Liebestraum

Отабек пришёл домой уставшим. Лениво стащил кроссовки, замяв пятки, сразу прошёл на кухню. Забросил в холодильник овощи и мясо, разогрел в микроволновке вчерашний ужин, включил чайник и забыл о нём, так и не залив заварку. Утром он занимался физподготовкой с мелкими, в обед договаривался о встрече с главой минспорта (тщетно), после — провёл сессию на льду. Обычное расписание, повторяющееся изо дня в день, после которого к вечеру неизменно наваливалась серая усталость. Сегодня было немного не так. К усталости примешивалось волнение, игнорировать которое у Отабека не получалось. Сегодня к нему, неопытному, занимающемуся подкатками да младшей группой, попросилась юниорка. Она его выбрала, если быть точным. В голосе её не было сомнения или мольбы, только решимость, и глаза горели желанием бороться. Бороться за возможность кататься, бороться на льду, добиться согласия её тренировать. Отабек уже видел такой взгляд и только поэтому не отмахнулся от разговора сразу. Выслушав девчонку в коридоре спорткомплекса, Отабек малодушно пообещал подумать. Она улыбнулась так, будто знала: дело уже решённое. Теперь, медленно перемывая посуду и прокручивая в голове все аргументы «против», что он успел сформулировать за день, Отабек тоже думал, что решённое. То, что он был хорошим фигуристом всего два года назад, не значило, что он по умолчанию хороший тренер для пятнадцатилетней юниорки из Казахстана. Пусть даже альтернатив у девчонки не было: местных тренеров для спортсменов высокого уровня попросту не существовало, а уехать к заграничным мог позволить себе не каждый. Отабек мечтал когда-нибудь изменить эту ситуацию, но пока проигрывал реалиям родной страны с разгромным счётом. После победы на Олимпийских играх ему рисовали большое будущее, предлагали поддержку и финансирование фигурного катания, но красивые обещания очень быстро обтрепались, поскромнели, а спустя два года и вовсе забылись. И всё же, пока Отабек перемещался из кухни в спальню, пока искал на ютубе записи с выступлениями Дары Исаевой, пока смотрел их по нескольку раз, аргументы для отказа мельчали. Девчонка была не безнадёжная, с отличными физическими данными: низкая, худая, но с выраженной мускулатурой, с высоким прыжком, а главное — с характером. И что-то внутри Отабека, азартное и бестолковое, похороненное двумя годами вне спорта, подначивало попробовать. Он сам не заметил, как ткнул в иконку мессенджера, не иначе как по многолетней привычке. Нужный чат открылся будто без его участия. В три дня по Москве Юра был онлайн. Отабек не закрыл чат, но отставил ноутбук в сторону и отправился за чаем. Терпеливо ждал, пока закипит уже остывший чайник, смотрел, как разворачиваются скрученные листочки в заварнике. Он тянул время в надежде, что Юра всё-таки вернётся к своим дневным делам, или он задушит в себе желание нажать на кнопку звонка. С того времени, когда он мог позвонить Юре и получить то, чего хотел — приятный разговор, дружеское участие, ответную улыбку и искренность — казалось, прошла вечность. На самом деле — чуть больше двух лет. С тех пор, как Отабек выиграл Олимпиаду и закончил любительскую карьеру вопреки уговорам Юры. Отабек помнил тот первый год без соревнований как огромное смазанное пятно: злость Юры, его мольбы и угрозы, молчанка длиною в сезон. Уверенность Отабека в собственной правоте, подавляемый страх на пороге нового, обида на Юрку и боль. Когда год спустя их общение возобновилось, по-прежнему не стало, как ни пытались они делать вид. Заварив чай, налив себе любимую кружку почти с пол-литра, Отабек вернулся к ноутбуку. Время и голос разума совсем ему не помогли. Отабек позвонил по видеосвязи. Юра взял почти сразу, удивлённый и взъерошенный. Отабека кольнуло: почти как в юности, когда они созванивались по часам, считая каждую минуту свободного времени. Юра всё ещё был похож на себя прежнего — красивый и тощий, только волосы давно уже остриг. — Какие люди, Бека! Какими судьбами? Когда-то они не искали причины созвониться, всё больше оправдывались друг перед другом, если не получалось. Отабек запинал горькую мысль подальше, не смакуя. Сравнения с прошлым и так отравляли каждый их разговор. — Да вот, смотрю — ты в онлайне, интересно стало. Разве вы не на сборах? — Ну-у-у… — Юра замялся, пожал плечами. — В этом году пропускаю. Продлил себе отпуск, отдыхаю вот после Европы. Яков орал, конечно, да и фиг с ним — отойдёт. В феврале Фельцман вывозил своих в Новогорск, чтобы сменить обстановку и в ударном режиме подготовиться к грядущему чемпионату. Из года в год Юра демонстрировал на Чемпионате мира, как хорошо подходит ему эта налаженная система. — Не из-за травмы, просто? — всё-таки уточнил Отабек, надеясь, что неправильно понял. — Ты ещё мне мозг не еби, Бек, — огрызнулся Юрка, не оправдав его надежд. И тут же слился: — Минуту подожди, у меня Пётя орёт. Отабек отхлебнул чаю, понимая, что обратно к этой теме лучше не возвращаться. Разговоры с Юрой о его карьере почему-то неизбежно перерастали в перепалки. Юра мгновенно закрывался, а у Отабека больше не получалось