(не)Поттер

«Боже, за что мне все это?» — единственная мысль, что проносится в голове юной Грейнджер каждое утро, когда она просыпается в женской спальне, видя мерзкие лица ее однокурсниц, что ни свет ни заря наносят марафет: укладывают волосы, надевают выглаженные рубашки, мантии и юбки, завязывают прочно свои галстуки у себя на шее, как бы говоря: «Смотрите, я из самого лучшего факультета!», даже не смея подумать о том, что кто-то эти слова может с легкостью опровергнуть, приводя тысячи аргументов. Да что там! Некоторые индивидуумы даже наносят себе на лицо что-то вроде косметических чар, придавая своим ресницам длину, а губам блеск и ярко-малиновый цвет. От обыкновения говорить «боже» вместо «Мерлин» уже даже не хочется избавляться, а только поддаться своим эмоциям и привычкам, не потакая Магическому миру. В разуме мечтается навести порядок и думать только об извечной учебе, учебе и еще раз учебе, давая родителям надежду на то, что она — их прилежная, наипрекраснейшая дочь, у которой в голове все по полочкам расставлено, а на этих полочках — важные и умные мысли, с помощью которых, конечно же, будет построена карьера хотя бы в мире магглов, накапливая капитал, а позже становясь той, чья жизнь будет абсолютно обеспечена и нормальна, не вызывающая никаких сомнений. Но этого не хочется. Хочется не просто грезить о беспечной жизни других девочек, а жить ею, углубляясь все больше в свои эмоции и ощущения. «Устала», — проносится в голове, только завидя лицо рыжего Уизли, который норовит вечно влезть в неприятности: то котел перед самым лицом Снейпа взорвет, то к слизеринцам полезет опять, приставая к Гарри Поттеру. На самом деле Гермиона отчасти понимала юного Героя, который никогда в жизни, наверное, не захотел бы им стать, только ощутив все те надоедливые взгляды магов, тотчас узнававшие его, как только ветер приподнимал челку, открывая шрам, оставленный «Великим и Ужасным» этого времени. Учителя, что вечно с довольной, словно у мартовского кота, улыбкой на все лицо выкрикивали: «Молодец, плюс десять баллов Гриффиндору!», после ощущая прожигающие ее спину взгляды других первокурсников, из-за которых хотелось только на колени упасть и заплакать. Но хотелось все равно быть лучшей для всех, чтобы никто и никогда не смог разочароваться в идеальной девочке с факультета сильных и отважных. «Как же хочу домой», — мысль, никогда не покидавшая ее сознание. Мысль, сразу всплывавшая после очередного выкрика: «Грязнокровка!», вечно с сопутствующим оглушительным смехом очередного аристократа; после до омерзения добрых слов дядюшек и тетушек, что вечно помогали «Таким как ты, в этом нет ничего страшного!», разговарившие будто с кем-то, кто имел серьезное отклонение, а не просто являлся магглорожденным волшебником. Короче говоря, Гермиона Грейнджер устала быть той, кем на самом деле быть не хочет: послушной и прилежной девочкой, статисткой и идеалисткой, что вечно слушается старших и всегда соблюдает субординацию. Но делать с этим что-нибудь все равно придется.

***

Блеклое все: небо, люди, трава и даже сам величественный замок Хогвартс, куда сотни и тысячи родителей сплавляют своих детей на произвол судьбы на десять месяцев, что для некоторых (слишком многих) превращаются в Ад на (почти) нормальной земле. И Невилл (неужели?) был одним из таких детей. Завтрак-занятия-Снейп-обед-цветы-занятия-ужин-сон. Рутина, что ни на миг не отпускает, затягивая в себя все больше и больше, пугая своей властью. Но Луна. Лавгуд — девочка, что пугает и удивляет всем: непредсказуемостью, но в то же время точностью; мрачностью и совсем неразборчивой историей, которая за душу берет в любой своей вариации. — Не верь им, Невилл. Тебя ждет большое будущее, — девочка с загадочной улыбкой заходит в его купе, медленно покачиваясь на ходу, как ее серьги-свеколки. — Кто ты? — мальчик чуть хмурясь разглядывает незнакомку с серо-голубыми глазами, что, кажется, в себе несут истину о всем мире: как волшебном, так и маггловском, о котором чистокровные волшебники стараются не упоминать. — Я? — девочка переспрашивает, будто не понимая. — Я — Луна, — отвечает Лавгуд, уже выходя из недолгого общества Лонгботтома, что до сих пор не понимал смысл слов, произнесенных буквально минуту назад. А Невилл пытался. Пытался понять слова Луны, что даже своей бабушке о странноватой Лавгуд написал, но получил в ответ лишь еще более запутывающие строки: «Дорогой Невилл Не понимаю, что тебя так заинтересовало в этой девочке, Полумне. Она, скорее всего, такая же сумасшедшая, как и Ксенофилиус. Прошу тебя, не нужно думать о ней, ты лучше сконцентрируйся на учебе, дорогой мой. С любовью, твоя бабушка». Слишком, слишком странно. Да, Августа любила Невилла. Да, она безумно его берегла и заботилась о нем, что с легкостью подтверждалось ее письмами, отправленными иногда по несколько раз в неделю. Но… на старом пергаменте сейчас покоилось слишком, даже для Августы, заботы и ласки, будто этот Ксенофилиус и взаправду был какой-то угрозой для младшего Лонгботтома, как и его дочь. Почему? На этот вопрос (пока что) ответа не было, но некое чувство предвкушения уже зародилось в хрупком сердце первокурсника, который, несомненно, жил в безумно опасное время, но об этом пока совершенно не подозревал.

