my sweet brother

В темной комнате, которая освещена лишь мягким сиянием Луны, слышатся тихие, томные вздохи, принадлежащие пареньку лет пятнадцати-шестнадцати. Тот лежит на кровати, свернувшись в позу эмбриона. И даже в таком полумраке можно заметить, что его хрупкое тело пробивает дрожь, заставляя слегка выгибаться, еле слышно поскуливать и желать чего-то неизвестного. Чего-то очень непонятного и, наверное, пугающего для молодого омеги. В помещении буквально все пропиталось насыщенным ароматом ежевики: постельное белье, стены, пол. Казалось, что в спальне стоит множество корзин со свежей ягодой, а в добавок к этому, будто ещё и освежителем воздуха побрызгали с этим же ароматом. Если приблизиться к лицу мальчишки, можно заметить закрытые глаза и пушистые черные, как смоль, ресницы, что слегка поддрагивают; сухие пухлые губы, покрытые маленькими трещинками и корочками застывшей крови, а также маленькие крапинки бордового цвета, ведь омега так любит кусать их; ярко выделяющийся румянец на щеках из-за повышенной температуры тела и нехватки свежего воздуха. На голове, как обычно, беспорядок из копны русых волос, а если хорошо присмотреться можно заметить розовые пряди, что почти смылись в естественный оттенок, конечно же, к большому сожалению парнишки. Верхняя часть тела парня полностью нагая, от чего можно увидеть его хрупкое телосложение; нижняя же часть пока ещё одета в спальные серые штаны. Лёгкие же забиты собственным запахом до предела; становится тяжело дышать и адекватно мыслить, ведь ощущения в новинку и так странно. Так страшно и хочется чего-то кого-то неизвестного, что аж коленки сводит судорогой, а низ живота так сладко тянет. Хочется дотронуться, но до чего и как? Чувствуется что-то липкое, не очень приятное по ощущениям, но такое правильное? Естественное? Будто так и должно быть, будто омега и ждал лишь этого всю свою недолгую жизнь. Мальчик чувствует, как его штаны от чего-то промокают слишком сильно и, наверняка, это что-то пачкает постельное белье ещё больше и больше, оставляя вязкие прозрачные пятна на белоснежной ткани постельного белья. Мягкое, некогда чистое, одеяло летит куда-то вниз, на пол, превращаясь в запутанный воздушный комок. Сердце бешено колотится, будто бы пытаясь проломить и без того хрупкую грудную клетку омеги и выбраться наружу; стук сердца чувствуется даже пятками, настолько оно быстро бьётся. Тот ноги сводит вместе, негромко скуля, то ли от боли, то ли от наслаждения. Дышать с помощью носа становится чем-то нереальным, становится так ничтожно мало воздуха, что мальчишка начинает глотать его ртом и часто-часто водить по пухлым губам кончиком языка, смачивая их. Ему так хочется почувствовать что-то на них. Мальчик так напуган новыми ощущениями, ведь никогда раньше такого не испытывал. Но ещё больше его пугало то, что другой аромат дурманил его рассудок ещё больше, заставляя неосознанно тереться пахом о матрац. Только вот была одна загвоздка: этот дурманящий аромат принадлежал его старшему братику-близнецу — Гуку, что не могло не пугать малыша. Омега множество раз слышал о течках, как это действует на омег, а главное — на альф. Тот боялся, что братик чувствует то же самое, что и он; что тот может не сдержаться и доставить удовольствие причинить боль, ведь Гук является альфой. Его мысли спутаны миллионами нитей, превращая рассудок парня в неистовый ураган из страха, сомнений, желания и возбуждения. Но его поток мыслей прерывается в тот самый момент, когда тот слышит, как дверь в его комнату приоткрывается, еле слышно скрипя. По телу паренька пробежалось стадо мурашек, заставляя биться в содроганиях и задерживать дыхание, прикрывая ладошкой рот. Спустя пару секунд гробовой тишины, по комнате начинает разноситься тихий, в перемешку с хрипотцой, смех; также спустя такие мучительно-длинные секунды омега ощущает, что матрац под ним начинает прогибаться под кем-то другим, под чужим телом. — Годы идут, а ты не меняешься, — шепчет альфа тому на ушко, опаляя горячим дыханием