обойти его стены. В постолимпийский сезон Юра выиграл все старты без исключения — бешки, этапы, Финал Гран-при и оба чемпионата, побив даже рекорд Никифорова. Это было сродни стихийному бедствию: Юрий Плисецкий рвал и метал, побеждая не только заоблачными компонентами, но и техникой, да ещё и показывая невероятную стабильность. Отабек, несмотря на их ссору, смотрел каждое его выступление и с сожалением отмечал, что очередному золоту Юра совсем не рад. Серебро Олимпиады зажгло его, так считал весь мир, но Отабеку казалось, наоборот, подкосило. А в последнем сезоне Юра погас окончательно. Не перестал брать медали, но даже не злился, проигрывая. Выходил на прокаты, будто на тренировку, и катал так же — механически, без огонька, хоть и технично, и гладко. Ему продолжали ставить высокие оценки за перфоманс скорее по инерции, потому что это Плисецкий, потому что даже так он был выше десятков других на голову. Но на такое его катание смотреть было ещё больнее. Юра будто бы повторял судьбу Виктора. Отабек понял это не сразу, но когда осознание пришло, отделаться от него оказалось не так-то просто. — Всё. Срочно изволили свежей воды, понимаете. — Совсем запустил Пётю, — заулыбался Отабек. Юра шутливо развёл руками, почесал нос, выдержал паузу — и пошёл в наступление. — Ну, а ты что? Выкладывай, вижу, что замороченный весь. Малявки достали? Начальство? В обычный день Юра даже попал бы в точку. Но в обычный день Отабек, скорее всего, ему бы не позвонил. — Ещё лучше, Юр. Борюсь с желанием сделать глупость, нужен отрезвляющий пинок. — Это я могу, — покивал тот. Это он правда мог — вопреки взрывному характеру, Юра умел смотреть на ситуацию трезво, и Отабек рассчитывал на эту его способность. Он точно перечислит всё то, что Отабек говорил самому себе. Начиная от полной тренерской некомпетентности, заканчивая условиями занятий, женским, а не мужским одиночным и просто здравым смыслом. — Ко мне подошла девчонка, юниорка… — Отабек замешкался, пытаясь подобрать слова. Потупил ещё пару мгновений и, решив говорить всё, что придёт в голову, зачастил: — Хорошая, будь у неё ваши условия — поборолась бы за место в сборной, данные есть. Просит её тренировать. А я ещё и сразу не сказал «нет», взгляд у неё... Он снова запнулся, запоздало прикусив язык. Юра по ту сторону экрана смотрел внимательно, цепко. И всё-таки спросил, хотя Отабек надеялся, что промолчит: — Какой? — Как у тебя. Сказал — и замер. Даже если бы Юра в следующую секунду оборвал звонок, откровенность Отабека всё равно бы себя окупила. Промелькнувшие на лице Юры растерянность и смущение дорогого стоили. Но он быстро справился с собой, фыркнул и спросил деловито: — И что, техника нормальная? Отабек даже как-то растерялся — рассчитывал, что Юрка сразу припечатает: «Хуёвая затея, сам понимаешь». — Нормальная, как по книжкам. Нестабильная, конечно, без современных примочек… — Зато красиво, да? Высоко, пролётно. — Ну. Он не понимал, к чему это Юра клонит. — Совсем как у тебя, ага? Отабек вздохнул. Не этого он ожидал от Юры. Тот продолжил: — У неё варианты кроме тебя есть в вашем Казахстане? Во-о-от. Да и ты засиделся на своей пенсии — смотреть тошно. С малышнёй ты на международные соревнования нескоро попадёшь, и опыта на ком-то набираться надо. Выгорит — мир сойдёт с ума, Бек. — Не получится — и у девчонки не останется ни шанса. И меня будут рассматривать под лупой, каждую ошибку разберут по кирпичикам, каждый успех — спишут на случайность. Юра оскалился: — Зассал? В эту секунду Юрка был прежним собой: задиристым, больным на всю голову, тем, кто постоянно подкидывал Отабеку безумные затеи и помогал с их выполнением. Отабек с удивлением понял — не зассал, не боится. И очень хочет доказать это Юре. — Ха. *** Перед первым просмотром Дары он волновался. Говорить с её тренером, который когда-то вёл и самого Отабека, о возможности перехода было проще: тот понял и не обиделся, хоть и посоветовал не спешить. А сейчас, глядя как Дара повторно перешнуровывает коньки перед выходом на лёд, как дрожат её тонкие пальцы, как уже раз в третий она заправляет за ухо выбившуюся из хвоста прядь, Отабек растерялся. Он не знал, как её успокоить, ведь не мог взять в руки даже себя. — Не волнуйтесь, — сказала вдруг она, подняв голову. — Меня всегда трясёт перед льдом, это не из-за вас. Отабек заметил это на видео — дрожащие руки в стартовой позе, подгибающиеся на раскатке колени. С попеременным успехом она справлялась с волнением на время выступлений, но этот нерв чувствовался постоянно. Это даже не казалось чем-то плохим — наблюдать было интересно, живо. Только если ты просто зритель, а не тренер. — Каждый раз, даже перед тренировкой? Боишься? Она помотала головой, снова поправила волосы, взялась за чехлы для лезвий. — Сейчас просто приятное волнение, на соревнованиях по-другому. — Будем учиться с этим справляться, — пообещал Отабек, ещё не зная, что будет делать. — А сейчас давай, раскатайся и покажи, что можешь. Дара поехала вдоль борта. Отабек внимательно смотрел, подмечая детали. Скованность позы быстро ушла, руки