Ложь

Мальчишка падает. Пытается подняться, при этом подтягивая простреленную ногу, что перемотана грязными бинтами. Окровавленные пальцы загребают снег, покуда ветер обдает хрупкую фигуру новым порывом, от которого оборванные лохмотья одежды жалко всколыхиваются, обнажая тёмные и бурые подтёки грязи и крови на бледной коже. Несколько шатких шагов по направлению к открытым, словно для него ворот, без охраны, без дозорных или рядовых солдат, которых отослал сам штандартенфюрер, и парень снова падает лицом в снег. Холод, голод и рана сделали своё дело, он теперь настолько ничтожен, что и не дойдёт до выхода. Даже не доползет. Может лишь снова и снова делать попытки подняться, впиваясь уже пальцами, которых, не чувствует, в снег в попытках отползти от неспешно следующим за ним врагом. — На что смотришь, унтерштурмфюрер Юки? — Хаку отводит взгляд от окна, в которое наблюдал до этой секунды, чтобы обозреть вошедшего, который окликнул его. Это оказался штурмбаннфюрер Хошигаки Кисаме, снискавший даже среди своих дурную славу за то, что вечно скалил острые зубы и по слухам, в которые лейтенант не особо верил, даже не брезговал каннибализмом. — На то как господин штандартенфюрер развлекается со своей новой игрушкой, — тихо пробормотав, Хаку снова отодвинул край тяжелой занавески, демонстрируя подошедшему майору забаву, которую придумал себе Итачи Учиха. — Глядите-ка, — присвистнув сквозь зубы, мужчина расплылся в жуткой улыбке, когда полковник выстрелил совсем рядом с мальчишкой, который, оцепенев от ужаса, уже не мог убегать дальше, — кажется шоу близится к логическому завершению, — Кисаме ухмыляясь, закусывает неестественно бледную губу, будто бы в предвкушении. — Боюсь что нет, штурмбаннфюрер, — Хаку слегка прикрыл глаза веками, продолжая наблюдать за тем, как парень за окном нарочно медленно перезаряжает револьвер, позволяя пленнику снова разорвать между ними расстояние. Настоящие «кошки мышки», где кот всё играется со своей добычей, угнетает её, досаждает, ранит, травит, при этом позволяя убегать, но всегда держит её на прицеле. Такая вот печальная забава, где нет шанса убежать, спрятаться и просто умереть, чтоб закончить всё это. Пока мальчишка двигается, пока способен, спотыкаясь и хромая, ползти к воротам, которые никогда не пересечёт, штандартенфюрер будет идти за ним следом, специально покачивая стальной ошейник в руке, на который посадит свою жертву, когда ему надоест или, когда мальчишка обессиленно упадёт и не встанет. — Не в этот раз. Так же, как и не вчера и не сегодня, и даже не неделю назад. Полковник не убивал свою новую «мышку», он лишь раз за разом кидал её в подвал, на солому, а затем в предвкушении следующего дня запирал. Ведь завтра он сможет снова поразвлечься. И Хаку, привыкший к тому, что штандартенфюрер не разменивается на долгие «игры», пристреливая жертву после первого же захода и никогда не оставляя на потом, не мог не вспоминать бледное лицо красивой женщины, которая выменяла жизнь сына в обмен на сведения. Лучше бы она дала ему умереть. Эта мысль не давала Хаку покоя каждый раз, когда он наблюдал за тем, что творится за окном. Этот несчастный из вражеской деревни бы не мучился день изо дня. Не кричал, когда пули просвистывая мимо, задевают его лишь слегка, но уже оставляют ожоги и новые кровоточащие ссадины. Не хватался бы надрывно за очередные раны. Не пытался бы каждый раз бросаться к воротам, словно его там ждёт освобождение, от стальных оков. Наивно. — Господин штандартенфюрер разве его не убьёт? — в привычно прохладном голосе майора Хаку послышалось удивление, после которого уже чёткое замешательство выглядело несколько странно, — на что ему этот сопляк? Действительно, зачем? Лейтенанту не было до этого дела в отличие от, как казалось бы, майору. Тот припал к стеклу, разглядывая с диким удовлетворением на лице подстреленного впервые за несколько недель снова мальчишку, что с диким криком сжимал руку, упав на снег. Пленник катался по ледяной подстилке, запрокидывая голову, судорожно хватая воздух и не переставая