my sweet brother

— Пожалуйста, прекрати, — произносит Чон, почти срываясь на крик, — Мне больно, Гук. Слова парня проходят мимо ушей, будто те не были сказаны вслух, будто мысли так и остались лишь потерянными мыслями, что были брошены в пустоту и сами стали ею, наполнившись сполна. Второй не слышит ничего и, наверное, даже не осознает того, что творит, но больно, блять, ужасно. Чужие пальцы на запястьях хрупких сжимаются, до синяков жутких наверняка, будто кости сломать пытаются, в пыль стереть, а после развеять на обрыве какой-то горы, как в дешёвом фильме. — Чона-я, ты до сих пор меня любишь, — языком еле-еле перебирает, слова пытаясь собрать в кучу, — Или я уже опоздал? — глазами мутными смотрит на парня, взгляд сфокусировать пытается, но выпитый алкоголь даёт о себе знать. От того перегаром тянет за километр, запах табака неприятно жжет чувствительные стенки носа, от чего Чон хмурится сильнее, брезгливо морщась; костяшки вновь разбиты – наверняка влез в чужие разборки, которые его и не касались вовсе, струйки крови стекают по длинным изящным пальцам. Юноша знал, что признание в любви собственному брату приравнивается к чёртовому самоубийству, ведь второй всем видом показывал, что ненавидит его люто, с неприязнью в глазах сверху вниз смотрит – опустить ниже плинтуса старается с каждым днём все сильнее. А после признания и вовсе пускается во все тяжкие, докапываясь до того по незначительным, казалось бы, мелочам; в алкогольном опьянении начал приставать, домогаться и бесстыдно лапать за все что можно и нельзя, как и в данный момент. Чон, если честно, и не хотел признаваться вовсе, ибо не так уж и сложно было представить, что его жизнь превратится в сущий ад, хотя стоит признать, что и до этого раем не казалась. Просто выпалил во время истерики, когда брат вновь издевался над ним, бросив прямо в лицо что-то банальное про любовь и ненависть. Тогда он впервые увидел такое выражение лица у Гука: глаза стали огромными, наполнились шоком, непониманием и.. брезгливостью? Зрачки будто пытались весь глаз чернотой заполнить, показать, насколько тот презирает и ненавидит его в данный момент. Отвращение. Вот, что он чувствовал в тот момент, когда родной брат, который, по идее, ненавидеть его должен, бояться больше самой лютой смерти, сказал, что любит его. – Чона-я, разве не об этом ты мечтаешь по ночам, когда своими пальчиками вдалбливаешься в свой собственный зад, а? – издевается почти в открытую, всё же сфокусировав взгляд на глазах напротив, – Думаешь, что я не слышу твой жалкий скулёж, как у ёбанной псины? Морду свою хотя бы в подушку утыкай, когда моё имя своими грязными губами стонешь, шлюха, – Гук сжимает пальцами правой руки чужую шею, пытаясь причинить максимальную боль до дискомфорта в лёгких, борясь с желанием сломать. — Г-гук, по.. пожа.. – юноша хрипит еле слышно, тратя на это остатки сил, глаза зажмуривая до звёздочек, борясь за свою жизнь, боясь, что этот миг станет его последним. Парень, услышав своё имя из чужих уст, кажется, свирепеет ещё больше, впивается ногтями в нежную кожу на шее, после со злостью в глазах притягивая к себе, чтобы после ударить брата головой о стену, да так сильно, что перед глазами плыть начинает и чуть ли не вся жизнь перед глазами проносится, заставляя всхлипывать и умолять отпустить его. Мольбы никто не слушает, лишь взглядом будто под кожу, ближе к органам и, кажется, к сердцу, пробирается и дикий страх внушает, да холодом покрывает, заставляя ёжиться то ли от страха, то ли от боли. Взгляд поднять не в силах; состояние – не состояние. В голове всё в кашу, на сердце – пустота и холод. — Я не разрешал, такой шлюхе, как ты, произносить моё имя, – рычит, никак иначе, словно разгневанный волк, – Ты — ебанное блядское создание, которое портит мне жизнь, смеешь так спокойно произносить моё имя? — Может, дать тебе то, от чего ты течёшь, как блядина, по ночам, а? – прежняя усмешка возвращается, а в голосе вновь насмешка вперемешку с угрозой, – Ты же хочешь этого, да? Ты же побудешь для своего любимого братика личной подстилкой? – с наслаждением наблюдает за разгорающимся ужасом в чужих глазах, словно подпитываясь чужим страхом. То, что нужно. Определённо. Чон оседает на пол, съезжая по стене, смотря на близнеца с неверием в глазах. Неужели он и правда имеет ввиду то, что и сказал? У того рот закрывается и открывается вновь, слова поперёк горла встали, превращаясь в огромный ком, от которого задыхаться хочется. — Я.. Ты.. Ты не посмеешь.. – произносит Чон, стараясь говорить это настолько уверенно, насколько может, но его полностью сдаёт дрожащий голос, – Я не хочу быть твоей.. твоей.. — Я твоё мнение не спрашивал, – произнёс тот, словно выпленул, – У