она держала хорошо даже вне программы, корпус тоже работал. Смотрелась на льду Дара приятно, она вообще была девочкой с интересной внешностью: наполовину казашка, наполовину — русская, хотя последнее было понятно только по фамилии, чуть вздёрнутому носу да округлым глазам. Уже немного оформившаяся, она не казалась нескладным ребёнком, но и тяжёлой тоже — скользила легко, отталкивалась на тройные с длинных заходов, но зато высоко, красиво. Над коньком придётся потрудиться: не хватало работы коленями и рёберности, но это правится легче, чем плохая техника. — Дупель давай! — крикнул Отабек после сальхова, и она едва не с места сиганула двойной аксель — докрученный, с зубца. — Выезды длиннее, не спеши! — вместо похвалы сказал он. Вообще-то Даре просто не хватило скорости, но ему хотелось немножко её погонять. — Бильман можешь? Едва отдышавшись, она зашла во вращение, немного неловко ухватилась за колено, подняла ногу, не сбив центровку. «Сказала бы, что не делаешь», — улыбнулся про себя Отабек. Полубильман был неплохой, но слегка неэстетичный — видно, что неотработанный. Отабек и сам в такой мог, когда всё-таки помучился с растяжкой после лёгкого троллинга от Юры. Удивился тогда, что спустя месяцы страданий всё-таки удалось уменьшить природную деревянность, а казалось — нереально. Дара вышла из вращения, взмахнула руками, сделала серию твиззлов. — Три-три можешь? — Только тулупный! — призналась всё-таки она, проезжая вдоль борта, чтобы зайти на прыжок. Отабек порадовался, что выпендриваться и пытаться прыгнуть каскад с флипом или лутцем она не стала. Тулуп-тулуп у неё был великолепным, по такому учить можно. Жаль, заслуженных баллов фигуристке из Казахстана не отсыпят никогда, а по базе — дёшево. — Будем учить лутц-тулуп, — едва слышно сказал Отабек. Дара не услышала, занятая заходом на ритт. Отабек усмехнулся, поймав себя на этом «будем». И пусть. *** Отабек намеренно договорился о встрече в кафе, чтобы успеть закинуть в себя хоть что-то. Другого времени кроме обеденного перерыва он для встречи с родителями Дары не нашёл. Пришла только мать — приятная женщина в возрасте, чуть полноватая и с печатью усталости на лице. Отабек учёл двух младших братьев Дары и решил, что наследственность у неё всё-таки хорошая. — Спасибо, что нашли минутку, — Отабек улыбнулся самой приятной своей улыбкой. — Я хотел бы обсудить с вами возможный переход Дары ко мне и сопутствующие вопросы. Финансы, документы… — Вам спасибо, Отабек, что помогаете Даре. Она столько о вас рассказывала! В тоне её слышалась скорее вежливость, нежели искренняя радость или хотя бы заинтересованность. — Все нужные документы мы подпишем, не переживайте. А всё остальное решает Дара. — Но… Отабек опешил. Дара сразу сказала ему, что всё касающееся их сотрудничества нужно обсуждать только с ней самой, но Отабек тогда решил, что она преувеличивает. Зря. — По финансированию, спонсорам, работе с федерацией — говорить с ней? Мать Дары поджала губы, будто тон Отабека её задел. Ответила — как отрезала: — Она взрослая девочка, чему вы удивляетесь? Сколько Отабек себя помнил, на пути фигуриста мама была его проводником. Даже когда он жил один в Канаде, не проходило ни дня, чтобы она не решала все вопросы, возникающие вне льда. Даже на расстоянии в тысячи километров она умудрялась следить за его тратами, решать вопросы с федерацией и даже находить каких-никаких спонсоров. Только годы спустя Отабек понял, как много для его будущего сделала семья и мама, насколько сложно было всё контролировать и как сильно они в него верили. Даже в юности, когда всё казалось проще, Отабек заряжался этой заботой и не опускал рук, только чтобы оправдать их доверие. Мать Дары, казалось, совершенно не понимала, что её мотивация влияет на успехи дочери. — Ей пятнадцать лет, — начал Отабек, аккуратно подбирая слова, — и пусть она умная и способная девочка, она не взрослая. Вы должны мотивировать Дару, если хотите, чтобы она стала чемпионкой, понимаете? — Это она хочет. Как по мне — лучше бы учиться шла и перестала гробить своё здоровье. Наверное, непонимание явственно отразилось на лице Отабека — мать Дары вдруг осеклась и заговорила чуть мягче: — Вы не думайте, я ей добра желаю. И никогда ей так прямо не скажу, хочет кататься дальше — пусть. Она устало вздохнула и потянулась к салфетнице, вытащила одну и принялась неловко теребить бумажный край. Отабек смотрел, как она загибает и разгибает уголки, сминает салфетку и снова расправляет её аккуратными наманикюренными пальцами, и слушал. — Я за эти годы ото льда устала, и о младших надо думать, не только о ней. Дара с тринадцати распоряжается карьерой сама, так что вы уж не обижайтесь, но решайте всё с ней. Она знает бюджет и знает, что делать — она умница. — Умница, — согласился Отабек. — Что ж, тогда не смею вас задерживать. Она кивнула и немедленно засобиралась. Достала из кошелька купюру в счёт кофе, подхватила сумочку и встала из-за стола. Отабек гадал — скажет что-то ещё, нет? — Вы позаботьтесь о ней, пожалуйста. Отабек кивнул, по-прежнему не понимая её и вместе