Liebestraum

Перед заходом на посадку Дару пришлось будить, и теперь она сонно щурилась, глядя в окно самолёта. В Питере, удивительное дело, было солнечно. Он сам весь полёт пялился в экран телефона с открытой книгой, но почти ничего не запомнил из прочитанного. Его распирали предвкушение и радость, омрачённая лишь страхом. Отабек помнил их предыдущую встречу с Юрой и боялся, что и сейчас будут только неловкость и сожаления. Так же, как их созвоны превратились в череду недомолвок, их общение вживую могло оказаться лишь тенью прежней дружбы. Юра сам вызвался их встретить. Он же помог выбрать хорошую гостиницу недалеко от катка, когда Отабек наотрез отказался стеснять его в однокомнатной квартире. Благо, мать Дары подсуетилась и отыскала в Санкт-Петербурге дальних родственников, которые готовы были принять Дару у себя, и финансовый вопрос стоял не так остро. Приземлившись, они долго ждали, пока выйдут впереди сидящие. Дара нервно постукивала пальцами по экрану телефона, уже успев отписаться родителям, и кусала губы. Отабек, пытаясь отвлечься от собственного беспокойства, спросил: — Волнуешься? Она помолчала, то ли раздумывая над ответом, то ли пытаясь совладать с собой. Отабек давно заметил, что с ним Дара всегда была серьёзнее и сдержаннее, чем даже с другими тренерами спорткомплекса. Будто очень старалась его не разочаровать. — Он мой кумир. Конечно, я волнуюсь, — резонно ответила она. — Ну, я тоже, — ляпнул Отабек. Дара вопреки его ожиданиям не рассмеялась, только глянула сочувственно и немного расслабилась. Отабеку не полегчало ни на грамм. Отабек первым заметил Юру в толпе встречающих: тот пялился на выход из терминала ищущим взглядом. В длинном кардигане, футболке, кедах и черных штанах он казался совсем мальчишкой. Да ещё и волосы отросли длиннее, чем видел в последний раз Отабек. Наконец заметив их, Юра улыбнулся и помахал рукой. Первым делом Юра пожал руку Даре, пока Отабек их друг другу представлял. Дара, казалось, готовилась упасть в обморок, но держалась достойно. После Юра протянул руку Отабеку, и он ухватился за неё, почувствовав предательский укол разочарования. Юра наконец-то был совсем рядом, но теперь не было прежних криков и объятий, и бездумного счастья, вынуждающего в голос вопить при встрече. Может, и правильно — они повзрослели, в конце концов. А потом Юра потянул его за рукав, заставил приблизиться и обхватил за плечи, прижал к себе. Отабек, растерявшийся и прибалдевший, уткнулся носом куда-то в горячую щёку, неловко обнял в ответ. Провёл ладонью по мягкой вязке кардигана от поясницы до лопаток и обратно. Юра всё ещё был выше всего на пару сантиметров — как вытянулся до Олимпиады, так и остался. Отабеку хотелось, чтобы время замерло. Он бы успел и насладиться моментом, и отдышаться, прийти в себя. Этого не произошло, и когда Юрка его наконец-то отпустил, Отабеку захотелось провалиться сквозь землю. Идиотская улыбка не желала сходить с лица, а сердце частило где-то в горле. — Ну, поехали? — неуверенно сказал Юра и почесал покрасневший нос. Отабек согласно кивнул, и они принялись препираться из-за сумок и чемоданов — Юра, кажется, хотел схватить их все. Родственники Дары оказались очень милыми людьми: Отабек и Юра едва избежали испытания их гостеприимством. Пришлось пообещать зайти в другой раз и долго раскланиваться. Отабек был доволен, ведь Дару приняли как родного ребёнка, а значит, ей будет комфортно. Когда они с Юрой остались вдвоём, разговор наконец-то начал клеиться. Юра рассказывал об изменениях Санкт-Петербурга за последние годы, а Отабек вертел головой по сторонам, пытаясь их разглядеть. Первую экскурсию по городу ему проводил Юра. Он тогда специально начитался сайтов и путеводителей, хотя, прожив столько лет в Питере, никогда им не интересовался. За несколько приездов Отабека они вдвоём обошли едва не весь город, и в Юре проснулся искренний интерес к месту, ставшему домом. — Э-эй, ты здесь? Юра помахал рукой перед носом Отабека, и тот понял, что не слышал последних его слов. — Извини, задумался. Вспомнил, как ты мне Петербург показывал в первый раз. — Это было ужасно, я ни черта не знал, — хохотнул Юра, не отводя взгляда от дороги. Он вёл уверенно и аккуратно, и смотрелся за рулём очень взросло. Когда-то давно Юра, впечатлившись экстремальным вождением Виктора, зарёкся получать права и собирался ездить только на такси и на байке, за спиной Отабека. Беха, подаренная за медали Олимпиады, подкорректировала его максимализм, но главное — у него оказался талант. — Ты очень старался, и вообще было здорово. Они могли бы тогда даже не выходить из Юркиной квартиры, и всё равно Отабек был бы счастлив. Но не говорить же об этом? Юра тоже ничего говорить не стал, занятый парковкой. Отель был недорогим, но даже с фасада казался уютным и опрятным. А главное, всего в пятнадцати минутах от Юбилейного и недалеко от Юры. Он так и жил в однушке, которую снимал раньше, а теперь выкупил за рекламные и шоу. Припарковавшись, Юра замер в водительском кресле, уложив руки на руль. Отабек тоже не стал торопиться, расслабленно сидел, глядя на Юркины изящные кисти, и не хотел прерывать уютную тишину. Хотелось спать и, чуть меньше, есть, но куда сильнее — остановить мгновение, впитать в себя спокойствие и тишину. Первым завозился, конечно, Юра — он всегда был нетерпелив. — Провожать тебя не буду — меня вечно узнают, будут потом судачить. Насрать, конечно, но если в аэропорту не запалили — пусть и дальше не палят. Нечего. Отабек хмыкнул: — Тяжёлые будни российской звезды. Я уже и отвык. — Думаешь, про тебя все забыли? Наивный, — Юра развернулся к нему, положил руку на плечо. — Это всё фигня. Я очень рад, что ты приехал. Отабек накрыл его руку своей и сжал. — Я тоже, Юр. Я тоже. *** Наутро Фельцман встретил его на проходной, со свеженьким пропуском и плохо скрываемой радостью. Отабек скрыть её и не пытался — обнял старика, не ограничиваясь дежурным рукопожатием. Иногда Отабеку казалось, что из-за рассказов Юрки весь его тренерский штаб стал ему как родной, а уж Фельцман и подавно. Да и на его сборах Отабек успел побывать не только в детстве, и неизменно они помогали достичь новых высот. — Насчёт отчества помнишь, да? К тому же, мы теперь почти коллеги. Отабеку вспомнилось, как когда-то не получалось привыкнуть к обращению вот так, просто по имени. В голове Фельцман так и остался записанным по фамилии — и коротко, и уважительно. — Помню. Спасибо, что пригласили, это большая честь. От благодарностей Фельцман отмахнулся и попросил следовать за ним. Про Юру он не спросил ни слова, но Отабек чувствовал, что ждали их вдвоём. Дара перед льдом тряслась, как осиновый лист, намного больше обычного. На хореографии тоже не заладилось, она всё косячила по мелочи и никак не могла удовлетворить Марию Дмитриевну, штатного хореографа. Отабек смотрел на муштру и не вмешивался. Дара должна была пройти этот нелёгкий путь, к тому же, на нём по крайней