шлюх его нет. — Я не шл.. – не успев договорить, парень вскрикивает от боли в районе живота, а его глаза моментально наполняются солёной жидкостью. — Я, – пинок, – сказал, – удар, – что, – и вновь, – меня, – и снова, – не ебёт твое жалкое мнение, – вновь пинает, только уже намного сильнее, но всё равно не на максимум – он же не хочет его убить, верно? А эти удары так – забавы ради. Гук смотрит сверху вниз на собственного брата, свою точную копию, что лежит сейчас в крови, как труп, с разбитой губой и носом, и руками прикрывает живот, пытаясь хоть как-то защититься; тот не перестаёт рыдать, моля то о пощаде, то о смерти, чтобы закончить эту пытку. И смотреть на это как-то жалко и мерзко. Его точная копия – мерзкая. Или это он? Садится рядом с Чоном (скорее даже падает, ибо выпитый алкоголь всё же даёт о себе знать), смотрит на того секунды две, а после рвёт футболку на нём. Тот пытается из последних сил оттолкнуть, встать и убежать, но увы, его попытки ни к чему не приводят – силы иссякли, да и желание, если честно, тоже. Пробегается пьяным хищным взглядом по участку кожи, оценивая – неплохо, думает тот. Проводит рукой по шее, слегка сжимая и легко улыбаясь, заметив отметины от его собственных пальцев. Домашние штаны вместе с нижним бельём летят куда-то в сторону, как и ноги Чона, которые тоже в разные стороны разъезжаются. Последний словно очнулся, когда остался практически голым, поняв, что его сейчас ждёт. Заходится в новой истерике, срывая голос до боли в горле, на помощь звать пытается, да руками отталкивает родного брата. Жаль, что не помогает. Гук плюёт на пальцы, после растирая свою слюну по анусу нижнего, и явно не для того, чтобы меньше боли доставить – лишь бы себе легче было. Вводит грубо указательный палец, так, для пробы, на пару минут, не более. Вставляет за тем второй, а после третий, растягивая и упиваясь чужими мольбами остановиться. Делал ли он это из «любви» к брату, чтобы доставить меньше дискомфорта и боли? Ответ, определённо, будет отрицательным. Плюет обильно на опухшее покрасневшие колечко мышц, вынимая пальцы, также резко. Приспускает собственные джинсы с трусами, после обхватывая пальцами собственное возбуждение, водя головкой по анусу, размазывая слюну и добавляя новую. Входит резко, не предупреждая. Руки чужие одной рукой ловит и к полу прижимает, дабы не рыпался лишний раз. На чужом лице гримаса боли с отчаянием, парень внизу застывает с немым криком; выгибается в спине до хруста в позвоночнике. Казалось, что даже слёзы на глазах застыли, а изо рта исходит лишь хрип, сиплый такой, сломленный. Тот разбивается с каждой секундой все больше, нет, не снаружи – внутри. Умирает тихо, поверить в происходящее не может. — Не думал, что ты будешь настолько растянутым, – смешок, прямо в лицо, – Ты - ебанный извращенец, – шёпот прямо в ухо, а после следует укус куда-то в шею, до металлического привкуса во рту. Его толчки размашистые, не в такт, жёсткие и грубые настолько, что, кажется, идея сгореть заживо не так уж и страшна и болезненна, как могло показаться раньше. Ладонь сжимается на чужом горле, не давая и крошечного глотка кислорода. Бьёт слегка ладонью по щеке, размазывая по ней собственную кровь, усмехается пьяно, наслаждаясь чужими страданиями, что так явно видны на лице. — Прошу.. – проговаривает Чон, рыдая взахлёб, не теряя надежду хоть на какое-то спасение, — Прошу прекрати.. — Мальчики не плачут, Чона-я, – говорит тот приторно сладким тоном, хотя на деле грубо переворачивает того животом вниз, поднимая за бёдра, после вновь плюёт на пульсирующую дырку, входя также резко, без какой либо нежности. Чону кажется, что эти мучения длятся целую вечность в кубе умноженную на бесконечность в квадрате. Кричать уже бессмысленно, – голос сорван к чертям, а горло саднит ужасно. В комнате слышны тихие рыдания, шлепки кожи о кожу и громкие вздохи возбуждения человека, который явно ловит эйфорию от всего происходящего. Гук входит на всю длину медленно, получая удовольствие, и мысленно благодарит брата за то, что тот любит играться с собой. Ускоряется слегка, сбиваясь с ритма, которого и так не было, а после входит максимально глубоко и замирает, простонав глухо. Ослабляет хватку и юноша валится на пол, вздыхая облегчённо, думая, что всё наконец-то закончилось. Тот отстраняется, бросая взгляд на анус брата, наблюдает, как из его тела вытекает чужая сперма вперемешку с алой кровью. Смотрит на заплаканное покрасневшие лицо, опухшие глаза и губы, кажется, на них не осталось живого места. Ведёт взглядом ниже, по шее, что усыпана синяками и укусами; по розовым опухшим от терзаний соскам. "Красиво, — пронеслось в голове — Прекратить ли?" В этом определённо что-то есть.