Ложь

Hora, hikōki ga ton deru yo, … Он тревожно замирает всего на секунду и оборачивается через плечо. Кто-то привлекает его внимание. Привычные опустошённость и равнодушие мгновенно сменяются гулким стуком сердца о ребра. Он боится? Hora,hikōkigatonderuyo, … Пытаясь раскрыть веки, что лишь подрагивают, он крепе стискивает зубы, мотает головой и пытается поднять онемевшую руку, чтоб хоть пальцами раскрыть глаза. Расцарапать до крови. Разорвать в клочья. Увидеть хоть что-то. Не может. Кровь стучит в висках. Во рту сухо. Hora,hikōkigatonderuyo, …niisan? Учиха подрывается с резким рывком, от которого качнувшаяся перед ним тьма понемногу рассеивается, понемногу появляются смутные очертания знакомых предметов в комнате. Очередное раннее утро. Рассветное солнце едва встало, и его первые оранжево-красные лучи, пробившиеся через занавески, оставляют до отвратительного яркую полосу света среди холодного, но столь родного и приятного полумрака спальни. В груди всё ещё остервенело колотится сердечная мышца, словно ещё секунду назад кто-то безжалостно голыми руками пытался вырвать её. Его собственные пальцы заходились в бесконечном треморе, ледяная хватка парализующего страха будто бы ещё сжимала его внутренности, охлаждая каждый сосуд и веточку крови, лишая тепла и возможности пошевелится. Где-то в отголосках сознания слышался собственный надрывный крик, разрывающий оглушающую тишину раз за разом. Но это продлится недолго. Всего пара минут. Потом всё утихнет, как и всегда. Он это знает. Он прекрасно осведомлён об этом «побочном эффекте». Он с ним живёт почти восемь лет, если не все десять. Вот только от этого знания едва ли становится лучше. С подозрением отведя взгляд в сторону, где на другой половине кровати пребывал в сладком и прекрасном забвении тот, кого здесь быть не должно. Дрожь не проходила, как и паника, держащая его горло своими цепкими холодными пальцами в удушающей хватке. Поднявшийся из самых забытых глубин страх пронзал подобно сотням ледяных клинков. В сознании мелькает всего одна незатейливая, вроде бы даже, собственная мысль, в отличие от нарастающего проникновенного шёпота голове. Это плата за то, что он тянет время или из-за того, что он зашёл так далеко? «Или от того, что кто-то всё туже затягивает удавку на моей шее», - вспоминая до тошноты и рвотных позывов мерзкую морщинистую ладонь с дряблой истончённой кожей, на которой проступают шрамы с пигментными пятнами, офицер медленно свёл брови к переносице, при этом проводя кончиками пальцев вдоль собственного горла, будто бы ища невидимую верёвку, которую невозможно разорвать. И, кажется, незримая ладонь с надменной издёвкой вот-вот должна похлопать его по щеке, на что та от одной этой мысли ответила раздражающей пульсацией где-то в области глаз. Не хватало только гнилостного запаха изо рта и щёлкающего , словно кнутом оповещения. «Хороший мальчик». Учиха неотрывно смотрел в одну точку перед собой(можно не писать "перед собой"), пока чёрные глаза не поднялись немного повыше на висящее зеркало. Собственное отражение гаденько усмехнулось в ответ, искривляя рот и всё ещё глядя немигающим взором из полумрака. Учиха Итачи, да? Порой, он сомневался, что это имя действительно его. А его ли? Кто знает, как далеко он зашёл. Сейчас же не сводя чёрные глаза с человека, который смотрел на него его же глазами, по то сторону зеркала, мужчина склонил голову вперёд, скрывая лицо за отросшими волосами, как за непроницаемой шторой. Он едва ли испытывал хотя бы толику интереса, пронизывая очередную жертву, как ему не раз говорили вкрадчивым шепотком между делом и потехой - «мёртвым взглядом». Пожалуй, многие и впрямь находили в этом что-то неприятное, нервирующее и крайне жуткое, но были и те, кто считал этот эффект, от столь пристального зрительного контакта, притягательным и манящим, как фонарь для опрометчивого мотылька. Вот только, что он сжигает заживо. Беспощадно и неимоверно, но об этом, как правило, всегда умалчивается. А сколько бы не смотрел сам Итачи в свои глаза, он видел всегда лишь пустоту. Поднеся все ещё подрагивающие пальцы к лицу, бригадефюрер «Алой Луны» без лишних сантиментов