мере не ждала Барановская. Вот уж кто был главным боссом. Девчонки, три российские юниорки, да пара мальчишек, поглядывали на Отабека с любопытством, а на Дару — с недоверием и опаской. Отабек в тренировочном процессе пока никак не участвовал, но был внимателен и напряжён, пытаясь ничего не упустить и вместе с тем присматривать за Дарой. Он не хотел никак выделять её из других, но и оставить в таком состоянии не мог. Им нужен был результат, а не нервы и испытание на прочность. Поэтому он присел рядом с Дарой, пока она путалась в шнурках — снова затянула слишком туго. Отабек протянул ей скотч. — Опять забыла? Всегда фиксируй шнурки, это должно стать привычкой. — Опять, — вздохнула Дара и приняла скотч. Отабек легко сжал её плечо — хрупкое и ощутимо дрожащее. — Чувствуешь конкуренцию? В Казахстане такого нет. Это скорее как на соревнованиях, верно? Дара кивнула, разобравшись наконец со шнурками. Лента скрипнула, обматывая коньки. Дара, не задумываясь, перекусила скотч зубами. — А я ножницы принёс, — хмыкнул Отабек. — Спасибо, — поблагодарила она, занимаясь вторым коньком. Взяла у него ножницы, цивильно отрезала. Отабеку вспомнилось, как когда-то откусывал скотч Юрка, а Барановская кричала на него и совала под нос маникюрные ножницы. «Где ваши манеры, Плисецкий?» — возмущалась она, и Юрка закатывал глаза, но слушался. До следующего раза. — Боишься? — надавил на неё Отабек. Ей нужно привыкнуть к прессингу — так решил Отабек, пересмотрев все записи с Дарой. Она тряслась даже перед обычными тренировками, иррационально, необъяснимо, но это не мешало ей показывать результат. Значит, перед прокатом нужно идти по тому же пути, только учесть дополнительный стресс и держать удар. Он не был уверен, что так правильно с психологической точки зрения, но пока с Дарой это работало. — Они все такие… сильные. Расслабленные. — Они дома, а ты — нет. Мы здесь, чтобы стать сильнее, но и слабость показывать нельзя. Так что держись. Дара нервно повела плечами, подняла наконец голову и посмотрела ему в глаза. — Я постараюсь, — сказала она и осеклась. — В смысле, я буду держаться. Спасибо. Как он и рассчитывал, под давлением Дара не рассыпалась: хорошо показала себя на групповом занятии по скольжению, не терялась на новых упражнениях и быстро схватывала. Над коньком ещё предстояло много работы, но даже в сравнении с остальной группой Дара была на уровне. — Хорошая у тебя девочка, — сказал Фельцман в перерыве. — Данные есть, характер тоже. — Только из-за характера и взял, — вздохнул Отабек. Признался: — На Юрку похожа, такая же целеустремлённая и жёсткая. Фельцман зло фыркнул, задал риторический вопрос: — И куда оно всё подевалось? Отабек всё же ответил убеждённо: — Никуда. Он знал это точно. Что бы Юра ни творил со своей карьерой, как бы ни запутался — он всё равно оставался собой. Тем, на кого Отабек равнялся долгие годы. — Говорил с ним? — О сезоне? Нет. Это как идти по минному полю, я пока не решил, как подступиться, — признался Отабек. Он с самого начала знал, зачем понадобился Фельцману в Питере. Но это его не беспокоило — они оба хотели помочь Юре. — Ладно, — махнул рукой Фельцман. — Ты скажи мне лучше, прыжки у тебя есть? Как раз на такой случай, месяцы до поездки Отабек потратил не только на тренировки Дары, но и на свои собственные. Постепенно, не перенапрягаясь, он восстановил все тройные, включая аксель, и даже четверной тулуп разок прыгнул, но за него бы не поручился. Было стыдно ехать в Питер совсем без прыжков. — Восстановил все каскады три-три и триксель. Решил, что этого хватит. — Хорош, — Фельцман хлопнул его по плечу. — Попрыгаешь для моих пацанов завтра? Они все ссутся от тебя кипятком, Олимпийский чемпион, понимаешь! — Конечно, — сказал Отабек, ощущая неловкость. У них был свой чемпион — пусть и в команднике, пусть и с серебром одиночки, но Юра заслуживал куда большего восхищения. На выходе из спорткомплекса их с Дарой внезапно ждал Виктор. Он лучезарно улыбался и махал им рукой — ошибиться было невозможно. — Это не по плану, но ничего. Будь сильной, Дара. Дара ошалело покивала, явно не понимая сути напутствия. Для тысяч фигуристов Виктор Никифоров оставался идолом, и она точно не была исключением. За один день на Дару свалилось слишком много впечатлений. — Сколько лет, сколько зим, подумать только! — радостно воскликнул Виктор, энергично тряся его руку. Он был всё таким же улыбчивым и харизматичным, и будто бы законсервировался в своих двадцати восьми. Отабеку подумалось, что ничего в нем с последней встречи не изменилось: элегантная одежда, смешливые морщинки в уголках глаз, кольцо на пальце и бешеная энергетика. Всё осталось по-прежнему, и это отчего-то радовало. — Не знал, что ты в России. Дела? — Послезавтра лечу к Юри, — признался Виктор невпопад, отпустив наконец его руку. — А теперь — знакомь меня с этой милой особой! Хотя я и сам знаю: Дара Исаева, прелестная девочка из Казахстана. — Дара, это Виктор Никифоров, — для проформы сказал Отабек, понимая, что представления в общем-то никому не нужны. Даре уж точно — Никифоров как раз делал вид, что целует ей руку, и к этому она явно была не готова. Юрка хоть и был её самым большим кумиром, но за руки её не хватал, и вообще не отличался галантностью. Глядя на пунцовое лицо Дары, Отабек решил, что это к лучшему. — Мы вообще поесть выбрались… — начал было Отабек. — Вот! — Виктор довольно щёлкнул пальцами. — Я и хочу пригласить вас на обед в прекрасное место. Меню — то что надо, готовят — пальчики оближешь, а интерьер! Когда Виктор чего-то хотел — отказать ему было невозможно. Отабеку и не хотелось. Уже в машине, в которую Отабек сел не без опаски из-за рассказов Юры, Виктор спросил: — Ну как, первый день нормальный? Выглядите бодренько. Он вырулил из дворов многоэтажек на оживлённый проспект. Отабеку немного полегчало: водил он хорошо и даже по правилам. То ли Юра преувеличивал масштаб проблемы, то ли годы практики и одна мелкая история с угрозой потери прав пошли на пользу. — Нормальный, Дара вообще умница. Я так, больше смотрел, а завтра буду с вашими юниорами прыгать. — Дара? Ответ твоего тренера неинтересный, внеси подробностей. — Ну-у-у… Дара никогда не страдала косноязычием, но с момента прилёта в Питер определённо начала. — Было офп, хореография, скольжение. Мне непривычно. — Пообвыкнешься, не переживай, — бросил Виктор. — Главное, следи за нашими змеищами и береги коньки. — Не смешно, — фыркнул Отабек. — Конечно, не смешно! — живо подхватил Виктор и продолжил обращаться к Даре. — Они, знаешь, пока не расценивают тебя как соперницу, могут такого учудить! Нет, будь ты просто юниоркой из Казахстана, они бы тебя быстро в подружки на неделю записали, в инстаграме бы фоточки постили. Но ты умудрилась отхватить себе самого Алтына в тренеры — такое обычным девочкам не прощают. Вывод: надо быть необычной! Отабек обернулся, чтобы посмотреть на реакцию Дары. Та сидела с круглыми