с тем чувствуя облегчение. По крайней мере, ей не совсем безразлично. *** Юра позвонил уже на выходе из спорткомплекса, когда Отабек намеревался наконец-то добраться до дома. Отабек ответил, собираясь перенести звонок на попозже — на час, на день, но едва услышав его голос, повернул обратно в тренерскую под удивлённые взгляды охраны. Впервые за долгое время Юра звонил сам, хотя разговаривали они всего две недели назад. «Целые две недели назад», — поправил себя Отабек, а вслух поздоровался с Юрой. — Ну как у тебя, рассказывай? Взял? — Взял, — вздохнул Отабек, поворачивая ключ в дверном замке. В девять вечера не было ни души, и хорошо. — А ты что, готовишься? — Готовлюсь вроде, — кисло ответил Юра. — Врубишь видео? Отабек включил в комнате свет, стянул с себя куртку и завалился на просиженный диванчик. Наконец отнял смартфон от уха и увидел на экране Юру — бледного и задолбанного, будто постаревшего года на три. — Видно? — Ага. Ну и синяки у тебя, ты спишь вообще? — Себя видел? — отбрил Отабек, пытаясь оценить Юркино состояние. Даже на пятидюймовом экране была видна заострившаяся линия скул и залёгшие тени. То ли усиленно худел перед чемпионатом и параллельно упахивался, то ли был нездоров. — Один-один, — завершил их перепалку Юра. — Обо мне неинтересно, рассказывай про девчонку. — Её Дара зовут, Исаева. — Ага, это уже во всех СМИ обсосали, я и на ютубе успел прокаты посмотреть. Чего, ты не знал? Отабек ошалело помотал головой: не знал. Так забегался со всеми этими изменениями графика, документами и встречами, что отследить ситуацию в новостях попросту забыл. За интервью к нему пока не лезли — и ладно, так он решил. Может, и зря. — И что пишут? — Да пока ничего конкретного, забей, — отмахнулся Юра. — Запись — это фигня, расскажи, как она в реале? Что делать думаешь? Отабек никак не мог ожидать такого Юриного интереса и в глубине души был Даре благодарен: она дала им подходящую нейтральную тему для разговоров. Да ещё и интересную им обоим. Отабек вдруг понял, что все эти дни таскал сомнения в себе, не зная, с кем поделиться. Ему нужен был и дружеский совет, и взгляд профессионала, и просто долгий разговор, который позволит упорядочить мысли и найти решение. — … и вот. Думаю теперь, как ей программу на офп переписать — с гибкостью проблемы. С другой стороны — не критично, а прыжок хороший, лучше не рисковать. И график пытаюсь подстроить, со льдом засада — индивидуальная аренда дорого, в группу с младшими плохо, а в остальное время хоккеисты. Она не потянет, даже предлагать не хочу. — С физподготовкой решим, — сказал Юра, щелкнув пальцами. Отабек вздрогнул не от резкого звука, а от его слов — уверенных и подразумевающих «мы». — А с арендой подумай, используй связи. Ты олимпийский чемпион или кто? Отабек неопределённо хмыкнул, показывая, что думает об идее в очередной раз идти на поклон. — Обмудки они все, — устало выругался Юра, поняв. — В общем, как-нибудь выкрутишься. Дальше что? Сезон уже заканчиваете, начинаете готовиться к следующему? — Дара запасная на юниорский мир. С одной стороны, нужно быть готовым — мало ли, с другой — можно поберечь здоровье, поработать над компонентами и новыми программами, а не долбить прыжки и набирать форму. Что думаешь? Юра помедлил, задумчиво пожевал нижнюю губу и, словно взвесив все за и против, сказал: — Думаю, что если шанс появится — надо его использовать. Ничего другого Юрка из прошлого сказать не мог. Отабеку захотелось смеяться. *** График у Отабека теперь стал адовый. Совмещать разогрев Дары с офп младших никак не получалось — более-менее свободный лёд был только в десять утра и с группой любителей в пять, да и то не хватало. Вот и приходилось обсуждать все вопросы прямо в зале, пока она разминалась. Тянулась Дара на совесть, не отлынивала, хотя ей и было трудно. По сравнению с Отабеком Дара была гибкой лозой — на то и девчонка. А сравнение с Юркой в вопросах гибкости выдерживали единицы, вот и нечего. — Итак, повестка дня: офп. Мне помогли составить список упражнений. Завтра в два я смогу уделить тебе час, несколько раз на неделе повторим, а потом уже сможешь в группе заниматься, но по индивидуальному плану. Дара благодарно кивнула и снова потянулась к носочку. — Юрка сказал не усердствовать с растяжкой, и я с ним согласен, но кое-что всё равно вписали… — Отабек пробежался глазами по списку, не в силах вспомнить, что же они оставили, пока спорили до хрипоты. Заметив повисшую тишину — ни скрипа станка, ни тяжёлого дыхания — Отабек наконец поднял голову от бумажек. Дара так и застыла, ухватившись за щиколотку. — Юрка — это вы про Плисецкого? — заулыбалась она восторженно, но быстро потупила взгляд. Застеснялась то ли вопроса, то ли своей реакции. Чтобы понять, Отабеку не нужно было задавать вопросов. В её годы он и сам реагировал на имя Плисецкого так же, пусть тот и был лишь подающим надежды мальчишкой, а не чемпионом всего и вся. Но всё-таки Отабеку нравилось дразнить Дару — так она охотнее открывалась. — Что, фанатка? — Как фигуриста — да, — степенно ответила она, слегка покраснев. Отпустила