шею омеги, — Да, Чонни? В ответ на свои слова парень получает полнейшее игнорирование, от чего лишь больше забавляется поведению своего брата. Окидывает того беглым взглядом, огибая каждый изгиб чужого тела, что слегка дрожит, стараясь впитать такой момент глазами и навсегда оставить в своих воспоминаниях, трепетно храня. — Раньше мы вместе притворялись спящими, — продолжает шептать, — Думаешь, я не замечу того, что ты явно не спишь в такой ситуации? — укладывает руку на чужое плечо, слегка сжимая, а после с силой разворачивает на спину и смотрит прямо в глаза. Чон вжимается в матрас, наверное, пытаясь исчезнуть из этой галактики, только бы не смотреть в глаза Гуку, не видеть, как тот глазами его пожирает и, наверное, ебет уже в двадцать пятой позе в двадцать пятом месте. — Хен, — жалобно скулит, все ещё боясь поднимать взгляд на брата-близнеца, — Хен.. — продолжает скулить, чуть ли не плача; пытается глотать воздух ртом и захлебывается, лишь бы не вдыхать этот аромат; не чувствовать острую надобность в нем, не задыхаться сильнее, чувствуя одержимость. — Просто расслабься, малыш, — шепчет старший тому в приоткрытые губы, после мягко накрывая их в невинном первом (явно не для Гука, ведь тот охранял младшего, его губы и зад, возможно) поцелуе. Омега с ужасом смотрит в глаза напротив, пытаясь понять, что вообще здесь, черт возьми, происходит; пытается найти ответы, но вопросов становится лишь больше и больше, путая мысли Чона сильнее без шанса на спасение. Но тот лишь подаётся вперёд, нависая сверху над хрупким телом, вдавливает в мягкую поверхность и смотрит сверху вниз таким взглядом, что хочется исчезнуть, убежать, испариться, лишь бы со стыда под землю не провалиться. Омега откидывает голову назад, на подушки, переставая сопротивляться природе и посылая к черту здравый смысл, ведь.. Ведь Гук так горяч. Альфа немного отстраняется, одновременно стягивая с брата серые пижамные штанишки, оставляя того совсем нагим и таким чертовски невинным и блядским. Чонни лежит со слегка приоткрытыми глазами, губу нижнюю терзает укусами, пытаясь прикрыть ладошками свою интимную часть тела, что определенно плохо получается. Гук аккуратно разводит чужие ножки в стороны, наблюдая за реакцией и похабно улыбается, видя смущение и покрасневшие щеки своего малыша. Наклоняется к личику омеги, начиная покрывать нежными поцелуями, опускаясь к шее и оставляя на той несколько бордовых отметин. Указательным пальцем водит по мягкому животику, ведя им вверх, к груди; между двух пальцев зажимает розовый сосок, слегка сжимая его, скорее для доставления наслаждения, чем боли. Кончиком языка вырисовывает узоры в низу животика, оставляя мокрую полоску; покусывает нежную кожу, посасывая до еле заметных красных пятен. Поцелуями спускается ниже, к паху.. — Хен, — еле слышно зовёт, приподнимаясь на локтях и наблюдая с толикой смущения на лице. Подняв голову, Гук замирает, смотря в упор на Чона: покрасневшее личико, взмокший лоб от духоты; мокрая челка, что прилипла; пухлые красные губы, что подверглись просто теракту со стороны владельца; шея, что осыпана бордовыми пятнами, так и манит к себе; мутный взгляд покрытый пеленой возбуждения. Парень резко переворачивает брата на бок, моментом оказывается лежащим рядом и закидывает чужую ногу на свое бедро. Смотря прямо в глаза, Гук проводит ладонью по чужому миниатюрному члену, наблюдая за тем, как молниеносно сменяется одна эмоция на другую; после, пододвинувшись ближе, тот обхватывает свой и чужой члены одной рукой, начиная надрачивать. Слышать чужой скулеж, стоны, вдохи и выдохи — просто что-то невообразимое для Гука. Тот думал, что является неправильным альфой, раз видит в собственном братике своего омегу. Но жизнь и правда решила подарить ему такого, может и такого же неправильного, как и он сам, но своего омегу. И он чертовски сильно благодарит судьбу за такой подарок. На каждого неправильного альфу, найдется такой же неправильный омега. Но кто сказал, что это именно они неправильные?