глазами и явно не догоняла. Отабек пояснил: — Он шутит. Не бери в голову. Никифоров, тормознув на светофоре, подтвердил: — Шучу, конечно. Где-то наполовину. Сразу тебя не примут, но потом станет легче, так что не сдавайся. — Не сдамся, — послышалось сзади. Отабек неодобрительно покосился на Виктора — тот умудрился сначала довести Дару до нервного тика, а после подбодрить. Тот подмигнул ему и наконец тронулся с места. Маленький ресторанчик в центре действительно оказался стоящим. Виктор, как и обещал, взял меню на себя и накормил их сбалансированным и безумно вкусным обедом — Отабек на такое и рассчитывать не мог, выходя из Юбилейного с парой столовых на примете. Виктор вёл себя прилично, рассказывал про шоу, Японию и еду, и уже полчаса спустя Дара окончательно расслабилась и расцвела. Она смеялась, задавала Виктору всё новые и новые вопросы и охотно ему отвечала, больше не смущаясь и не подбирая слов. Отабек, наевшись и наслушавшись историй, даже сам немного расслабился. Когда Дара их оставила вдвоём, Отабек понял: расслабился он зря. Никифоров заговорил, конечно, о Юре. — Ты же понимаешь, что с ним происходит? Отабек вздохнул. Разговаривать с таким Виктором всегда было сложно — открываться ему не хотелось, а он требовал именно этого. Но сейчас он тоже беспокоился о Юре и, возможно, мог помочь. — Он тянет время и не хочет возвращаться в сезон, — Отабек пожал плечами. — Почему — это другой вопрос, я не совсем понимаю. Виктор вскинул брови: — Серьёзно, не понимаешь? — Я сказал «не совсем», — повторил Отабек, начиная раздражаться. — С Олимпиады Юра сам не свой. Первый сезон — злился и забирал всё золото, но удовольствия от него не получал. Потом ему, видно, приелось, и он совсем потерял интерес. Бесится, если я заговариваю на эту тему, так что ничего кроме собственных наблюдений у меня нет. — Забавно, — только и сказал Виктор, покусывая нижнюю губу. Как будто очень хотел что-то сказать, но не решался. Не то из вежливости, не то из вредности. — Так ты думаешь, что дело в Олимпиаде? Отабек пожал плечами. А что ещё ему думать? Это после неё всё пошло под откос. Виктор продолжать не стал, заулыбался, глядя Отабеку за спину — вернулась Дара. Разговор был окончен, но оставил после себя одни только вопросы. И всё-таки Отабек был Виктору благодарен за компанию и обед, и за искреннее беспокойство о Юре. Уже высадив их у спорткомплекса, Виктор обнял Дару на прощание и чмокнул её в макушку. Та звонко рассмеялась, и Отабек не смог сдержать улыбки: никогда её такой не видел. Он знал Дару сосредоточенной и напористой, а не милой девчонкой. — Будь умницей, и всё будет хорошо. Я буду болеть за тебя, — сказал Виктор. — А теперь беги, готовься к разминке, а я пока задержу твоего тренера. Дара с широкой улыбкой поблагодарила его за обед и знакомство, зыркнула на Отабека и, получив в ответ кивок, побежала к Юбилейному разве что не вприпрыжку. — Чудесная девочка. Надеюсь, у вас всё получится. Отабек кивнул и протянул ему руку на прощание. Виктор пожал её крепко и уверенно, хлопнул по плечу и сказал: — Просто поговори с ним начистоту. «Будто это так легко», — подумал Отабек, прекрасно понимая, что Виктор прав. *** Второе утро в Питере началось для Отабека с сообщения от Юры: «В семь у меня, устроим вечер кино с попкорном и пиццей. С ночёвкой. Отказ не принимается». На самом деле, оно началось с улыбки и радостного предвкушения, а потом уже короткого «Принято» и смайла, показывающего «класс». Продолжилось оно на льду незапланированным мастер-классом по прыжкам: когда его просили попрыгать, Отабек не думал, что придётся проводить полноценный тренинг без помощи Фельцмана. Да только тот умчался распивать чаи с улетавшим назавтра Никифоровым, поручив Отабеку тройку своих юниоров. К концу занятия Отабек перестал путать их имена и упахался так, что почти что выползал со льда. Ребята всё просили и просили его повторить то лутц, то триксель, как ни пытался Отабек объяснять словами — ограничиться ими не выходило. Он понимал, что что-то пошло не так, но ничего не мог с этим поделать. Да и прыгать ему нравилось. Когда пришло время Дары, Фельцман уже был на месте: ухмылялся, глядя на измученного Отабека и почти такую же взмыленную Дару, прошедшую через утреннее офп и нелюбимую хореографию. — Ошибки новичка, — добродушно бросил ему Фельцман, выводя Дару на лёд. Отабек и сам это понимал, но по-другому со старшими почти не получалось. Ему всё ещё не хватало опыта. Дара справлялась куда лучше него: почти не падала на прыжках, послушно выполняла то, что говорил Яков. Отабек только устало висел на бортике и заполнял таблицу со всеми прыжками, отмечая качество исполнения. Статистика выходила средней. До того момента, как на лёд вышла вторая фигуристка. Аня была юной звёздочкой мирового фигурного катания и готовилась побеждать во взрослых, как только позволит возраст. Для этого у неё было всё: техника, компонентность, авторитетный тренер и поддержка федерации. Она давала Даре фору по всем параметрам, и Дару это заводило. Отабек лишь наблюдал со стороны, то и дело подавляя желание одёрнуть Дару, призвать к порядку и трезвому расчёту. Но Яков был сейчас главным, и он ничего не говорил, смотрел, как девчонки прыгают тройной за тройным, так, чтобы соперница видела и не могла не ответить на вызов. — Что думаешь? — спросил удивительно бесшумно подъехавший Фельцман. — Думаю, что они обе слишком стараются, — хмыкнул Отабек, глядя, как Дара спешит в заходе на аксель и делает бабочку. — Насчёт Дары… Лутц в каскаде надо опускать, следить за ребром на флипе, дупель — лучший прыжок. Работаем. Фельцман одобрительно хлопнул его по плечу, и такая похвала показалась Отабеку лучше любых слов. Работая с Яковом, просто глядя на то, как устроен отлаженный механизм подготовки лучших в мире фигуристов, Отабек получал колоссальный опыт и набирался уверенности. — Что с программами, поставили уже? — Короткая готова, есть что показать. Произвольная только набросками, пока не могу придумать, как всё собрать. — Сам ставил? — удивился Фельцман. — Сам. Поставить за те деньги что-то стоящее нереально, приходится открывать в себе новые таланты. Надеюсь на советы Юры, у него на это чутьё, почти как у Виктора. Отабек говорил, неотрывно наблюдая за происходящим на льду. Аня несильно шлёпнулась с ритта, и Дара подала ей руку. Та приняла, хоть и с явным неудовольствием. Отабек хмыкнул. Сколько раз они с Юркой устраивали батлы, встречаясь на тренировочных катках, шоу и сборах — не пересчитать. Соперничество вело вперёд их обоих, подначивало показывать лучший результат, чем вышел бы у них по отдельности. И никогда не мешало их дружбе вплоть до самой Олимпиады. — Работать, девочки, работать!!! — заорал с места Яков, заставив Отабека вздрогнуть, а Дару и Аню разбежаться в разные стороны катка. Отабеку он сказал: — Передай ему, чтобы приходил на ваши тренировки. Я не стану загонять его на каток и вообще поднимать эту