скулить. Ему не больше тринадцати лет, и Хаку вполне понимал, почему тот не сдерживает боль, как солдат на передовой, и не держит гордо голову, позволяя противнику чувствовать себя на вершине положения. Он всего лишь ребенок, пусть и из партизан. Ему прострелили руку, а до этого ногу. Он имеет право на боль и этот крик, в котором ему не отказывает даже господин полковник, раз не прерывает его мучения ещё одним фатальным выстрелом в голову. Задернув штору под сразу исказившееся недовольством лицо штурмбаннфюрера, что сразу же перевёл округлые глаза на Хаку, юноша обратился к нему с вопросом: — Вы меня искали, господин Хошигаки? — Да, фюрер передал тебе кое-что, — кисло проговорил майор, будто бы вспомнив зачем сюда пришел, после чего неохотно отвернулся от окна, доставая из нагрудного кармана черного мундира письмо, запечатанное личной печатью главнокомандующего, которое протянул вперед. Лейтенант сам не знал почему у него внезапно вспотели ладони, когда он перевёл глаза на конверт, однако тот всё же принял, сразу же изучая аккуратный почерк, которым было подписано имя адресата на бумаге. — Сам господин фюрер? — юноша не раз видел главнокомандующего, но каждый раз его пробирала до дрожи эта сила и власть, которой владел этот мужчина. Казалось бы, попроси он, чтоб Хаку сложил свою голову на плаху, для того чтоб развеять его скуку, парень бы безотлагательно и лишних вопросов это сделал. Не было нужды спрашивать «зачем», «почему». Так сказал фюрер. А его слово — закон. — Да, он сейчас в штабе. Кивнув, юноша прошёл к двери в противоположной части комнаты, но, перед тем, как выйти слегка обернулся назад: майор, приоткрыв щель в тяжёлой шторе пальцем, поглядывал за происходящим на улице. Хаку даже не сомневался в этом, но подтвердить свои предположения было как-то забавно. Уже проходя по длинному коридору, ведущему в другое здание, унтерштурмфюрер поправил собственную фуражку, а после снова посмотрел на запечатанный конверт в руке. Личное обращение фюрера. Его приказ. Его желание. Как оно изменит эту войну?

***

— Господин штандартенфюрер, — Хаку всё ещё сминал в пальцах бумагу, на которой было личное обращение фюрера к нему. Письмо необходимо было сжечь, но сейчас лейтенант лишь мог невольно мять его в ледяных руках, не смея отвести взгляд от того, как полковник носком сапога задевает, казалось бы, бездыханное тело. Неспешно водя им вдоль ребер, поднимаясь к плечу, от которого прошёлся немного ниже, а затем, надавил на тряпку, пропитанную кровью, от чего тюремный отсек наполнился криком единственного нынче пленника, что сразу же свернулся в единый ком боли, судорожно вздрагивая на каменном полу. — Я слушаю вас, унтерштурмфюрер, — как всегда безукоризненно вежливо отвечает на зов Учиха, на непроницаемом лице которого снова играет эта скрытая в тени улыбка. — Я получил приказ от господина фюрера, — Юки едва раскрывает губы, когда мальчишка перестает кричать, переходя на скулеж, а затем, будто бы обезумев от этих издевательств, хватается за длинный кожаный сапог. Сминает его дрожащими пальцами, скалится и пытается рьяно подняться с места, но другая нога полковника опускается тому на спину, придавливая его и срывая любые попытки сопротивления, и тот снова падает на пол, корчась и кривясь от боли. Рычит, шипит, царапает пол, стирая пальцы и ногти. Хаку не приходило другого сравнения, кроме дикого затравленного животного. — И? — длинноволосого парня, казалось бы, и вовсе не волновало то, что мальчишка под его стопой уже кряхтит, задыхается, роняет слюни и, катившиеся словно против своей воли, слёзы. — Меня переводят, — ещё тише продолжил лейтенант, проглотив ком в горле, — под командование штандартенфюрера Забузы. Юноша всё ещё не мог поверить в это. Такой быстрый перевод был следствием чего-то, но он не получал ни высказываний в свою сторону, ни жалоб. Это не было даже повышением, если считать то, кому он теперь будет подавать оружие. — Это ваше личное пожелание, господин штандартенфюрер? — парень хмуро посмотрел в спину Учихи Итачи, который, вроде