ногу, приняла начальное положение. — Я даже на Олимпиаде за него болела. Отабек не смог сдержать улыбку, которая совсем не сочеталась с притворной строгостью вопроса: — Не за соотечественника, а за Плисецкого? — За вас тоже переживала, но чуть-чуть меньше. Извините. Дара приняла его строгость за чистую монету — не смотрела в лицо, занятая упражнением. Отабек не смог не признаться: — Будет тебе, я и сам за Юру болел. Дара зыркнула на него непонимающе и хмуро: — А за себя? — А за себя — катался. *** Поздним вечером жизнь на катке замирала. Ни гомона детских голосов, ни музыкальной какофонии — только зеркальная чистота льда последней заливки, только звук расчерчивающих её коньков. Когда Отабек выбил им бесплатное время после вечерней заливки, с девяти, Дара чуть было не кинулась ему на шею от радости. Немного подумав, возмутилась: «Вам неудобно». Отабеку и правда было неудобно — между последней сессией льда для младших и вторым занятием Дары получалось три свободных часа, освобождались они около одиннадцати, а на следующий день Отабеку приходилось возвращаться в комплекс к шести. И всё равно ему казалось, что получалось отлично. Повезло. — Никогда у меня не было столько тренерского внимания, — призналась Дара, подъехав к бортику. Попила воды. — Делаю типичную ошибку новичка, — отшутился Отабек. — Нам могут дать чемпионат в последний момент, нельзя расслабляться. Дара покачала головой: — Зарина своего не отдаст, даже если про травму правда — скорее сама в последний момент снимется, чем уступит место мне. Несмотря на слух о травме первого номера юниорской сборной, она не верила, что поедет на мир. Впрочем, на тренировках это никак не сказывалось — Дара работала как заведённая, с полной самоотдачей. Могла прокатать произволку трижды и попросить ещё. Отабек не разрешал, но был доволен: прыжки собрали, а в межсезонье можно будет усложняться. — Это не ей решать, — заметил Отабек. «И не нам», — мысленно продолжил он. Зарину продвигали внутри федерации, и все его попытки воззвать к здравому смыслу успехом не увенчались. Кумовство оказалось куда важнее справедливости. — Ладно, отдышалась? Давай над заклоном поработаем, прыжков на сегодня хватит. Уже послезавтра узнаем, едем или нет. Дара кивнула, бодро хлопнула по борту и ринулась в центр катка. Хоть она и делала вид, что совсем, ни капельки не надеется, Отабек замечал обратное. Они оба жили в атмосфере постоянного ожидания, но это не мешало продуктивно работать. *** Они торопливо затирали лёд, чтобы успеть к началу трансляции. Зарина открывала вторую группу, в пять по Москве. Первая уже вышла на раскатку — телефон, оставленный на бортике, неразборчиво шумел представлениями диктора и редкими замечаниями комментаторов. Когда стало ясно, что мир в этом году им не светит, Дара будто и не расстроилась. Отабеку казалось, что из них двоих больше огорчился именно он, и это больно било по его и без того сомнительному тренерскому самолюбию. А потому он быстро взял себя в руки и решил, что всё к лучшему. Вот и сегодня, в день короткой программы, они забылись и теперь спешно ползали на коленях, затирая мокрыми тряпками особенно заметные следы от коньков — не затем им доверяли каток после вечерней заливки, чтобы утренняя группа каталась по щербатому льду. — И всё-таки вы не должны этим заниматься, это я за аренду заплатить не могу, а вы из-за меня… Дара снова и снова поднимала эту тему, ворчала и злилась. Отабек отмахивался и не собирался ей уступать: он и так вёл себя совсем не как нормальный степенный тренер, чего и начинать. — Слышишь, первая поехала? Надо заканчивать. — Ещё пять, — резонно ответила Дара. — Я успею, а вы можете заканчивать. Взрослый человек, олимпийский чемпион, двукратный… Отабек не стал дослушивать её бубнёж, встал и, аккуратно ступая, двинулся к бортику — кроссовки так и норовили разъехаться. То ли дело коньки. Он вышел в калитку, глянул на экран — времени ещё с запасом, сходил за тёплой курткой Дары. Смотреть они собирались прямо у катка, перемещаться не было ни времени, ни смысла. Когда Отабек вернулся, Дара уже поспешно расшнуровывала коньки, глядя как катается шестая девочка. Отабек сел рядом, накинув на её плечи куртку, взял телефон и чуть наклонил экран, чтобы ей было лучше видно. — Девочка из Мексики, да? Экзотично… Отабек никогда не следил за женским катанием пристально, а уж за юниорками — и подавно. С тех пор, как он взялся тренировать Дару, он отсмотрел сотни записей и начал узнавать её соперниц если не по именам, то по странам. — Уже упала вначале, жаль. Но мне нравится её пластика. — Её бы в руки к толковому тренеру, — без задней мысли сказал Отабек. Дара хмыкнула, бережно протирая лезвия: — Повезло, что у меня есть такой. Отабек скорбно промолчал. Знала бы она, как это на самом деле — толковый тренер с командой профессионалов. Когда есть не только офп да короткие разминки, но и хореография, когда есть спец по скольжению и отдельно — по прыжкам, диетологи и массажисты, когда не нужно мучить организм неудачным расписанием, и лёд распределён удобно и грамотно. Всё, что