тему. — Передам, — пообещал Отабек. Пообещал, но был уверен: так просто Юра не согласится. *** От Юркиной квартиры Отабека отделяли пятнадцать минут ходьбы и целая бездна мучений. После насыщенного тренировочного дня Отабеку было тяжело передвигать ноги, но он упрямо шёл, зная, что его ожидает Юрка и холодный душ, который он обязательно затребует, как только переступит порог. После звонка в домофон его ждала открытая дверь и Пётя прямо у порога. Отабек не придумал ничего лучше, чем плюхнуться перед ним на колени, чтобы погладить: присесть или наклониться было слишком трудно. О том, как он будет подниматься, он решил подумать потом. Поздороваться с Пётей было куда важнее. — Ну, привет, — шепнул он, протягивая руку к коту. Тот усердно обнюхал его пальцы, пощекотал их усами и, в конце концов, сам ткнулся лбом прямо в раскрытую ладонь. — Контакт установлен, — хмыкнул Отабек, и с удовольствием пригладил длинную мягкую шерсть, зарылся пальцами в пушистую холку. Пётя замурчал и сел, намекая, что готов принимать ласку. — Пиздец, — раздалось сверху знакомое, и Отабек поднял голову, не переставая мять кота. — Ты бы ещё лёг прямо в прихожей, чтобы эта мохнатая жопа была довольна. Юрка притворно вздохнул, недовольно скрестив руки на груди. Глаза его смеялись, а губы были напряжены из-за едва сдерживаемой улыбки. Отабеку подумалось: как здорово, когда тебя встречают и ждут. Когда встречает и ждёт Юра со своим котом. — Сам я не встану, — признался Отабек. Прозвучало почти как угроза. — Ну да, выглядишь херово, — не стал нежничать Юра. — Тяжёлый день? — Насыщенный, — туманно ответил Отабек. Про свалившийся на него технический мастер-класс, обед с Никифоровым и работу с Фельцманом он непременно расскажет потом. Сейчас приходилось собираться с силами, чтобы подняться. Юра подошёл ближе и протянул руку: — Вставай давай, горе. Отабек рассмеялся, напугав Пётю, но помощь принял. Они болтали и жевали пиццу под включенный фильм, и совсем не обращали внимание на происходящее на экране. Юра расспрашивал про тренировки и Дару, планы Виктора, и вскользь, думая, что Отабек не замечает, про Якова и дела на катке. На третий заход Отабек просто передал предложение Якова дословно. Юра закатил глаза: — Ай-й, пиздёж это всё. Когда Витька заканчивал, Яков его ещё года два прессовал. Оно мне надо? — А ты заканчиваешь? — спросил Отабек. Юркина формулировка ему совсем не понравилась. Юра мгновенно ощетинился, заставив Отабека в очередной раз пожалеть о своей прямоте. Но по-другому он не умел, и раньше в общении с Юрой эта черта только помогала. — А непонятно? Заебало всё, — в сердцах заявил он. И зарубил разговор на корню: — Говорить об этом тоже заебало, так что цыц! Очарование домашних посиделок пропало, как не было, и с этим Отабек не мог ничего поделать. Ему стало обидно: когда это Юру заебало обсуждать свои планы, если с Отабеком он раз за разом отказывался о них говорить наотрез? Раньше они всегда советовались друг с другом, сейчас всё получалось односторонне и глупо. Его просили повлиять на Юру, пока он сам не мог допроситься от него даже ответа, который получали другие. — Спать охота, — сказал Отабек, едва стрелка часов перевалила за полночь. Юра не стал уговаривать его посидеть ещё, как было всегда. Пожал плечами и закрыл ноутбук, даже не остановив воспроизведение, и вскочил на ноги. Отабек смотрел, как Юра разбирает для него диван, хотя он легко помещался и на сложенном. «Так удобнее», — безапелляционно заявил Юра, и Отабеку не захотелось спорить. Юра стелил огромную простынь, вдевал подушку в наволочку, встряхивал тонкий гостевой плед, молча и резко, будто бы злясь. Закончив, бросил: — Всё. И так и застыл. Отабек уселся на край дивана, стащил с себя футболку и всё-таки нашёл в себе силы задушить обиду и сказать: — Спасибо, Юр. Юра встрепенулся, будто наконец-то вынырнув из собственных мыслей, глянул на Отабека и тут же виновато отвёл взгляд. — Спокойной ночи, Бек, — сказал он и наконец-то зашевелился. Погас свет, Юра улёгся на свою кровать, и наступила тишина. Отабеку не пришлось думать об их ссоре слишком долго: сон сморил его, уставшего физически и морально, за считанные секунды. И это было хорошо. Отабек вынырнул из сна в душную темноту, не до конца понимая, где находится. Болело плечо и крутило ноги — он и не помнил уже, когда в последний раз было так хреново. Разве только во время Олимпиады и первые месяцы после неё, но потом он прошёл реабилитацию, и стало лучше. Он не смог сдержать тихий стон, приподнимаясь, и не сразу понял, что его придерживают под спину. И что звон, стоящий в ушах — отзвуки боли вперемешку с голосом Юры. — Ты слышишь меня? Бек, ты слышишь? — Да, — выдохнул он, наконец приходя в себя. Звон стихал, и боль ощущалась не такой уж страшной, какой показалась спросонья. — Я в норме. — Вижу, блядь, в какой ты норме — по кровати метался как припадочный. Что, ноги? — Ноги. Юра снова выругался, опустил Отабека на подушки и отошёл от дивана. Зашуршал в ящиках стола. Быстро вернулся. Отабек только-только начал соображать, вспоминая вечер и все обстоятельства. Юра сразу перебрался к ногам. Отабек мог видеть только смазанный силуэт, зато чувствовал чужое присутствие остро и чутко. Куда лучше, чем осознавал себя и свои мысли. Прикосновение горячих пальцев, гладкость ладоней и уверенность каждого движения отзывались трепетом и мурашками. Юра уверенно гладил его колени, надавливая кончиками пальцев на суставы, ощупывал одеревеневшие икроножные мышцы и недовольно цыкал. Замер и стих, добравшись до шрама на щиколотке. Он был тонким, давно затянувшимся и очень аккуратным, но Юра не пропустил. — Помню его, — сказал он, оглаживая тонкую полосу соединительной ткани большим пальцем. Отабек поперхнулся воздухом и продолжил молчать. Оперировали его ещё в юниорские годы, и Юра об этом шраме никогда не спрашивал. Юра сел на кровать, уложил его ноги себе на колени. Зашуршал картонной коробочкой, свинтил крышку — резко запахло обезболивающей мазью. Стиснул пальцы правой ноги, размазал прохладное и густое, прогнул до хруста и принялся разминать, то и дело щекотно проходясь по своду стопы и пятке. Отабеку казалось, что он всё ещё не проснулся, и шум в голове был тому подтверждением. — И часто так? Язык еле ворочался в пересохшем рту, но Отабек всё же смог ответить внятно: — Давно так не было. Может, джетлаг или переборщил с прыжками. Или всё вместе. — А раньше, значит, было? Я не знал. Ты не говорил. Перед завершением карьеры Отабек говорил ему об обострении старых травм, но никогда не рассказывал подробно, с диагнозами и симптомами. Может, и стоило. Может, тогда бы Юра понял лучше. Юра взялся за вторую ногу, жестко и вместе с тем осторожничая. От каждого его прикосновения становилось легче. Отабек понимал: дело не в мази, она не могла подействовать мгновенно. Даже плечо ныть перестало, хотя Юра к нему не прикасался. — Уже отпустило, Юр. Спасибо. Юра закончил, но