***

Летний вечер. Луна, глупо и так невинно улыбаясь, вышла во двор, чтобы поговорить со своей мамой, которая слишком долгое время не выходит из лаборатории. Девочке вдруг стало страшно: улыбка спала с ее милого личика, да и сама Полумна ссутулилась, будто ее тело предупреждало Лавгуд о чем-то опасном, или, может, страшном. Даже теплый ветерок, кажется, начал шептать что-то, похожее на «беги». Но Луна продолжала идти к своей маме, напевая незамысловатую песенку на ходу. Но, не успев зайти в лабораторию, послышался звук, слишком похожий на взрыв, и тут же девочка упала, потеряв сознание.

***

— Привет, — говорит мальчик, подсаживаясь к Луне, что задумчиво смотрела куда-то в потолок. — Ты не будешь против, если я сяду с тобой? На сдвоенной паре у Гриффиндора и Когтервана было не слишком шумно. Когтерванцы любили учиться в тишине, так что за поведение и всякие шалости с их факультета баллы снимали только в исключительных случаях, ведь, конечно же, даже на факультете умников найдутся свои индивидуумы. — Привет, Невилл, — девочка, обернувшись, здоровается с Лонгботтомом, — я буду только рада, если ты сядешь со мной. Да и на истории магии как-то скучно, не думаешь? — Да. По-моему, профессор Бинс и не догадывается, что он мертв, — Невилл уже сел за парту и повернулся так, чтобы лицо девочки можно было бы довольно хорошо рассмотреть, но делать это незаметно. Вроде. Да и иногда кажется, что у Лавгуд где-то далеко есть свой мирок, куда она вечно пропадает. — Возможно, — убедительно покачав головой, отвечает девочка. — На самом деле, в этом волшебном мире все возможно, если так подумать. — Мерлин его знает, если честно, — отмахнулся мальчик. — Или не знает. Прозвенел звонок, а это значит, что сейчас детям нужно постараться записать всю ту нудятину, что диктует им преподаватель. А хотя, кого это вообще интересует? Лучше уж поспать, все равно только этим с удовольствием можно на парах Бинса заниматься.

***

Эта пятница была отчего-то безумно выматывающей. Драко, всю ночь делая домашнее задание и читая «Яды и противоядия», до которых он слишком долго добирался, весь день чуть ли не лежал на Гарри. На них (впрочем, как и всегда) пялился Гриффиндор, представители которого изрядно достали слизеринцев, а в частности Поттера и Малфоя. Конечно, почти все не понимали, как сын Пожирателя Смерти и Мальчик-Который-Выжил смогли настолько крепко сдружиться. Сначала буквально все следили за этой парочкой, а потом остались только эти надоедливые гриффиндорцы, считающие, что Гарри Поттер просто обязан был достаться им, словно какая-то вещь на блошином рынке. Драко, конечно, тоже злился до боли в костяшках, но старался не показывать свои эмоции, подражая хладнокровному отцу. Только иногда можно было разглядеть нотки злости в его серых глазах или руки, сжатые в кулаки. Обычно именно его Гарри замечал такое поведение и брал руку Малфоя в свою. Тогда, кажется, бабочки очень и очень быстро порхали своими огромными крыльями в малфоевском желудке, а стерильно-белая кожа на скулах вмиг становилась бледно-розовой. Мальчику только оставалось надеяться на то, что Поттер (в мечтах — Поттер-Малфой) не замечал смущения Драко. Но наступил вечер, и пора уже было возвращаться в сырые подземелья. Камин в гостиной Слизерина горел ярко и отдавал тепло, что немного жарко даже временами становилось. Гарри потянул Драко за его уютный свитер с оленями, о происхождении которого сам Малфой наотрез отказывался говорить. Смеясь, Изумрудный Мальчик сел около камина и посадил блондина себе на колени, обняв его за плечи. Это было… странно и непривычно. Щеки вконец заалели, и маленький Принц Слизерина не заметил, как стало по-домашнему уютно, и так тихо, что абсурдным показалось уходить этого теплого и нагретого местечка. Драко повернулся к Гарри лицом и положил свою голову ему на плечо, полностью отдаваясь ощущениям, а потом и не понял, как именно в таком положении он заснул. Отец явно будет недоволен, но Малфою-младшему абсолютно плевать. Сейчас ему хорошо.