делал для неё Отабек, было далеко от профессионализма и толковости, он только пытался улучшить условия по мере сил и помочь хоть чем-то. Девчонка получила смешные баллы — зря упала на дупеле, да и на заслуженные компоненты судьи ожидаемо не расщедрились. К объявлению второй разминки Дара уже убрала коньки в чехол и вцепилась в бутылку с водой. — Надеюсь, про травму только слухи, — сказала она, напряжённо глядя в экран. В следующую секунду на экране появился список участников разминки. Напротив Зарины стояло «WD». Отабек выругался. На Даре не было лица. Отабек понимал, что творилось с ней в эту секунду: шанс, который был ей так нужен, отобрали и просто выбросили, никак не использовав. Зарина снялась, не попытавшись выйти на лёд — значит, даже не собиралась катать с травмой. Раскатка закончилась, и под тухлые аплодисменты выехала девочка из Кореи. Когда заиграла осточертевшая нарезка Призрака оперы, Дара вскочила и швырнула бутылку в борт — воды оставалось мало, и брызг почти не было. Дара всхлипнула и заревела. Так плачут маленькие дети: громко и навзрыд, захлёбываясь слезами и не думая о приличиях. Только у Дары был куда более веский повод, чем оставшаяся на витрине шоколадка, и Отабек не знал, что должен сделать. Но и не сделать ничего он не мог. Он схватил Дару в охапку, прижал к себе, и она не стала сопротивляться. Её трясло, и Отабека тоже потряхивало. Когда-то так же в кольце его рук рыдал Юрка — когда взял своё первое золото Гран-при. Только то были слёзы радости и облегчения, и Отабек не был тогда так напуган. — Соберись, давай, не расклеивайся… Прижимая её к себе, гладя по волосам свободной рукой, Отабек чувствовал, как она успокаивается. — Ты сильная, давай, ну, — говорил он всё, что приходило в голову. — В следующем году — он будет твой, милая, ещё золото возьмёшь, обещаю… Дара всхлипнула в последний раз и затихла. Сорванным голосом выдохнула куда-то в плечо: — Возьму. Обещаю. *** Отабек проснулся рано, ещё до звонка будильника — сказывалась привычка. Мазнул пальцем по экрану телефона, убедился, что пять минут в постели погоды не сделают, и отправился в ванную. Уже торопливо завтракая в утренней полутьме и листая ленту инстаграма, Отабек осознал: будильника не было. Воскресенье. Март заканчивался, и Отабек не помнил, когда в последний раз отдыхал. Все предыдущие воскресенья он провёл, выбираясь из дома лишь в магазин, и это всё равно не приносило расслабления. В одну из суббот заехал на ужин к родителям, в другую — собирался на встречу с друзьями, но она в последний момент отменилась. Он не помнил, почему, только своё облегчение и желание провести время в одиночестве. Досыпать Отабек не стал. Оделся потеплее и так, чтоб не жалко испачкаться, и отправился в гараж. Не за машиной. Байк стоял, накрытый чехлом от пыли. Первым делом Отабек сдёрнул его, чтобы провести ладонью по прохладной коже и ледяному металлу. И только потом поставил на зарядку аккумулятор и принялся сливать бензин. Работы было немного, но после зимнего простоя без неё никак. Для него это было сродни ритуалу, что-то вроде языческого призыва весны, нового начала. Отабек не торопился, но управился быстро — для верности потом обратится к знакомому спецу, а пока байк завёлся с первого раза. По пустым городским улицам, по пробирающему мартовскому холоду и свежести, Отабек выехал за город. Ветер забирался под шарф и холодил шею, мёрзли кончики пальцев и колени. У Отабека шумело в ушах, колотилось сердце, и полностью отказывал разум: он нёсся вперёд слишком быстро и хотел кричать во всю глотку. Быстрая езда неизменно приносила разрядку. Весной, после долгого зимнего перерыва, байк неизменно давал вместе с адреналином душевное обновление. Отабек вернулся домой ближе к трём, продрогший и возбуждённый, готовый к подвигам. Больше всего хотелось позвонить Юре и наконец-то не пойти на попятную, а прижать его к стенке и всё-таки узнать, о чём он молчит. Но его не было в онлайне, и Отабеку пришлось просто готовить обед, есть его и попутно решать насущные вопросы. Близилось межсезонье, и Даре нужны были новые постановки — официально федерация их оплачивала, а по факту — давала копейки. Ситуация выходила патовой. Так ничего и не решив, Отабек зашёл в инстаграм и сразу же наткнулся на пост юркиного фан-клуба. На фото были Яков и Юра, ожидающие в кике оценки за короткую программу, судя по фону — на Чемпионате Европы. И подпись: «Яков Фельцман заявил о снятии Юрия Плисецкого с грядущего Чемпионата мира в Хельсинки. Официальная причина — полученная накануне травма, подробности которой пока неизвестны». Отабека замутило. На звонки Юра не отвечал. *** За работой время шло быстрее, но в течение дня Отабек то и дело ловил себя на том, что выпадает из реальности. Он просто занимался чем-то важным, а потом какая-то деталь напоминала о Юре, и беспокойство разрасталось, ширилось, полностью занимая его мысли. Отабек каждые полчаса посматривал в телефон, проверял свой мессенджер, инстаграм и тематические форумы, но Юра так и не объявился, и никакой новой информации о его снятии не