так и остался сидеть, уложив руки поверх его щиколоток. Отабек уже мог чуть-чуть рассмотреть его лицо, бледное и острое, но не в силах был разобрать, что оно выражало. — Извини меня. За сегодня, — тихо сказал Юра. У Отабека никогда не получалось злиться на него слишком долго. И тем более он не мог обижаться, когда Юра просил прощения. — Да ладно. Сейчас ты уже достаточно извинился, — отшутился он. — Дурак, — только и сказал Юра, аккуратно поднимаясь. — Спи давай. И Отабек послушно закрыл глаза. *** Отабек смог выбраться к Юре только через день, зато пораньше и с записью обеих программ Дары. И первому, и второму Юра был заметно рад. Едва усадив Отабека за кухонный стол и поставив тарелки с едой, Юрка потребовал включить видео прямо на телефоне. — Может, лучше на ноут скинуть? — Давай-давай, потом скинешь, а сейчас ешь, — нетерпеливо ответил Юра, едва не подпрыгивая на стуле. — Вот раскритикую тебя как хореографа — никакого аппетита не останется. Отабек открыл папку с видео, запустил запись короткой. Юрка сразу же сцапал телефон и вперился в экран — и стоило отсиживаться дома, если так интересно? Отабек охотно ел запечённую сёмгу, зажёвывая овощным салатом, и то и дело посматривал на реакцию Юры. Тот явно оценил выбор музыки, судя по тому, как постукивал пальцами в такт, но больше никак на запись не реагировал. Когда прозвучала последняя нота, Отабек не выдержал: — Ну? На нервах он умудрился поужинать за три с половиной минуты. Порция Юры так и осталась нетронутой. — Ну-у-у… — издевательски протянул Юра. — Не дёргайся ты так, хорошая программа. Данс макабр — вообще улёт, склеил шикарно. Отабек улыбнулся. Юра всегда не иначе как интуитивно определял, когда склейка и обработка была делом его рук. И всегда говорил честно, нравится или нет. — Покрытие льда нормальное, дорожка не уникальная, но и не скучная. Энергично, стильно, сбалансировано, — перечислял он. — Очень на тебя похоже. — Это плохо или хорошо? — уточнил Отабек. Юра закатил глаза и не посчитал нужным отвечать — смахнул пальцем видео, переходя к предыдущему. Отабеку захотелось немедленно начать оправдываться, объяснить, что это только набросок и сущая ерунда. Но он сдержался. Знал: Юра и сам сообразит. — О, ты сам катал, — удивился Юра. — Не готова ещё? — Только макет. Не могу понять, где косяк. Яков сказал — надо брать классику и не выпендриваться. — А ты? — улыбнулся Юра. — А я ничего. Катать что-то вроде Шопена Даре заказано — музыка её сожрёт. Танго — не тот возраст и темперамент, успеет ещё. Решил, что лучше взять свежую современщину со словами, чем что-то из приевшегося. — Оригинальничаешь, — улыбнулся Юра и ткнул в плэй. Зазвучала музыка, и Отабек ощутил волнение, какого не испытывал уже давно. Это не было соревнованием, катая набросок девчачьей программы, Отабек даже не думал о том, чтобы быть убедительным и поразить Юру. Но поражать Юру всё ещё хотелось, а ударить в грязь лицом — нет, и, возможно, не стоило ему это показывать. Юра смотрел ещё внимательнее, чем короткую, и на губах его играла едва заметная улыбка. После первого блока прыжков он сказал: — Акценты подобраны хорошо, но в хореографии нужно что-то менять. Не хватает лёгкости и рук. Зыркнул на Отабека с лёгкой издёвкой, мол, какие твои оправдания? Отабек ему подыграл, чувствуя, как отпускает смущение: — То ли дело раньше — не было никого хрустальнее меня! Юра насмешливо фыркнул. Отабек никогда так не катал и не смог бы поставить для Дары, хотя миллион раз видел, как делает это Юра: легко и изящно, так же естественно, как дышит. Программа шла дальше, Юра смотрел и кивал на одному ему понятных моментах — Отабек даже подобрался поближе к экрану, навис над ним, но не смог понять значения кивков. — Как макет — нормально, музыка и правда звучит свежо и ничего выдающегося не требует, — досмотрев, сказал Юра, и тут же припечатал: — Но нужно всё поменять. — Радикально, — оценил Отабек. — Надо что-то сделать с динамикой, — Юра пощёлкал пальцами, пытаясь поймать мысль. — В середине программы скучно, надо подумать над хорео, может, оно спасет положение и музыку резать по-другому не придётся. Я покидаю видео с нужным видом хореографии, посмотришь. Ещё — дорожка в таком виде не тянет на четвёртый уровень, я завтра нарисую новую схему, ладно? А вот заход на аксель… Отабек слушал, кивал и соглашался, потому что с таким Юрой — увлечённым, знающим тему — спорить было попросту глупо. Хотелось только затащить его на каток и не выпускать, пока не покажет всё, о чём говорит, сам. Видео и схемы никогда не сравнятся с работой на льду. — Так, надо посмотреть ещё раз, — решил Юра и отмотал видео к началу. На этот раз он вспомнил про ужин — тыкал в тарелку, не глядя, и совал в рот то, что попадётся на вилку. Отабек, посмеиваясь, встал из-за стола и принялся мыть посуду — не только свою тарелку, но и всю испачканную во время готовки. В другой раз Юра бы на него нарычал, но сейчас не заметил бы, даже начни Отабек отдраивать всю кухню. Он отмывал соусник, когда осознал, что не слышит музыки — только плеск воды и скрип мочалки, да неясный шорох на фоне. Отабек обернулся. Юра так и смотрел в экран телефона, но в лице его что-то изменилось. Даже если бы у Отабека было время хорошенько подумать, он бы не смог сказать — что, но как-то сразу понял: Юра включил ту запись Грёз, которую сделала Дара. Сам Отабек видел её только один раз и не смог бы ответить, почему не удалил, ведь по всем параметрам это было жалкое зрелище. Он был не в форме, прыгал только двойные и выворачивался наизнанку так, что смотреть было неловко даже ему самому. Это было слишком личное, слишком сокровенное и глупое, и Юра смотрел на запись с таким видом, будто всё это понимал. К горлу подступила тошнота. Отабеку захотелось немедленно вырвать из рук Юры телефон и швырнуть в стену или стереть запись — что угодно, только не дать досмотреть. Но он ждал до последней секунды, замерев у мойки, с мокрыми руками и зажатым в них соусником. На пол капало. Юра поднял на него глаза только когда видео закончилось. На финальном падении Отабека даже не усмехнулся, и во взгляде его не было ни жалости, ни снисходительности. Только нечитаемое и непонятное. Он вообще ни слова не сказал о Грёзах. Спросил о другом: — Помнишь, что получилось, когда мы с тобой вместе ставили? — Мэднесс, — ответил Отабек, едва справившись с дрожью в голосе и путанными мыслями. Отшутился: — Но второго такого не выйдет. Они тогда наворотили в программу всего лучшего сразу: аксель с кораблика, квады, прыжки в шпагат и проездка в конце, и присыпали таким же реквизитом на Юрке. Малиновый пиджак, очки, перчатки, драная майка и кожаные штаны, тени на глазах — они не знали меры и не могли остановиться, опьянённые общей идеей и только что зародившейся огромной дружбой. Громкий протест Юры против рамок и правил мог быть только таким. Своим вопросом Юра будто бы отговаривал Отабека от участия в постановках Дары, и