Наследники кентавров

      Рик похоронил всех убитых. Сначала бандитов, потом своих лошадей. Рик хотел сразу же увести брата, но Эрик настоял, чтобы они сначала сделали то, что положено. Сам Эрик почти не мог стоять. Он сидел на земле неподалеку и смотрел, как его брат собирает камни для погребального керна. К сумеркам работа была закончена.       — Нам надо идти! –сказал Рик. Он устало разогнулся и отбросил со лба прядь волос. Несмотря на протесты близнеца, он подхватил брата на руки и понес вдоль берега. Где-то к югу должна была быть деревня. На западе за вершинами лесных гигантов медленно опускалось солнце, клонясь к далеким горам. Море, тронутое золотистым багрянцем заката, мерно шумело; волны набегали на берег.       Эрик прижался к брату. По его ноге, пробитой стрелой, разливалась боль. Рик старался ступать осторожно, но от вибрации стрела сотрясалась, причиняя Эрику страдания. Он сжал зубы, крепко прижавшись к брату, чтобы не показывать своих мучений, но он, конечно, не мог скрыть свое состояние от близнеца.       — Братишка, так мы не доберемся! Я должен попробовать удалить стрелу, — Рик остановился. Его руки дрожали. Несмотря на все тренировки с каждым шагом тело брата делалось все тяжелее и тяжелее. Он осторожно опустил брата на песок почти у самой воды. Немного поискав, нашел раковину, выброшенную прибоем, по форме напоминающую чашу.       Рик скинул рубашку и, достав нож, сноровисто разрезал ее на полосы ткани. В лучах заходящего солнца его стройное тело напоминало золотую статую. Капельки пота блестели на изящно очерченных мальчишеских мышцах. Одной из полос ткани он перевязал свои длинные волосы в хвост, чтобы они не мешали ему.       — Я знаю, братишка, что это были твои любимые штаны! — нарочито бодро улыбнулся Рик и ножом принялся разрезать штаны Эрика, чтобы ничто не мешало ему удалить стрелу.       — Я потом заберу твои, — выдавил ответную улыбку Эрик. — В обмен на мою рубашку, своей-то ты лишился, — наблюдая за тем, как брат методично режет его штанину, он стянул через голову рубаху и отбросил в сторону.       Как же ты красив, малыш! невольно подумал Рик, когда Эрик остался в одной набедренной повязке. Брат выглядел одновременно слабым и привлекательным, беззащитным и обольстительным. Он откинулся на спину, опершись на локти, и расслабленно наблюдал за действиями Рика. О той боли, которую он испытывал, Рик мог судить по тому, как тяжело он дышал, как раздувались его ноздри, как подрагивало его смуглое тело.       Рик коснулся стопы брата. Стрела вошла чуть выше, пробив ногу, так что ее наконечник торчал с другой стороны. Эрик зашипел от боли, но он даже не попытался отдернуть ногу. Он полностью доверился брату.       Рик наполнил найденную раковину морской водой и, намочив обрывок рубашки, стал смывать кровь вокруг стрелы. Он нежно придерживал стопу брата, чтобы от боли тот не дернулся и не повредил себе. Волны набегали на берег рядом с ними, иногда касаясь их ласковым ободряющим прикосновением, как будто морские духи слали им свое благословение и поддержку. Эрик перестал шипеть от боли. Рик внимательно посмотрел на близнеца. Эрик запрокинул голову, его губы были приоткрыты. Он беззвучно кричал от боли, которую несла морская соль, попадающая в рану. Сердце Рика разрывалось. Он предпочел бы отрезать себе ногу, чтобы прекратить мучения любимого брата. Поддавшись порыву, он склонился над близнецом и своим вдохом принял его беззвучный крик. Губы брата были сухими и напряженными, как будто юноша собрал всю боль, бушевавшую в его теле, и старался выдохнуть ее сквозь плотно сжатые губы. Глаза Рика были широко открыты, и в них отражались расширяющиеся зрачки брата.       Мир вокруг них замер, словно бы само время устало и лениво замедлилось, а потом и вовсе остановился. Им казалось, что чайки высоко в небе замерли, а морской прибой застыл, заливая берег одной-единственной низкой гудящей вибрирующей нотой, с которой сливался общий ритм двух сердец, бьющихся теперь в унисон. Они не отрывали взглядов друг от друга, прижавшись лбами и передавая друг другу одно на двоих дыхание сквозь напряженные и ликующие уста. Каждый умирал для себя. Казалось, что они тонут друг в друге, обрушиваются в бездну души другого, и не было во всей Вселенной отречения от себя и слияния с другим более сладкого и более полного, чем-то, что испытывали в этот миг юные принцы Явелона. Каждая мышца, каждый нерв и каждый волос в их стройных телах внимал древней торжественной песни, поднимающейся из глубин земли, налетающей с порывом ветра, набегающей в шуме прибоя, светящейся, как огненные стрелы, в потоках лучей закатного солнца. Их души взмыли в небо, и они сплелись, смешивая свои мысли, чувства и воспоминания, которые и так были едины с рождения. Они смотрели на мир глазами друг друга. Они почувствовали, что могут стать драконом воздуха. Сплетенные, они