и какой-либо жалости с силой вонзил зубы в мякоть мышц ладони, прокусывая кожу и ощущая тёплую, солоноватую и с хорошо знакомым привкусом железа, кровь. Опьяняющую и ало-красную. Она просочилась в его рот вместе с пронизывающей болью в руке. Зубы разжались. Противное онемение в теле растворялось. Дрожь отпускала. Тупая боль с толикой адреналина, растекающегося по телу с током крови, в очередной раз выручали его. В этом даже что-то было от наслаждения, те самые сладкие несколько секунд меж стуками сердца, когда голова пуста, а веки закрыты. И ничего нет. Ни мыслей, ни планов, ни паутины лжи, ни даже музыки из проклятой заевшей пластинки. Небрежно скинув с себя одеяло и поставив ноги на пол, мужчина покачнулся и сразу же слегка повернул голову назад через плечо на другую половину своей постели. Хотя у него не было дурной привычки приглашать любовников в свои покои, как у фройляйн Конан, сегодня пришлось нарушить это полезное правило. Впрочем, до любовника его брат всё так и не дотянул. Особой дисциплины в военных лагерях в отношении секса ждать особо не приходилось, даже в бравой «Чёрной Гвардии». Тяжело тысячам взрослых мужчин держать штаны при себе, особенно, когда в штате числится в десять раз меньше женщин. Острый насущный вопрос приходилось многим решать на ... стороне. Впрочем, один не безызвестный склизкий мерзавец в белом халате без конца кичился на каждом собрании тем, что всякое отребье бы никогда к своему драгоценному телу не подпустил, настаивая на том, что самодостаточным людям достаточно самих себя для удовлетворения всех потребностей. Удобное оправдание для собственной ничтожности, к слову. Фюрер на это тоже покивал с кислой участливой улыбкой, после чего распорядился отстроить ещё один дамский двор неподалёку под брезгливо поджатые губы штандартенфюрера Орочимару. Забава состояла как-раз таки в том, что кому, как не врачу, не знать о риске подцепить сифилис или гонорею, отлично разложивших свои сети в армейских кругах. Да и поговаривали, что своего лейтенанта он использует не только по прямому назначению. Сплетни такие сплетни. Вот только, как доносила разведка, даже это не мешало Орочимару каждый четверг после заката окольными путями, естественно, добираться до местного гостиного дома. Притона, проще говоря. Никто не сомневался в честных намерениях штандартенфюрера найти себе жертву для своих «трепыханий», что было несколько лицемерно, после его презрительно скривлённого рта, когда была озвучена идея увеличить штат борделя из-за нехватки кадров для поддержания «боевого духа» их армии. Итачи, которому было велено поглядывать за переменчивой природой их скользкого друга, подозревал о том, что там же и проходят встречи с неизвестным протеже. Отследить среди потока солдатни конкретного офицера, само собой, было не из лёгких задач, гораздо проще, на скромный взгляд бригадефюрера, было б поджечь этот рассадник тараканов и крыс, но, увы, господин фюрер ясно дал понять, что все их запасы керосина необходимы для более масштабной цели. А так жаль. Пройдя в ванную комнату и прикрыв за собой дверь, Учиха Итачи щёлкнул выключатель, позволяя зажечься лампе над ним, хотя в этом не было уж такой необходимости, он всегда весьма комфортно чувствовал себя и в темноте, и в одиночестве. Поэтому с ним и было сложно. Тогда. И сейчас. «Всё бы так ярко горело. Языки пламени бы пожирали стены и ткани, как залитый бензином картон, все бы бегали, кричали, суетились в жалких попытках выжить. Я бы стоял немного поодаль, метров за пятьдесят, … пять и наблюдал. Главное, чтоб ветер не дул в мою сторону. Гарь, дым и запашок палёной плоти, … прям ностальгия», - вернувшись к мыслям о «рассаднике заразы и похоти», Итачи хмыкнул, эта мысль ему весьма претила. Он находил её немного, но забавной. Совсем чуть-чуть. Глянув на своё отражение в зеркале другого помещения, Учиха с недовольством упёрся руками в края белоснежной раковины, изучая его. Вдоль шеи шли красноватые пятна, которых он коснулся кончиками пальцев, на плечах попадались кривоватые царапины и старые шрамы, а также кровь, успевшая засохнуть у него на подбородке, красоты и доблести тоже не