вместе с тем — просил. Отабек вдруг понял, что лучшего момента не будет. Он собрал всю свою волю в кулак и попросил прямо, прекрасно понимая, что отказ ударит очень больно. — Помоги нам с Дарой на льду. Пожалуйста. Юра, помедлив и задумчиво закусив губу, кивнул. От облегчения у Отабека сжалось сердце. А следующим утром они пришли в Юбилейный вместе. *** Фельцман обещание сдержал: увидев Юру, не сказал ни слова и только пожал руку. Каких усилий это ему стоило, Отабек не представлял, но был благодарен. Юра, напряжённый до предела, взвинченный и злой, словно бы только и ждал повода бросить всё и сбежать. Отабек не собирался давать ему ни малейшего шанса. Ожидая, пока Дара закончит тренировку в зале, они разминались у бортика. Юра гнулся так, будто ни разу за всё время перерыва не пропустил утреннюю разминку. Отабек мог бы поручиться, что так оно и было. Для человека после долгого больничного Юра был в удивительно хорошей форме, его новенькие кроссовки для бега — слишком затасканы, а гимнастический коврик так и не оказался заброшен под кровать. Отабек, уже разогретый и даже влезший в коньки, смотрел, как Юра без труда держит вертикальный шпагат. Узкие тренировочные штаны подчёркивали рельефные мышцы, принятое положение — худобу и гибкость, и Отабек хотел бы перестать пялиться, но не мог. Юра всегда был красив, а повзрослев — прибавил в росте и мышцах, сохранил поразительную растяжку и стал просто охренительным. — Чего? — хмуро спросил Юра, легко балансируя на одной ноге. — Ничего, — только и улыбнулся Отабек. Юра разжал наконец пальцы на щиколотке, сменил ногу и проворчал: — Ну тренировался я, да. Не заплывать же жиром, раз дома сижу. — Изображать человека без костей для этого, конечно, обязательно, — поддразнил его Отабек. Юрка показал язык, Отабек ответил ему тем же, и они оба рассмеялись. Дара, уже отработавшая тренировку в зале, переодетая и на коньках, так их и застала — ржущих и раскрасневшихся, и Юрку в вертикальном шпагате. — Д-добрый день, — сказала она едва слышно. Юра наконец принял нормальное положение и обернулся, чтобы осмотреть Дару с ног до головы и зловеще оскалиться: — А вот и моя жертва. Ну что, готова? Дара совершенно точно не была готова ни к чему, что связано с её кумиром, но решительно кивнула. — Коньки надень, — по-доброму поддел Отабек. Юра закатил глаза, но коньки надел. Задачей Отабека было музыкальное сопровождение: он включал музыку Дары на нужном моменте, а потом раз за разом возвращался к прежней отметке. Общий фон катка на старом оборудовании вырубили, решив не дёргать, так что Отабек издевался над своим телефоном. В паузах был слышен только взбудораженный Юрка и тихое шуршание юниоров, отрабатывающих вращения у дальнего короткого борта. — Вот здесь, слышала между акцентами? Три секунды на спираль, поняла, да? Сможешь? Дара кивала и делала, Юра — правил и хвалил, Отабек же просто тыкал в экран смартфона и наблюдал, пытаясь слиться с бортиком. Видеть Юру на льду таким увлечённым было радостно и приятно. Он пришёл уже с несколькими идеями по хореографии и с изменённой схемой дорожки, и чем сильнее углублялся в процесс, тем больше ловил кураж. Он улыбался, показывая Даре новую для неё комбинацию шагов, демонстрируя оригинальные позиции рук во вращениях, изменяя хореодорожку до неузнаваемости, так, чтобы она позволяла и отдохнуть, и сделать программу особенной. И Дара, поначалу нервная и зажатая, улыбалась вместе с ним, одинаково легко принимая критику и похвалу. Она понимала все Юркины наставления с полуслова, повторяла за ним старательно и в точности, и очень скоро перестала бояться выражать своё мнение. Всё, что оставалось делать Отабеку — переключать музыку и не отвлекать, наслаждаясь чужой работой. От его макета уже оставалась только расстановка элементов да пара креативных заходов, но это ничуть его не расстраивало: Юра создавал нечто другого класса, причём подходящее уровню Дары, а не уродца на вырост. А ещё — он получал удовольствие от процесса, и одно только это радовало до чёртиков. — Бек, давай нам полное погружение, будем целиком катать. — В смысле, включить музыку на общий? Момент! Отабек и правда управился быстро — как будто даже допотопный музыкальный центр не хотел тянуть время. Отабек выставил задержку в пятнадцать секунд, прошагал к бортику и остался за ним, чтобы не мешаться на льду. — У вас пять секунд до начала! И я снимаю! Юра принял стартовую позу: слегка наклонил голову, выставил левое плечо чуть вперёд и обманчиво ослабил руки, чтобы с первой нотой легко вскинуть их вверх, отводя взгляд ото льда. Дара повторяла в точности. В Юре были видны раскрепощённость и мастерство, в Даре — усердие и потенциал, но у неё неплохо получалось для итога всего лишь двухчасовой работы. Отабек смотрел, как Юра лишь обозначает заход во вращение, а Дара прыгает в либелу, не забывая о руках, меняет позицию и переходит в полубильман. Прыжки Юра только намечал, тщательно выписывая связки, а Дара прыгала двойные, примеряясь к заходам. На дорожке шагов Отабек сдался, мысленно похоронил в себе тренера и смотрел только на Юру, выписывающего новую для себя последовательность шагов так, будто выкатывал её всё межсезонье. Дара быстро потерялась и только смотрела со стороны, и Отабек не мог её за это винить. Юра катил много быстрее, чем поставил для Дары, потому что увлёкся и принялся работать коньком в полную силу. Осознав это лишь в самом конце элемента, он смущённо улыбнулся и притормозил перед заходом на ритт. Юра откатал для записи абсолютно всё, что показывал раньше — каждое движение рук, спираль и кораблик. И это было прекрасно. Когда музыка кончилась, Отабек положил телефон на бортик и захлопал в ладоши. — Если ты издеваешься — придушу, — на выдохе пообещал запыхавшийся Юра. — Нормально получилось? — Спрашиваешь! — воскликнул Отабек и рассмеялся. За обедом Юра листал инстаграм и ел не глядя, напоминая Отабеку о давно прошедших днях. Они сидели вдвоём в кафе неподалёку, в которое часто захаживал Юра. Дару чуть раньше забрали родственники, пообещав вернуть к вечерней тренировке. Ему нравилось сидеть вот так, в тишине и молчании, отдыхая от суеты и наслаждаясь едой. Юра, подуставший и тихий, оставался в приподнятом настроении и то и дело подсовывал Отабеку телефон с интересными фото: милыми котиками, общими знакомыми и даже — что порадовало отдельно — вчерашнее селфи Дары и Ани на фоне Эрмитажа. Будто наперекор его мыслям, Юра поморщился и чертыхнулся. — Что там? — насторожился Отабек. — Да эти… хрен знает, журналюги или фанаты. Уже появились фотки, что я пришёл в Юбилейный. Скоро и статейки подоспеют. Ну, обмудки… У Юры всегда были непростые отношения с российской прессой: едва ли не каждый сезон он проходил все стадии от надежды российского одиночного до едкого «Ах, не Никифоров!» в разгромных статьях. Юра не был Никифоровым ни на пресс-конференциях, ни на льду, когда после победного сезона пошёл в