бы хмыкнул и слегка обернул голову в его сторону, от чего фуражка, закрывавшая тенью часть лица полковника, придавала тому дикие очертания. — Ты преувеличиваешь мои полномочия, Хаку, — старший офицер возвратил голову на место, а, затем убрал ногу с затихшего пленника, — у фюрера свои мотивы, как и у штандартенфюрера Забузы, который не так давно лишился очередного напарника. — «Лист»? — Юки спросил больше для справки, нежели и в самом деле интересуясь тем, по какой причине освободилась вакансия у другого члена «Алой Луны». — Нет, штандартенфюрер сам его обезглавил, что весьма непрактично, — Хаку услышал в голосе полковника нотки сожаления, — так разбрасываться ценными кадрами, — сапог снова упёрся в бок мальчишки, который тяжело дышал, плотнее сжимаясь на холодном полу. — А как же вы, господин штандартенфюрер? — Моя нынешняя локализация допускает отсутствие старшего помощника, — сказал, как отрезал, офицер, затем поморщил нос, краем обуви подцепляя обрывок, который когда-то был одеждой на теле парнишки у своих ног, — вставай, убожество, — обращение, как юноша понял, подразумевалось уже не к нему. Мальчик не двигался, только тяжело дышал, вздрагивая от каждого прикосновения подошвы чужого сапога. — Вставай, — снова прозвучала команда со стороны старшего офицера, на которую не последовало ответа. — Мне перевести, господин штандартенфюрер? — решил вмешаться Хаку, когда на мрачном и в то же время властном лице полковника проявилась едкая усмешка, не предвещающая ничего хорошего. — В этом нет необходимости, Хаку, — ладонь в чёрной перчатке поднялась вверх, привлекая внимание, — собаки тоже не понимают наш язык, но ориентируясь на тон, звуки и короткие команды хозяина, что их отдаёт, выполняют те или иные действия. Здесь алгоритм тот же. — Господин? — непонимающе сведя брови к переносице, лейтенант пробормотал, — Что вы планируете сделать с этим пленником? — Для начала этого неблагодарного щенка необходимо вымыть, а то от него уже смрадом гнили и собственной мочи с кровью веет. — Я сейчас же уведомлю людей, чтоб вскипятили воду, — собираясь уже подняться по каменной лестнице, Юки остановился, когда услышал характерный щелчок пальцев со стороны полковника, который покачал головой, повернув ту к нему. — Разве я отдавал такое распоряжение, унтерштурмфюрер? — Господин штандартенфюрер, вы же, … — Если он ведёт себя, как бешеная собака, то и будет получать соответствующее обращение, — лаконично объяснил своё решение член «Алой луны», — кусок мыла, щетка и простыня, керосин, спички и, пожалуй, общественная душевая — этого будет вполне достаточно. Хаку поднёс ладонь к козырьку фуражки и, кивнув, поспешно прошёл по коридору и стал подниматься по лестнице. Ему все ещё было непонятно, чем планирует заниматься полковник и что за питомца он себе завёл, но одно он знал наверняка, Итачи Учиха это не тот человек, который будет действовать опрометчиво или необдуманно. Вот только, что именно он придумал, юноша не ведал. Он мог уже множество раз убить мальчишку, какое-то брошенное «слово» неизвестной женщине не должно его сковывать, тем более такими доблестными словами, как «честь». Выйдя из подвала, младший офицер свернул в сторону, проходя мимо часового, что отдал ему честь, а затем направился к купальням, которые перестроили в душевые для более быстрого обслуживания младшего состава войск и простых рабочих. Весь старший офицерский состав, а также их подручные использовали горячий источник ближе к горам, где открывался великолепный вид на долину, парой лет назад завоеванную фюрером. Разбудив обслугу стуком в дверь, Хаку распорядился о том, чтоб принесли всё необходимое во внутрь душевой, попутно обозначив важность этих действий для господина штандартенфюрера для большего ускорения со стороны сонно потирающей глаза женщины, которая сразу же встрепенулась и кинулась исполнять поручение. Юноша прошёл в душевую, осматриваясь и включая свет. Здание не так давно ремонтировалось, но толпы мужчин, что приходили сюда наскоро ополоснуть тело и не только, умудрились