добавляла. - Пацан, - догадался Учиха, вытягивая шею и осматривая новые повреждения, полученные прошедшей ночью, при этом недовольно кривя губы, пока никто не смотрит. Спустя мгновение, покосившись небольшое вентиляционное отверстие, находившееся ближе к потолку, Итачи слегка прищурил глаза. Нет, эти подозрения лишние. Дамочка и так знает больше, чем ей следует, как и фюрер, вплоть до того из какой чашки он пьёт кофе и с какой бутылкой проводит каждый вечер. Он всё же был крайне честен, насколько это было возможно. Может быть. Хотя, … Мотнув головой, бригадефюрер усмехнулся в сторону, после чего выдавил кривую улыбку, будто бы от безумной мысли, как гордая синеволосая леди сидит там в узкой вентиляционной шахте, скрючившись в этих жалких сантиметрах, эдак пятьдесят на двадцать. И, обливаясь в духоте своих французских духов пóтом, пытается записать сколько раз генерал-майор Учиха сегодня поссал, принял душ или сожрал выданных ему в лазарете таблеток. Оскал стал шире, когда Итачи откинул волосы с лица, продолжая бегать глазами по своему отражению, которое ещё секунду назад едва ли не давилось от беззвучного смеха, а теперь уже жестко и мрачно смотрело в ответ, словно ничего и не было. А было ли? «Всё пошло совершенно не по той дорожке, что я планировал, но с этим можно работать, - пройдясь повторно взглядом по покрасневшим царапинам на плечах, Учиха дополнил собственную мысль, - над этим определённо ещё стоит поработать». Открыв кран с холодной водой, офицер неспешно поднёс к ней раненную руку, смывая с той остатки крови дольше, чем следовало бы. Вода снимала боль. Смывала из вида его маленькую чёрную тайну. Воспоминания она тоже стирала, вот только какие? Замёрзший взгляд на уже занемевшей от прохлады ладони, словно застекленел, когда по коже прошла череда мурашек, поднимая каждый волос на теле. «Холод останавливает кровь, вызывая спазм сосудов. Боль тоже пройдёт, но кое-что останется, - промелькнувшие в сознании слова, разбились там, как и образ человека, что их сказал, - страх», - Итачи сморгнул и закрыл кран. Когда он вернулся в комнату, унтерштурмфюрер все ещё вольно наслаждался отсутствием привычного раннего подъёма. Его обнажённая грудь, плавно поднималась в такт дыханию, на плече отчётливо проступали следы от чьих-то зубов, пока всё тот же единственный луч солнца, пробившийся сквозь защиту портьер, уже дополз до постели и теперь ласкал своим светом молочно-белую кожу чужого бедра. Такую бледную. Как снег. «Чьи же они могут быть? Дилемма», - подумал старший офицер, плавно подходя к кровати и заостряя внимание на отпечатках чьего-то широкого оскала прямо на теле спящего юноши, хватило и доли секунды, чтоб догадаться, но подразнить себя казалось такой приятной садисткой мыслью, что Итачи просто непросто не мог удержаться, - «Мои». Протягивая руку к шее своего лейтенанта и почти касаясь пальцами этой бархатистой и мягкой, до одури приятной на ощупь, кожи Итачи готов был уже сомкнуть безжалостную хватку, но вместо этого провёл ладонью ниже, переходя на вздымающуюся грудь, где прямо под ней билось сердце. Последнего близкого кровного родственника. Его брата. - Унтерштурмфюрер, не обессудьте, но, если вы жаждали, что я разбужу вас, как подобает «шнеевитхен», - проговаривая это, Итачи неспешно забрался на постель. Ему не составило труда скинуть с обнажённого юноши одеяло и без всяких предварительных ласк, подтянуть к себе всё ещё вялое и сонное тело. Устраиваясь меж чужих упругих бёдер, которые удалось раздвинуть, слегка приложив усилия, Учиха сокровенным шёпотом прибавил, - то вы попали не в ту «сказку». Сомкнутые до этого веки напротив Итачи, плавно и неохотно раскрылись, обнажая чёрную радужку аметистовых глаз с сеточкой покрасневших сосудов, что ничуть не скрывали раздражения, головной боли и смятения своего обладателя. О, какой красавчик. Не уж то кто-то не выспался? - А, я попал в яблочко, - протянул Итачи, устроив ладонь на груди лейтенанта, где та нашла себе незаурядное развлечение – поглаживать круговыми движениями горошину соска. Пустяковое дельце сразу нашло отклик в чужом теле, вызывая двоякие чувства у младшего офицера, что в первые секунды