстати. Чёрт. Иногда она очень, очень медленно соображала. Гэвин ответил почти сразу: «что тебе теперь постарше подавай?» Она секунду пялилась на буквы, а потом яростно зацокала ногтями по экрану: «твой коннор, дебил». А не старик. Она скривилась, вспоминая. Тот старик, с которым этот самый Коннор флиртовал, был… Высокий. Будь ее воля, Норт к мужику такой комплекции никогда бы не подошла. Он ещё и был в её сне. Норт поежилась. Чёрт. Она зависла у дверей бара с открытым мессенджером, как будто с телефонами внутрь не пускали — а потом ее взяли за плечо. Она не закричала — маленькие победы — но рванулась в сторону, уходя от касания на чистом автоматизме, и ударила локтем наугад, не задумываясь. Мужик был твёрдый. Твёрдый и высокий (да откуда вы беретесь), пару секунд он смотрел на свою ладонь, которую держал на весу где-то на уровне ее плеча — там, где она стояла пару секунд назад, пока не отскочила на пару шагов сторону — как будто не понимал, что теперь делать, если на ближайшего человека ее без спроса уже не положить. Потом он, наконец, медленно ее опустил. Норт шумно дышала через нос. Мир вдруг стал очень, очень четкий — она сказала себе: это адреналин, не ведись. — Вы не с детективом, — сказал мужик без выражения, глядя на неё сверху вниз. Он был худой, белый и высокий, одна прядь выбивалась у него из аккуратной прически, и Норт оценила его пиджак поверх явно кашемировой водолазки, даже пытаясь не задохнуться, подавившись собственным языком. Чувак явно знал, что и с чем носить. Она отступила, центр тяжести пришлось перенести на отставленную назад ногу. Становиться в боевую стойку перед человеком, который выше тебя на две головы, было глупо и опасно. Она стала все равно. Лампочка под козырьком негромко гудела, они стояли вдвоем в полумраке. Мимо проехала машина, завизжала сигнализация. Асфальтированная дорожка по ощущениям стала липкой и тягучей, её ботинки так и норовили приклеиться. Норт повторила вслух, спокойным тоном: — Не с детективом? — и сдула налипшие на лицо пряди. — Я так и сказал. Детектив, значит, Гэвин. Этот шпала что, его коллега? Шпала, точно. Норт выдохнула от резкого озарения. Она его здесь уже видела. Правда, в прошлый раз на нем была форменная куртка. — Ты уже пытался вытянуть Гэвина с законного выходного, — она откинула волосы назад и даже чуть-чуть расслабилась, дурацкая привычка, это все Гэвин виноват, что она вдруг начала доверять копам, — я тебя помню. Он как-то пришёл за Гэвином в бар и стоял у него над душой, пока не вынудил сдаться и быстрым шагом мотать на работку. Точно. И стоял так же, вытянувшись. Она не слишком запомнила его лицо — это был не слишком хороший день, Норт мало смотрела в глаза людям в тот день. Мужик молчал, как будто ждал, что она продолжит — что он там ее спрашивал, что она не с Гэвином сегодня? В его исполнении это даже на вопрос было не похоже, скорее, на утверждение. — Верно подмечено, я не с детективом, — она оторвала ботинки из опять затвердевшего асфальта и переступила на месте. — Детектив прохлаждается, у него опять выходной, имеет право. Она скривилась, понимая, что подцепила от Гэвину эту фразу. Омерзительно. — Где? Это вообще было нормально? Заявляться в бар и допытывать его друзей, где Гэвина носит? Норт пожала плечами с максимально равнодушным видом, пусть попытается прочитать у неё что-нибудь по лицу, профайлер: — Он передо мной не отчитывается. Парень смотрел сверху вниз, некомфортно высокий. Ей буквально приходилось задирать подбородок, чтобы смотреть ему в глаза — и вдруг её ударило. Он был выше, и что-то в лице было другое, но он был похож, очень, ужасно похож. Чертов вечер озарений. Господи, как же сильно ей не нравились высокие мужики. Она как можно ненавязчивее сделала ещё шаг назад: — Слушай, офицер, у тебя нет, даже не знаю, братьев? Одного? По имени Коннор? Если это как-то его и удивило, он