обменялись этой мыслью. Рик раскрыл правое крыло. Эрик расправилп левое крыло. И они полетели над морем, ровными мощными взмахами огромных крыльев балансируя на восходящих воздушных потоках. Они проносились над берегом, лесами и полями, и дальними странами, куда они мечтали когда-нибудь совершить путешествие. Их манил океан. Они приблизились к воде, паря в ладони от пенных гребней волн. Брызги воды проносились сквозь их воздушное драконье тело, наполняя его влагой, делая тяжелее, пока им не стало трудно держаться в воздухе, и они погрузились в море. Крылья были здесь не нужны, и они развеяли, растворили их в воде, любуясь тысячами наполнивших воду воздушных пузырьков, в которых играли солнечные лучи. Их слияние стало полным. Слияние с морем. Слияние с другом с другом. Слияние с самим собой. Они погружались все глубже и глубже. Они встретили стаю дельфинов и стали играть среди них. Они погрузились к самому дну, где среди подводных скал стоял город Морского народа. Они незримо плыли среди пышногрудых русалок и мускулистых тритонов. Они были мощным течением, которое колыхало красные, синие и зеленые водоросли, служащие садами Морскому народу. Русалки и тритоны удивлялись неожиданно налетевшему теплому, как самые южные моря, течению. Братьев потянуло вниз, они прильнули к земле, она отозвалась им ласковым откликом, но не дала проникнуть в себя, а распахнула врата в нижние миры. Они погрузились туда, куда уходят корни мира, и вокруг метались, сражались, пировали, предавались оргиям, умирали и возрождались древние демоны — духи плодородия. Братья лишились своего водяного облика. Они не понимали, кем стали. Голодом, алчным, сводящим с ума. Они были костром, в котором их чувства, их пыл и страсть сгорали и восставали вновь. Они были копьем света, которое несется сквозь тьму, озаряя ее своим светом и оплодотворяя своими искрами. Они были каменной твердостью прибрежных скал, которые ласкает море, и, лаская, разрушает. Они становились все больше и больше, и тверже, как алмазы, переполненные бушующим светом и огнем, и взрывались, как звезды, умирая в судорогах экстаза, и тотчас же возрождались, полные вечным голодом и беспредельной мощью, способной голод этот утолить. Они ослепли и оглохли, чувствуя лишь голод и мощь.       Их слух вернулся. Они услышали шелест огромных крыльев — крыльев их демонических предков — праотцов всех кентавров. Топот копыт тысячных табунов, покрывающих землю. Огненным жеребцом они вырвались из нижнего мира, оттуда, куда уходят корни мира.       Два юноши лежали на берегу море, и волны омывали их. Они смотрели, не моргая, в глаза друг другу, а их губы соприкасались. На смуглой коже стройных тел блестел пот, как будто они сражались весь день. Они снова стали собой, но изменилось все. Пламя, голод и каменная твердость остались. Новые чувства сконцентрировались между ног, во вместилище мужской силы каждого юноши, будь он человеком или кентавром. Впервые то, что было мягким и нежным, стало твердым и могучим. Они знали, что так будет. Когда-нибудь. Но знать не значит испытывать. И эта мощь, и эта твердость, которая ее подтверждала и утверждала, делала их сильными, как демоны, могучими, как маги.       Рик, крепко ухватившись за наконечник стрелы, отломил его. Эрик не вздрогнул. Сила и напряжение были столь велики, что отвергали даже тень боли. Рик схватился за древко и вырвал стрелу. Широко замахнувшись, так что голова его откинулась, рука застыла на миг, отведенная за голову, резко очерчивая дугу взведенных мышц, бросил стрелу в море. Из раны хлынула кровь.       Рик прижался губами к ноге брата, к ране, из которой лилась кровь. Кончиком языка он зажал рану, пытаясь направить свою новую силу, и это удалось ему. Он целовал рану, залечивая ее, чувствуя, как густеет кровь, как срастаются мышцы и кожа. Он зачерпнул еще силы, но ее не стало меньше, но больше. Спокойствие и мощь, которые он ощутил вначале, сменились дрожью, лихорадкой. Он стонал. Он кричал. Он орал. И то же происходило с Эриком. То, что было камнем, стало расправленным железом, бушующим огнем. Зудом таким нестерпимым, что лучше было умереть, чтобы не претерпевать его, или жить вечно, чтобы испытывать это всегда. Туго сжатая пружина силы, запечатанная в их мальчишеских мошонках, стала стремительно разжиматься, выталкивая из источника их силы жемчужный поток первого семени. Братья не выдержали и закричали, даже не успев сжать свои пробудившиеся фаллосы сквозь набедренные повязки, как бесконечный сводящий с ума зуд, сконцентрировавшись на остриях их копий, взорвался вспышкой огня, тысячами игл пронзившей их тела и вздыбивший их набедренные повязки жемчужным прибоем.       Рик тяжело повалился на песок, Эрик учащенно дышал рядом. И следа раны не осталось. Пальцы братьев вновь переплелись и, повернув головы друг к другу, они позволили себя снова утонуть в глазах друг друга.