ярким румянцем окрасили его щеки. Следом побагровели уши, а за ними и всё лицо юноши наливались кровью от такой игры с его телом, а томный взгляд и вовсе скрылся за тёмными ресницами с протяжным вздохом. «Слабак, - невольно проплыла мимоходом мысль где-то на затворках сознания Итачи, чьи намерения вряд ли кто-то мог назвать добродетелью, - проиграл ещё до начала игры». Унтерштурмфюрер первые секунд десять молчал, видимо, пытаясь собрать остатки памяти, чтоб понять, что происходит и где он находится, хотя и промычал что-то нечленораздельное между полустоном и ворчанием, проводя пальцами по векам и переходя на растрепанные волосы. Итачи это даже доставляло, так этот нахохлившийся засранец меньше вреда причинит его далеко идущим планам. - И зачем я вам понадобился, бригадефюрер, в столь ранний час? - сиплый голос с заметной хрипотцой, слышался не столь соблазнительно, как ночные звонкие стоны, но всё же имел место быть. - Как и всегда, унтерштурфюрер, я в ожидании мига, когда смогу без сожаления разбить вам голову об стену, - с мечтательной тоской протянул Итачи, поджимая губы и хмыкая на то, как поползли вверх брови младшего брата, - может, содержимое ваших раскисших мозгов будет куда интереснее, чем эта жалкая игра одного актёра. К слову, не особо талантливого. Господин фюрер, полагаю, тоже теперь против особо не будет. Мальчишка пожал плечами, всё ещё сонно озираясь вокруг и тем не менее всем своим видом давая понять, что ему всё равно, что думает о его поведении Итачи и уж тем более какой-то там Мадара Учиха. Нет, не всё равно. Не может быть всё равно. Никому и никогда не всё равно, всём всегда и что-то нужно, вот только загвоздка в том, что может быть нужно этому сопляку? - Моя голова находится выше, если вы всё ещё заинтересованы в своей угрозе, - всё-таки отвечает пацан, попытавшись свести бёдра, но, наткнувшись на твёрдую преграду в виде жилистых ног, осторожно посмотрел вниз и снова вскинул угольные брови, - бригадефюрер? - Одна, если не вдаваться в детали, да, - Учиха хмыкнул, - а вторая, та самая, которой вы думали этой ночью, - елейная улыбка на губах Итачи заплясала новыми красками, вынуждая мальчишку перед ним напрячься, что он отчётливо чувствовал, всё ещё перекатывая сосок брата меж пальцев и держа ладонь у того на груди, - ниже. На глазах бригадефюрера прямо-таки разворачивалась величайшая драма. Изогнутые брови, приподнимающиеся в немом вопросе, затем приоткрывающиеся алые губы и в момент, когда уже должны быть озвучены первые слова, в комнате все ещё весит звенящая тишина, разрушаемая лишь нарастающим поскрипыванием все время крутящейся на патефоне пластинки. Мелодия едва слышна, но так знакома, что её можно даже напевать, если б её звук не сопровождался учащённым дыханием, трепетом сердца под его пальцами и лёгкой нервозностью. Лёгкой ли? А впрочем, ерунда, это всё можно приписать к похоти и желанию. Или скрыть за ними. - Унтерштурмфюрер, не уж то я вижу на вашем лице замешательство? – Итачи наклоняется ближе, буквально заполняя собой всё поле зрения своей жертвы, которая сосредотачивает свой уже, абсолютно точно, проснувшийся тёмный взгляд, пока его собственный голос становится всё более проникновенным и приглушённым, - Напомнить вам, как развивались события? Первый поцелуй был смазанным, неровным и отдавал какой-то парадоксальной нерешительностью у них обоих. Последующий второй был напористее, пацан даже встал на носки, крепко вцепившись, как чёртов клещ, в рубашку Итачи, что всё ещё держал глаза открытыми. Что же будет на этот раз? Нож в спину? Нет, лучше использовать гарроту, всё-таки ловкие пальчики как раз бороздят вдоль его шеи, чем не повод? Но, если спрашивать самого Итачи, он бы всё-таки использовал пулю. Пока был всего один случай, когда ему пришлось стрелять в чью-то нерадивую башку дважды. Чёртов Забуза с его парадоксальной живучестью. Унтерштурмфюрер едва отстраняется и хватает ртом воздух, при этом поднимая до этого закрытые расслабленные веки. Глупый пацан, кто ж закрывает глаза при поцелуе? Мы разве не на войне, где любая оплошность может стать роковой? Итачи не видел надобности в поцелуях, а закрытие