не подал виду. Лицо так и осталось безразличным, а глаза — внимательными. Господи боже, во что Гэвин влез на этот раз? И интересно, что такого произошло, что за ним опять пришли? Или нет, не интересно. Должно было случиться что-то достаточно ужасное, чтобы приходилось собирать по барам бухих копов с их законных выходных. Вряд ли DPD занимаются тем, что снимают с деревьев котят. Она не хотела знать. Шпала ещё и был без формы — это значило, что все совсем серьёзно? Какая-то её часть была готова вызвонить Гэвина прямо сейчас, даже если придется вытащить его из чужой койки, хотя она таки ставила на туалет какой-нибудь не слишком притягательной забегаловки. Она уже открыла рот, но не успела. — Я не буду вас задерживать, — механически сказал парень. — Эй, — Норт опомнилась только, когда он уже отвернулся и быстро зашагал от неё, — что ему сказать? Ну, если я его случайно увижу? «Не-Коннор» обернулся и, судя по лицу, задумался на секунду — от света вывески его лицо теперь казалось синим. Ему бы федору и кремовый трентчкот, сели бы как влитые. Хотя он и так выглядел неплохо. Он был красивый, вдруг подумала Норт. Ну, для мужчины. Хотя и слишком похож на статую и, чёрт побери, слишком высокий. — Спасибо, за ваше… — он замолчал, как будто слова не хотели ложиться на язык как полагалось и вдруг во рту оказались странной формы. Такое Норт знала, такое с ней было. Он сморщил переносицу, потом спросил: — Почему он не прохлаждается с вами? — его голос звучал почти обиженно, она не могла поверить своим ушам. На секунду Норт зависла. Но шпала смотрел и смотрел, и под его взглядом ей стало неуютно. — Не хочет? — она пожала плечами вполне искренне. — Пытается наладить личную жизнь? Нашёл кого-то на выходные? Я не шутила, когда сказала, что он передо мной не отчитывается. Не трезвым, по крайней мере. — Странно. — Что? Шпала смотрел ей прямо в глаза. — Я думал, что у постоянных сексуальных партнёров принято не иметь сексуальных связей на стороне, хотя о свободных формах взаимоотношений я, конечно, тоже слышал. Она не задохнулась, не покраснела и не возмутилась, она смотрела на него долго и молча, а потом спросила спокойным тоном: — Что, прости? — Я думал, что у сексуальных партнёров… Мимо них прошёл мужик реднековского вида, смерил их обоих совершенно одинаковым взглядом, покачал головой и хлопнул дверью в бар. Они, как идиоты, все ещё переговаривались снаружи, на холоде. — … принято не иметь сексуальных связей… — Я не его девушка. Шпала моргнул. Норт подумала: странно, что он так может, так растерянно. Он моргнул и вдруг стал как будто моложе. Сколько ему вообще? Тридцать пять? Тридцать? Что же он такой высокий-то, чёрт. — Я не знаю, что ты себе напридумывал, но мы… Друзья. — … не спим вместе. И не встречаемся. И не спим. Ради бога. Ради бога, спать с Гэвином? Ради бога. Она вспомнила вонь его куртки, крошки в салоне машины и привычку ковыряться в ушах на людях. (она спала с людьми и похуже). — Мы вместе пьем. Она сказала это и ей сразу же стало грустно. Они ведь больше, чем просто вместе пьют, но так одним предложением и не перескажешь, а ей в голову лезет только, что она способна терпеть его дольше, чем любого среднестатистического детройтского мужчину, а он помог ей, когда мог не помогать. «Дружба» — было слишком громкое слово. Или сентиментальное, она еще не решила. — Вот как. Я приму к сведению. — Как хочешь. Её телефон запиликал, и она полезла в карман. — Спасибо за ваше сотрудничество. Она почему-то ждала, что сейчас он поклонится, как японский дипломат, но он только кивнул и отвернулся, и она пару секунд пялилась ему в затылок, пока он не дошёл до машины и не нырнул на водительское место. Может, Гэвина все-таки нужно было вызвонить? Когда машина завелась и отъехала, она наконец кинула взгляд на экран. «Твоя девушка будет на собрании завтра. Придешь?». Саймон смерти её хотел.