за несколько месяцев вернуть всё в изначальное состояние. Где-то облупилась краска. Где-то пошатывался кафель. Над потолком тускло светили лампочки, пока неподалеку в бочках была набрана вода про запас из шланга. Парень прошёл в центр, разглядывая уже завешанные грязной паутиной окна, что были ближе к потолку, покуда позади него носилась ответственная за это место работница, что активно предлагала различные услуги поверх сказанного, на что лейтенанту приходилось отрицательно мотать головой, приподняв в отказе руку. — Фрау извольте освободить помещение, — показавшийся в темном проёме полковник заставил своим внезапным присутствием и лязгом цепи в руке вздрогнуть от неожиданности не только женщину, которая, замерев, потеряла все краски с лица, но всё-таки, выдавив из себя, слабый кивок, поспешила удалиться. — Господин штандартенфюрер, — начал было Хаку, но запнулся, когда старший офицер потянул за цепь, на конце которой волочился по кафелю на четвереньках мальчишка. Он, словно придя в себя на морозном зимнем воздухе, снова шипел проклятья, хватаясь за тугой ошейник, при этом силясь ослабить его хватку на своём горле. — Всё готово. Полковник окинул взглядом душевую, после чего, к удивлению младшего офицера, всучил ему конец цепи, передавая право держать на привязи мальчика, который, припав к кафелю на полу, переводил глаза от одного врага на другого. Ручка, обмотанная мягкой тканью, была ещё тёплая, когда Хаку ухватился за неё, сжимая в своих пальцах и при этом ощущая внутреннею тревогу. Власть над кем-то. Он всегда ощущал это чувство, когда направлял на кого-то пистолет или прижимал нож к чужому горлу. Безграничные возможности, опьяняющая дымка, которые шепчут на ухо о том, что всё только в твоих руках. И тогда лейтенант нажимал на курок. Перерезал магистральные сосуды на шее. Без единой загвоздки и мысли о том, что можно распорядиться этой властью как-то иначе. Ведь он инструмент. Он служит своему господину. Ведь, если инструмент ломается, его выбрасывают. — Закрепи цепь на том кольце, — указав кивком подбородка на стальной обруч над центральной лейкой, штандартенфюрер вкрадчиво прибавил, словно догадавшись о мыслях Хаку, который перевёл глаза на пленника, — смелее. Он кусается, но при необходимости можешь выбить ему зубы. Потянув конец цепи, унтерштурмфюрер сделал несколько шагов по направлению к указанному месту, после чего напрягся, когда цепь натянулась, а мальчишка не поднимался с места, лишь стучал зубами и не сводил яростного взгляда с полковника. — Идём, — холодно скомандовал парень, но тут же осекся, так как вырвавшийся приказ был не на немецком. — Хаку, не стоит опускаться до лая, чтоб заставить собаку следовать за собой, — приглушенный голос старшего по званию звучал громче, чем обычно благодаря акустическому эху помещения, и ещё сильнее от этого давил своим превосходством. — Прошу прощения, господин штандартенфюрер, — юноша жестче сжал цепь, после чего дернул её на себя, сразу же наматывая на руку освобождающиеся после натяжки звенья и тем самым заставляя мальчишку приблизиться к нему, чтоб ослабить удушье. Жалость губит не меньше народа, чем шальные пули. На поле боя нет места промедлению и нерешительности. Всего один миг или одна секунда способны решить твой исход. И, если ты поддашься жалости или сомнениям, то они погубят тебя. Твоя пуля так и останется в пистолете, а тот, кто хочет жить, выпустит свою. Закрепив цепь на стальном обруче, покуда юнец часто и прерывисто дышал, Хаку, закончив с этим, обернулся и застал с интересом глядящие на него угольно-черные глаза. Полные мрака и тьмы. Ни сомнений, ни жалости, ни сожалений. Учиха Итачи не опустил бы пистолет ни перед кем — в этом лейтенант не сомневался. — Возможно, не стоило так легко передавать тебя штандартенфюреру Забузе, — казалось бы совершенно ни к чему брошенная фраза, но из уст полковника она была сродни комплименту. Отойдя от мальчишки к старшему по званию, юноша осмотрел ком грязи, ненависти и бессильной злобы, что сидел в углу душевой, придерживая