рост и потерял стабильность. Но он был талантливее всех, кого знал Отабек, и упорно шёл к своей цели, вписывая в историю фигурного катания своё собственное имя. — Это страшно? Что такого они могут сочинить? «Плисецкий вернулся к тренировкам» или «Звезда фигурного катания Юрий Плисецкий подрабатывает хореографом»? Юра уставился на него с недоумением. — Ты себе так это представляешь? Они скорее напишут «Плисецкий вернулся, поджав хвост» или снова посчитают зарплату сборника, да приплюсуют туда гонорар хореографа. — Ты преувеличиваешь, — недоверчиво хмыкнул Отабек. — И какой там гонорар! — Миллионный. У вас, вон, нефти в стране дофига — значит, и программы задорого покупаете, — заржал Юрка. — Ты как будто журналюг и форумы вообще не читаешь. Отабек только пожал плечами. Раньше он следил за прессой, чтобы быстро реагировать на происходящее, и формировал удобный образ в медиа с помощью интервью и собственных соцсетей. Теперь же ему это было не нужно. — Знал бы ты… — вздохнул Юра. — Ладно, проехали. Лучше дай сегодняшнюю запись посмотреть. Отабек обрадовался смене темы и послушно протянул ему телефон. И ни капельки не удивился, когда Юре захотелось внести ещё с десяток правок в собственное творение. *** Над программами они работали два дня. На второй Юра добрался и до короткой, но не чтобы всё переделать: только помог Даре отточить движения и указал на косяки. А вечером, попрощавшись с Фельцманом и всеми приложившими руку к стажировке Дары, раздав автографы детишкам, налетевшим на Отабека, они, уставшие и довольные, вдвоём направились к Юре домой. По пути зарулили в хороший винный магазин и взяли пару бутылок полусухого. Отмечать законченную работу решили без размаха, но всё-таки с элементами праздника. Курьера с пиццей они перехватили у самого подъезда, так что в квартиру заходили с горячими коробками, обвешанные пакетами и спортивными сумками. — Тащи сразу в комнату, на журнальный столик, — скомандовал Юра. — Я на кухню. Отабек исполнил всё в точности и быстро понял, чего не хватает кроме свечей, как в дурацких романтических комедиях. — Юр, а штопор где?! — А он есть? — кисло отозвался Юра, появившийся на пороге комнаты с бокалами для вина и разложенными на блюде сырами. Обречённо заозирался, будто штопор мог валяться в любом месте, но, скорее, не существовал вовсе. — Можно шуруп и отвёртку. Или протолкнуть пробку внутрь, но тогда наливать не очень удобно. Подогревать лучше не пытаться… — А ты знаток, — оценил Юра не без издёвки. Водрузил посуду на столик. — Давай без экспериментов. Мне как-то Гоша дарил швейцарский нож — там ведь должен быть штопор? Вспомнить бы, куда я его… — Если не в кухонном ящике, то в коридорном, — уверенно заявил Отабек. — Найдёшь — будем пить за здоровье Поповича. Уже из коридора Юра крикнул: — Будем! Вино было лёгким и совсем не терпким, пицца — чуть остывшей, но вкусной, а первые два шутливых тоста — за программу и Георгия Поповича. Они объедались, болтали и совсем немножко опьянели — казалось, больше от смеха и разговоров. На пятом тосте Отабек решился всё испортить: — За Олимпиаду. Будущую. Хочу, чтобы ты в ней участвовал и порвал всех. Он сделал это сознательно, зная, что дальше последует взрыв. Но оставалось всего ничего до отлёта, и не коснуться этого вопроса значило сдаться. Бегать от важных тем и объяснений было куда удобнее, он и сейчас дотянул до последнего, но раз за разом Отабек убеждался: недосказанности между ними делают только хуже. Юра опрокинул в себя бокал, не чокаясь, резко и зло. Это было смешно и вместе с тем ни капли. Всё внутри Отабека трусливо дрожало. — Не будет ничего. Скоро я объявлю о завершении карьеры, и всё. Юра на него не смотрел, так и пялился в опустевший бокал в своей руке, будто пытаясь отыскать что-то на дне. — Почему, Юр? Ты счастлив на льду, тебе нравится кататься — это и дураку видно. Тебе всего двадцать один и здоровье позволяет, разве есть причины заканчивать? Юра наконец оторвался от бокала, поставил подальше от края стола и посмотрел на Отабека. Взгляд его был злым и колючим. — Нельзя всё бросать вот так, Юра. — Да что ты! — огрызнулся он. — Ничего не напоминает? Я говорил тебе то же самое. Я просил тебя! — Это другое, я же тебе объяснял… — Хуйня твои объяснения, — припечатал Юра. Он схватился за бутылку вина, плеснул себе ещё, но пить не стал — будто просто хотел занять руки. Отабек терялся в их разговоре, не понимая, почему всё так запутанно. Его собственный уход и уход Юры казались совершенно разными вещами, но для Юры они будто бы были связаны. Он, не зная, что ещё сказать, просто пошёл на второй круг: — Осталось всего два года, и ты сможешь отыграться. Ты заберёшь своё золото, зачем всё бросать? — Срать мне на Олимпиаду и золото в личке, — сказал Юра. Глубоко вдохнул, успокаиваясь, и проговорил уже тише: — И тогда я хотел, чтобы ты его взял — и ты взял. Отабек знал это чувство, знал, потому что тоже болел не за себя. — Пожалел потом? — Пожалел… У Отабека сдавило в груди. Он перестал дышать, замер и сжался. У него так и не получилось полюбить это золото до конца, почувствовать его своим и перестать жалеть. Отабек просто не знал, что делать, если оно и правда причина их разлада: от неё уже никак не избавиться. Ничего не исправить. — …потом, когда ты ушёл. Подумал, что ты из-за медали, потому что уже всего достиг и незачем продолжать. В районе сердца что-то треснуло с приятной болью и растеклось горячим, сладким. Ему вдруг полегчало — Отабек и не знал, что было так тяжело. Все эти годы — так тяжело! Голос Юры сорвался в шёпот и стал тихим-тихим, будто бы обессиленным. Он пялился на сцепленные в замок руки, и продолжал: — Ещё иногда мне казалось, что ты испугался проиграть, уйти потом не на пике. Или что отдал мне Чемпионат из жалости, мол, утешься. — Но это не так, Юра. Посмотри на меня, ну. В его глазах стояли слёзы. Отабек никогда не думал, что его уход ударил по Юре так больно. Он знал, что Юра бесился и не хотел понять, знал, что так и не был прощён, но и представить не мог, чтобы это стоило слёз. Тогда ему казалось, что Юре просто не хотелось перемен, и со временем всё пройдёт. — Я знал, что Олимпиада — мой предел. Болели ноги и плечо, нужен был долгий период восстановления, и возвращаться потом — не факт, что получилось бы. В Казахстане мне обещали помочь с открытием школы. Ты знаешь, чем это закончилось, но они обещали, и я повёлся. «Я больше не мог быть так близко и молчать», — подумал Отабек и не сказал. — Я думал, чем раньше уйду, тем быстрее отыщу место в обычной жизни. Я ошибался, Юр. «Потому что, кажется, моё место рядом с тобой». — Я не знаю, почему тебе скучно продолжать кататься, почему ты хочешь бросить вот так. Но если можно этому помешать — я буду пытаться. Потому что на самом деле ты не можешь жить безо льда, а я хочу, чтобы ты был счастлив. Юра кусал губы и часто моргал, пытаясь не заплакать. Ресницы слиплись тёмными стрелками, глаза казались