появилось. Отабек пообещал себе, что завтра соберётся с духом и потревожит Фельцмана. Он смотрел, как Дара напрыгивает аксель с нового захода, и впервые за долгое время хотел выйти на лёд. Не так, как во время занятий с детьми и на мастер-классах, а полноценно. Выехать в центр катка, прислушаться ко внутреннему чутью, к музыке, рождающейся внутри — и забыться. Дара подъехала к бортику, спросила: — Заканчиваем? Отабек понял, что сбился со счёта и не помнит сколько раз она прыгнула, сколько из них упала. Растерянно глянул на время — оставалось ещё полчаса. — Устала? Дара неопределённо пожала плечами. Покрутила в руках бутылку с водой, будто пытаясь что-то для себя решить, и сказала: — Вы места себе не находите. Это немного сбивает. Отабек растерялся от её прямоты, почувствовал стыд и вместе с тем благодарность: своей откровенностью Дара учила его быть тренером. Не скажи она — он бы и внимания не обратил, думая, что всё под контролем. — Извини, — сказал он с улыбкой. — Пока не умею справляться с собой так, чтобы это не сказывалось на твоих тренировках. Но обещаю над этим поработать. Дара ответила ему в тон: — Извините, что заставила вас взять меня в ученицы. Отабек уже открыл рот, чтобы возразить, как она продолжила: — Вот видите, как глупо звучит. Не заморачивайтесь вы так. Он молча смотрел, как Дара выходит со льда, надевает чехлы на лезвия и забирает свои вещи с бортика: воду, салфетки, мобильный телефон. Иногда ему не верилось, что ей всего пятнадцать. Пусть даже в спорте всегда рано взрослеют, Дара была не просто взрослой, а разумной и удивительно чуткой. — Я ещё покатаюсь. Если хочешь — можешь остаться и посмотреть. Он не нуждался в зрителях, но Дара однажды проговорилась, что хотела бы увидеть его нынешнее катание, каким оно стало без регулярных тренировок. К тому же, её присутствие не тяготило. Дара кивнула, быстро расшнуровала коньки, а после кинулась в раздевалку. Отабек посмеивался, расправляясь со своими коньками. Обувшись и заклеив шнурки скотчем, снял куртку и свитер, оставшись в футболке. Отабек вышел на лёд, намотал пару кругов, пытаясь почувствовать лезвия. Раньше они ощущались продолжением ног, теперь — каким-то фантомным воспоминанием из смутно знакомого сна. Немного размявшись, почувствовав себя чуть увереннее, он выехал в центр катка. Краем глаза заметил, что Дара уже вернулась, но тут же об этом забыл. Что именно катать он даже не задумывался — танец пришёл сам, как самое больное и прекрасное воспоминание. Это была произвольная программа сезона, предшествующего Олимпийскому. Тогда Отабек выходил на пик своей формы, бился над компонентами и был отчаянно влюблён. Отабек вскинул руки под музыку, звучащую в голове, и ринулся в танец. Он выгрызал эту программу у тренера, который уверял, что лирика выпятит все недостатки и не даст показать достоинства. Так оно и было: Отабек долго свыкался с новым образом, учился двигаться под нежные отзвуки фортепиано, отрабатывал новые заходы на прыжки и как никогда много работал над коньком. Программа не помогала ему, а завышала планку, вынуждая расти над собой и меняться. В самом начале сезона он постоянно протирал лёд, борясь с ней и забывая о прыжках, но когда он её выкатал — впервые взял золото Финала Гран-при. Вместо квадов Отабек прыгал двойные, из тройных без подготовки решился только на тулуп и сальхов. Если бы он ездил по шоу, то непременно бы поддерживал форму и сохранил хотя бы четверной тулуп и триксель, но Отабек от шоу неизменно отказывался. В первый сезон он сперва залечивал старые травмы, а после просто боялся, что снова войдёт во вкус и не сможет отказаться ото льда. Он знал, что оглядываться назад нельзя, тогда будет ещё больнее, и потому держался. Ференц Лист писал о любви без будущего, и Отабек чувствовал его музыку. Он катался под неё весь сезон, каждый раз оставляя частицу себя на льду, смиряясь и принимая свои чувства, мысленно посвящая каждый прокат тому, кто точно его смотрел. Юра не знал, что Грёзы посвящены ему, но был одним из немногих, кто верил в них с самого начала. Отабек любил её, эту программу, даже больше победных олимпийских. Он до сих пор чувствовал её, пусть и не так остро, пусть и никогда больше она не получится такой совершенной, какой была четыре года назад, с четырьмя квадами и идеальным исполнением. Он всё ещё носил это чувство в себе, спрятанное и прирученное, больше не кружащее голову, но всё такое же безнадёжное и прекрасное. На финальном вращении Отабека повело, он не смог удержать позу и завалился на лёд. Сердце выскакивало из груди, под рёбрами кололо от недостатка воздуха, тянуло левую ногу. «Кому скажи, такой провал для двадцати четырёх!» — подумал он и рассмеялся. Когда он поднялся на ноги, Дары уже не было. На борте стоял его телефон со включённой съёмкой и горящим индикатором. Он остановил запись и пообещал себе посмотреть этот позор когда-нибудь потом. Зашёл в мессенджер и прочёл два сообщения от Дары: «не смогла досмотреть, извините. это моя любимая программа, и она все такая же прекрасная. и личная» «все будет хорошо». *** К