самодельную повязку на одной руке. Даже, если они окатят его мыльной водой, дело не продвинется с мёртвой точки. Кому-то придётся снять обноски с мальчишки. — Керосин и спички, — пара слов со стороны полковника хватило, чтоб Хаку догадался о том, что последует дальше. — Собираетесь поджечь его? — юноша предпочел бы на это не смотреть, но это было ещё не самым худшим, что ему довелось видеть. — О, только в самом крайнем случае, — легко брошенная фраза вызвала мурашки у унтерштурмфюрера, — пусть раздевается. Можешь ему это перевести, так как я сомневаюсь в интеллекте этого создания воспринимать что-либо без сопровождения боли. Сдавленно кивнув, Юки привлек внимание мальчишки, сделав шаг по направлению к нему и вымолвив одно слово. — Разденься. — Иди к чёрту, фюрерская сучка, — прохрипел ему в ответ тот, на что Хаку поджал губы. У Учихи Мадары и в самом деле была «сучка», вот только он ею не являлся. Впрочем, это «Лист», что с них взять. Грубость, словно в крови у них наравне с эритроцитами была. — Господин штандартенфюрер, здесь поможет только керосин, — лейтенант не собирался размениваться и дальше любезностями или упрощать пацану жизнь, раз он смел осквернять своим грязным ртом главнокомандующего. До этого державший коробок спичек парень, неспешно вытащил одну из них, покуда сам Хаку взял канистру с горючей жидкостью, направившись к оцепеневшему мальчишке, который отплёвывался и прикрывался руками в синяках, пока юноша обливал его характерно пахнущей жижей. — Нет, …нет, …нет, — дрожащие губы выговаривали всего одно слово, которое будто бы заело, когда Учиха зажег спичку одним резким движением и привычно медленно, будто бы продлевая себе этим удовольствие от страха в широко распахнутых глазах мальчишки, стал подходить к пленнику. Каждый шаг звучно раздавался от соприкосновения сапога с кафелем. И с каждым шагом сердце в груди лейтенанта билось всё быстрее, а запах керосина, словно пропитавший руки, и вовсе вызывал тошноту. Спичка летит в лужу рядом с парнишкой, что с криком кидается к стене, прижимаясь к ней спиной, а Хаку непроизвольно поддается назад, прикрывая тыльной стороной ладони губы, когда внутри всколыхнулись воспоминания о горящей деревне, запахе горелого мяса и дерева. — Бу. Смешок со звоном пролетел по всей душевой, вместе с тем, как с шипением упав в лужу, спичка затухла. Унтерштурмфюрер замер на месте с гулко стучащим внутри сердцем, что безумно колотилось, словно это он, облитый керосином и на цепи, вот-вот будет истошно кричать от обжигающих языков пламени на теле. Переведя взгляд на полковника, что с ленивой ухмылкой придерживал край фуражки рукой, совсем так же, как и тогда в захваченной деревеньке «Листа». Смеётся? — Я кинул её в воду, что была здесь до этого, — объяснил длинноволосый парень с быстро завядшим у него на лице подобием улыбки, когда Хаку перевёл на него потрясенный взгляд, — а теперь повтори ему свою просьбу. Юноша, как и в прошлый раз вымолвил «Раздевайся», только на этот раз у него в голосе не было твёрдости, как и у мальчишки, который всё ещё с откровенным ужасом глядя на своих мучителей, подрагивающими пальцами стал стаскивать с себя одежду. Оборванные штаны, дырявый в нескольких местах свитер, окровавленная майка и ещё несколько залитых горючей жидкостью тряпок — всё это было сброшено в подставленное ведро до тех пор, пока обнаженный пацан не сжался снова в углу, придерживая всё так же руку. Ледяная вода обрушилась на него из шланга, которым воспользовался штандартенфюрер, от чего пленник снова задохнулся в крике, пытаясь укрыться от потока. Хаку лишь пододвинул скамью с куском мыла и жесткой щеткой. — Либо сам, либо это сделает господин штандартенфюрер, — произнёс тихо на японском юноша, когда залп воды прерывался. Не сомневаясь, что полковник его слышал, лейтенант подошёл к старшему офицеру, произнося уже на немецком, — мотивирую. Тот ничего не ответил на это, продолжая стоять и наблюдать, как пленник натирает себе кожу мылом, с силой втирая его в себя, словно желая смыть не только грязь, кровь, но