ещё больше обычного, тускло-серыми вместо яркой зелени. У Отабека болело сердце и не хватало слов. — Всё, что я сказал… я не верил в это по правде, — заговорил Юра. — Я знал, что у тебя были причины, но не хотел их принимать. И обиделся тогда, как дурак. Пока сам не увидел, как тебя ломало ночью, не понимал насколько все хреново. И Грёзы ещё твои… Юра всхлипнул на грани слышимости. — Я так скучал, Юр, — тоже шёпотом сказал Отабек. В горле запершило. — Нужно было давно поговорить начистоту, объяснить всё. Прости… Отабек несмело положил руку ему на плечо, погладил успокаивающе, боясь перейти черту. Юра дёрнулся и всхлипнул громче, и Отабек не выдержал: сгрёб его в объятия, прижал к себе крепко, как мог. Юра не возражал. Юру прорвало. Срывающимся шёпотом, захлёбываясь слезами, он говорил, как сильно устал за эти годы. Как злился в постолимпийский сезон, как упахивался на тренировках, выкатывал по шесть квадов и не чувствовал радости. Как учил новые программы и оставался к ним равнодушен, как перестал следить за соперниками, потому что было не интересно. Как начал сезон с серебра и не расстроился, как свыкся со своей апатией. Отабек слушал, гладил его по светлой макушке и понимал, что всё это походит на затянувшуюся депрессию, и Юре нужно искать психолога, а не сжигать за собой мосты. — Я уже решил всё бросить, и тут ты — как снег на голову. Программы эти. Лёд. Я не думал… что так соскучился по всему этому. — Я понимаю, — кивнул Отабек. Он и правда понимал: фигурное катание было огромной частью них самих. Его нехватка могла поначалу приносить облегчение, но очень быстро начинала причинять боль. И если Отабек закончил сознательно, не имея другого пути, то Юра… Отабек никак не мог понять: что же его так подкосило? И раз упущенная золотая медаль оказалась ответом неправильным, то верным был… его, Отабека, уход? — Свалишь опять в свой Казахстан, а мне тут что? — Кататься, Юр. Ставить новые рекорды, заткнуть всех за пояс, идти весь цикл к золоту и победить. Разве этого мало? Он ничего не сказал, стукнул только кулаком по плечу, несогласно повозил по шее Отабека горячим лбом. Отабек балансировал на грани, пытаясь не сорваться. Хотелось обхватить его лицо ладонями и всмотреться, запомнить каждую чёрточку. Хотелось собрать его слёзы губами, позволить словам быть бессвязными и сказанными сгоряча, признаться наконец — и будь что будет. Вместо этого Отабек замолчал, чтобы не сболтнуть лишнего, крепко зажмурил веки и постарался запомнить этот момент: Юра в кольце его рук, искренний и неравнодушный, горячее дыхание на влажной от слёз шее, пальцы, комкающие футболку на спине. Отабек принялся раскачиваться, баюкая его, как ребёнка, не зная, что ещё может сделать для Юры. «Не отпускать бы никогда», — горько подумалось ему. *** Утром они вместе заехали в отель за вещами: в итоге за неделю Отабек появлялся там только чтобы поспать, да и то оставался ночевать у Юры дважды. Вот и сегодня пришлось заезжать перед аэропортом и спешно закидывать в сумку всё, что не было сложено заранее. О вчерашнем они не говорили, но явственно чувствовалось, что изменения произошли. Отабек не мог понять, в чём именно: в Юркином взгляде или в нём самом, просто стало легче. Не было больше фантомной золотой медали между ними и обиды, не было настороженности и страха сказать что-то не так. Недосказанность между ними всё ещё оставалась, но с ней Отабек свыкся ещё в свои двадцать. И с горечью предстоящего расставания — тоже. — Ты всё ещё их носишь? — удивлённо спросил Юра. Отабек понял, о чём он, даже не оборачиваясь. — Конечно, хорошие ведь часы. — Ну, дурак! — фыркнул Юрка. Отабек украдкой на него оглянулся — Юра улыбался, продолжая вертеть в руках часы. Рассматривал чуть обтрепавшийся ремешок, оглаживал пальцами циферблат без единой царапинки — часы и правда были достойные. Да только таких у Отабека, как у любого успешного фигуриста, было чуть больше чем дохрена — их дарили едва ли не на каждом соревновании, особенно любили презентовать на этапах Гран-при. Эти были с первого Юркиного финала, даже с гравировкой позади циферблата: «Yuri Plisetsky», но подаренные уже на Чемпионате мира с новым ремешком: двухслойным кожаным, леопардовым на внутренней стороне. Юрка тогда смущался и краснел, называя подарок ненужным и стрёмным, а Отабек с тех пор приучился носить часы. Вжикнула последняя молния на сумке, и Отабек сказал: — Я всё. Закинул сумку на плечо, сунул телефон в поясную сумку и подошёл к Юре, чтобы забрать часы. — Руку давай, — удивил его Юра. Отабек послушно протянул левую руку ладонью вверх, чувствуя себя донельзя глупо. Сердце билось где-то в горле, будто и не прошло несколько лет, и он так и остался влюблённым двадцатилеткой. Юра сосредоточенно продевал ремешок в маленькую пряжку, отыскивал нужную длину и улыбался. В аэропорту их уже ждала Дара в сопровождении тёти: та едва не расцеловала их с Юркой на прощание, но ограничилась автографами и миллионом благодарностей. Зато досталось самой Даре, но та будто бы была и не против. Она прощалась с дальней родственницей теплее, чем чуть раньше — с матерью, крепко обнимала в ответ и почти что плакала. Её явно приняли как родную, и это не могло не радовать: в Питере Дара вообще будто бы расцвела. Они так и стояли вчетвером, уже сдав багаж и оттягивая время, когда придётся прощаться. Юра выглядел расстроено и смотрел тоскливо, как ни пытался отшучиваться, что всё прекрасно, и они уже сто раз через это проходили. Отабек, как ни старался взять себя в руки, понимал, что выглядит точно так же. — Пора. Сперва Юра обнял Дару, и та даже не хлопнулась в обморок, только раскраснелась и нерешительно обняла его в ответ. Они сблизились, работая над программами, и тоже стали командой. Юра что-то прошептал ей на ухо, наверняка пожелание, и отпустил. Посмотрел на Отабека и криво улыбнулся. Отабека будто подбросило — он сам, первый, стиснул Юрку в объятиях и замер так, не дыша. Отросшие Юркины волосы лезли в глаза, и Отабек зажмурился. — Удачи вам, — сказал Юра. Вздохнул, притёрся щекой к виску и едва слышно, так, что Отабек и не понял по правде это было или только в его воображении, шепнул: — Я буду ждать. Отабек толком не помнил, как они проходили контроль, ждали посадки и поднимались по трапу. Очнулся он уже в самолёте, у окошка и с рюкзаком Дары на руках. — Давайте, я возьму наушники и засуну рюкзак под сидение. Он растерянно осмотрел её рюкзак, не помня, когда успел его схватить: набитый до отказа, мягкий, из чёрного кожзама и с плюшевым тюленем-брелком. Тюлень-то и привёл его в чувство окончательно. — А это чудо откуда? — Милый, правда? Из океанариума, мне Аня подарила. Ну, мы вместе ходили. — И когда только успели? — вздохнул Отабек. Вопрос был сугубо риторическим: он и сам прекрасно знал, как много можно успеть между тренировками и перерывами на сон, когда рядом нужный человек и другого времени у вас не будет. Слишком хорошо знал.