вечеру следующего дня, окончательно изведясь, Отабек набрал номер Фельцмана, надеясь, что за годы тот не сменился. Звонок прошёл, и уже это принесло ему облегчение. Фельцман ответил после четырёх длинных гудков. — Алтын? Знаю, зачем звонишь, погоди минуту. Отабек поздоровался в пустоту — в динамике зашуршало, раздался треск и — вдруг — мелодия. Лифт, догадался он. — На связи ещё? — Конечно! — Юрка тебе не отвечает, паразит? Боится, зараза, точно боится. Забился в нору, окуклился там и считает себя… — В смысле? — Отабек не вынес пространных рассуждений посреди неизвестности, перебил. — Погодите, что там за история с травмой? Яков зло фыркнул в динамик, грюкнул дверью — ей Отабек не позавидовал. — Психовал, не приземлил сальхов, выбил плечо. Отабек поморщился. Фантомно заболело собственное правое, которое он тоже вечно выбивал. До сих пор оно периодически ныло в плохую погоду. — Ничего серьёзного, в общем, мог бы и на мир ехать. Но этот остолоп упёрся, сказал, никуда не поеду, раз есть официальная причина. В других выражениях, конечно, но в целом… Фельцман был непривычно словоохотлив, видно было, что переживает и злится. — Я понял. Юра искал повод закончить, и делал это уже целый год. В федерации наверняка рвали и метали — у них не было никого, кто мог бы заменить Плисецкого к Олимпиаде и достойно нести звание первого номера. Юра вообще был незаменим. И всё-таки Отабек почувствовал облегчение: никаких фатальных травм, ничего непоправимого не случилось. С остальным можно разобраться. — Ладно, с Плисецким всё ясно, много чести о нём говорить. Скажи лучше, ты свою девочку летом вывозить куда-то собираешься? Отабек удивился смене темы, но не растерялся. — У неё очень ограничены финансы, не думаю, что хватит на заграничные сборы. Здесь не тот уровень финансирования, если быть откровенным — в сравнении с вашим его практически нет. — Понимаю. Трудишься на добровольных началах? — Почти, — хмыкнул Отабек. — Ещё немного, и сам буду ставить программы. Представляете этот ужас? Фельцман хрипло рассмеялся и следом закашлялся. Отабек видел даже по записям, как сильно он сдал за последние годы. И всё же он и сейчас был одним из лучших. — У меня есть к тебе предложение. В середине июня приезжайте ко мне, будет серия мастер-классов, для вас, считай, сборы. Денег не надо, хватит, если и сам с моими поработаешь. Отабек ошалел от открывающейся перспективы: сборы в Питере, у лучшего тренера современности! Бесценный опыт и для него как тренера, и для любого фигуриста. Такое предложение не купишь: Фельцман часто отказывал иностранцам, заламывая цену или просто увиливая от ответа. Он был человеком старой закалки и не любил растить соперников, а работать вполсилы не умел никогда. — От такого не отказываются, — сказал Отабек, пытаясь не выдать своего волнения. — Но я подумаю до конца недели, обсужу с Дарой. Спасибо вам. — Будет тебе, — с улыбкой ответил тот. Отабек знал, что Фельцман ничего не делает просто так, но в этот раз их цели совпадали идеально. *** Юра позвонил ему в пятницу, когда количество непринятых от Отабека достигло двадцати трёх. Отабек отвлёкся от тренировки Дары, дал ей указания по отработке вращений и принял вызов. Голос у Юры был такой, словно ничего и не случилось. — Бек? Привет. Ты занят ещё? — Ты мудак, Юра, и просто полный придурок. Я места себе не находил. Юра вздохнул и как-то разом утратил напускную бодрость. Сказал: — Прости. Не мог ни с кем говорить. Особенно с тобой. Отабек мог бы возмутиться, докопаться, почему это особенно с ним, но не стал. Звучал Юрка искренне и так беззащитно, что нападать на него не хотелось. Куда больше хотелось его увидеть, отвести телефон от уха и взглянуть на экран, но Отабек только слушал, пытаясь наблюдать за Дарой. — И сейчас тоже не можешь, — заметил Отабек, не спросил. — Я говорил с Фельцманом, можешь не рассказывать подробности. Как плечо? — Да фигня, в первый раз, что ли, — признался Юра. — Что, Яков и тебя просил на меня повлиять? Мне уже и Милка, и Лилия звонили, и Витя, скотина, припёрся… — Нет, я сам ему набрал, два дня назад, — честно сказал Отабек. — Опередил, значит, — фыркнул Юра и засмеялся. Отабек слушал его слабый, усталый смех, и безумно хотел оказаться рядом. Он не знал, как помочь Юре и облегчить его состояние, но вживую всё было бы проще. Вживую не обязательно говорить, а значит, незачем искать правильные слова. Он точно бы что-то придумал. — Я правда не хочу сейчас об этом говорить. И заканчивать разговор не хочу. Поговорим о тебе? В последнее время Юра просто психовал, чтобы уйти от задевающей его темы. Сейчас он высказался прямо, и это уже казалось хорошим симптомом. — Обо мне так обо мне. Яков предложил приехать к нему в июне, для обмена опытом. Что думаешь? В трубке повисло молчание. Отабек слышал, как где-то на фоне мяукает Пётя и шумит то ли телевизор, то ли ноутбук. Они не виделись год, с тех пор, как прервали долгий период молчанки. — Я буду ждать июня, — сдержанно сказал Юра. Отабеку показалось, что голос его всё-таки дрогнул. Возможно, ему просто очень этого хотелось.