и позор, которым он был навечно клеймен, как узник этого места. — Господин штандартенфюрер, — Юки, будучи свидетелем этой процедуры, не смог не заметить того, что раны мальчишки не кровоточили, тем самым снижая шанс того, что он может умереть от кровопотери. Знакомый немного с физиологией и анатомией человеческого тела во время обучения в разведке, Хаку знал, что подобный эффект может вызвать холод. Сосуды сужаются на периферии, чтоб организм мог обогреть кровью жизненно важные органы. Однако свои мысли юноша решил придержать при себе, обратив внимание на другое, — вам не обязательно здесь присутствовать, можете пойти отдыхать, я за всем прослежу. — Нет, Хаку, я должен здесь быть, — слова одного из «Алой луны» были сравнимы, разве что с той же холодной струёй, которой время от времени с расстояния направлял полковник на свою «игрушку», вот только они были ответом для офицера, который будто бы ощутил, как кристаллы льда впиваются ему под кожу от этого приглушенного тона. Что медленно и тихо, как яд, проникали в каждую клетку тела, просачивались в организм и замораживали тот изнутри. Юноша никак не мог объяснить даже для самого себя этот эффект, производимый Учихой Итачи. Он никогда не кричал, не угрожал, не оскорблял открыто и яро. Он не подносил к лицу заряженный пистолет или стилет, однако Хаку всё равно ощущал это стальное дуло оружия у себя под нижней челюстью, словно невидимая рука держала его там, вынуждая каждый раз подбирать выражения и слова, прежде чем беспокоить полковника. Посмотрев на мальчишку, который дрожа и стуча зубами, что соприкасались в бесконечном постукивании с друг другом, жестко тёр себя щеткой, и при этом не поднимая глаз и красного лица на военных перед ним, унтерштурмфюрер отвел глаза, когда из шланга вновь полилась вода. Казалось бы, на этом можно закончить, когда полковник, удовлетворенный результатом, приказал подать мальчишке простыню, в которую тот, всё ещё трясясь от холода, стремительно закутался, пока у него по лицу бежали капли воды с волос. Вот только Хаку, едва сняв цепь с кольца, обомлел, потеряв на несколько секунд внимательность и не успев перехватить руку пацана раньше, чем тот сорвал у него с пояса нож. Будучи неготовым принять удар, лейтенант лишь скрестил руки прикрывая лицо и корпус, однако не он был целью пленника, который с криком рванул на отстранено стоящего неподалёку штандартенфюрера. Бросившись следом за мальчишкой, Юки вытянул вперед руку, чтоб попытаться перехватить того за цепь с ошейника, но застыл на месте, как камень, когда встретился взглядом с членом «Алой Луны». Занося для удара оружие и будучи готовым уже вонзить его в ненавистного мучителя, мальчишка лишь рассекает воздух лезвием, когда штандартенфюрер уклоняется одним движением ноги, а следом ей же откидывает от себя его. Хаку, пронаблюдавший, как темноволосый мальчик ударяется об кафельную плитку и оседает на пол, всё-таки приходит в себя и поспешно извиняется за свою промашку перед полковником, который угрюмо сверху вниз смотрит на своего пленника. — Господин штандартенфюрер, прошу меня простить, я, …- Хаку прерывается на секунду, когда «игрушка» старшего офицера хрипло откашливается и поднимает голову, вытирая рукой кровь с разбитых губ, шепча всего всё те же пустые угрозы. Вот только теперь в них юноша разобрал слово, которого раньше не слышал от этого заморыша. — Я был невнимателен. — Ты замялся. — Господин штандартенфюрер? — переспросил Юки, когда к нему обратились. — Что он такое сказал, что ты замялся, Хаку? Лейтенант прикусил внутреннюю часть щеки, на секунду скользнув взглядом по тяжело дышащему мальчишке, чей цепной поводок, слегка присев, поднял с пола штандартенфюрер и крепко сжал в своей черной кожаной перчатке. Это было невозможно по многим причинам, но чем больше всматривался в пленника и в старшего офицера унтерштурмфюрер, тем сильнее осознавал, что может допустить это сомнение в собственной голове. — Господин штандартенфюрер, — Хаку облизал пересохшие губы, прежде чем ответить, — он назвал вас братом.