глаз и вовсе относил к фатальной глупости. Слишком много доверия для одноразового партнёра. Однако, все как один, они норовили оставить на нём свои слюни, поэтому во избежание подобного в дальнейшем, он предпочитал использовать весьма удобную для себя позицию. Что на войне, что в сексе – стоять позади. Сначала наблюдать. Как плавно соскальзывает одежда, а вслед за ней опадает на пол чья-то гордыня, честь и напускное стеснение, оставляя лишь инстинкт, желание и, порой, попытки его убить. Такое тоже было и не раз. Парень закусывает внутреннюю сторону щеки в предвкушении, когда же решится его младший брат на очередную «попытку». Это было щекотливо? Внутри от этого всё ёрзало, как неусидчивый ребёнок, которому ещё не прибили ноги гвоздями к стулу, раз он продолжает, затаивав дыхание, ждать свой сюрприз. Можно даже без ленточки и парадного бантика. Но он отвлёкся, снова, …ох, уж этот унтерштурмфюрер, … Итачи не раз ловил себя на том, что, глядя на него, тяжело оставаться равнодушным и это чувство потери контроля, порой искушало сильнее, чем дуновение прохладного бриза в засушливый день. Дьявол крылся в деталях, будь то брошенный короткий взгляд, будь то незаурядные попытки добиться чего-то там, закусив губу и игриво ведя бровями в каком-то хилом полунамёке, как сейчас, или же это тяжёлое надломленное дыхание, после кратковременной схватки за нож во время завтрака, где Итачи неизменно выходил победителем. Каждый хрип, движение губ и отведение глаз в молчаливом гневе – всё это читалось так легко и просто, словно братец нагим стоял перед ним. После закулисных интриг, что включали таких искушённых во лжи людях, как Учиха Мадара или господин Данзо, которые скрывают истинные намерения под благими целями, прикрываясь местью и горькой утратой, это казалось настолько несерьёзным, что даже смешным. Итачи подтолкнул парня к кушетке, искушено наблюдая за каждым вольным взмахом руки, не упуская из поля зрения ни помутнённые глаза, ни широкой улыбки, ни цепких пальцев, которые всё ещё не отпускали его рубашку, завлекая за собой. Сейчас тот момент, когда стоит оценить ситуацию. Выявить выгоду, составить план, отметить запасные варианты на случай, если что-то пройдёт не так, например, чтоб было удобно воспользоваться лезвием, которое крепится на внутренней стороне его запястья. Оно небольшое, но очень острое и подобно бритве. Всего одно резкое движение, всего один намёк, что придётся им воспользоваться, и … Чужие губы снова накрывают его, на что Итачи отвечает все ещё отстранённо, будучи наготове в любой момент свернуть шею своему сегодняшнего партнёру, если придётся. Если. Пока унтерштурмфюрер с придыханием отдавался его рукам, прикрывая веки, беспристрастные глаза Итачи исследуют бледную кожу перед собой. Уколов на шее не видно. Тело пацан не старался скрывать, не считая чёрных подтяжек на стройных ногах, которым позавидовала сама фройляйн Конан, и полурасстёгнутой рубашки с отлетевшей верхней пуговицей, смотреть там было особо не на что. Пуговицу, надо бы, кстати, заставить его пришить. Завтра. - Куда ты смотришь? Лейтенант одёргивает его от собственных мыслей, на что Итачи впервые за долгое время ощутил лёгкий озноб по шее и ниже. Его застали врасплох? Он в уязвимой позиции? - На меня смотри, а не сквозь, - полушёпот в губы расставляет всё на свои места и Учиха, прикусывая те, поднимает взгляд на лицо брата. Даже будучи в полубреде между ласкающейся шлюхой и офицером, который плевал на устав и порядок, он всё равно не был настолько не в своём уме, чтоб не нести ответственность за эти действия. Он играет с ним. Пытается. - Унтерштурмфюрер, вы даже не даёте мне и шанса забыть, что сейчас перед мною раздвигает ноги не какой-то там младший офицер, а кровный брат. Считайте, что я смущён. - Лжёшь, - столь знакомое слово проникает в самый разум и будто бы иголкой покалывает нежную оболочку мозга, - лжёшь, - юноша, растягивает губы в улыбке, пока его пальцы с силой проходятся по спине бригадефюрера, словно в попытке располосовать рубашку или кожу под ней, - тебе плевать, что я твой брат. - Да, - Итачи ничуть не медлил с ответом, от чего и сам на мгновение опешил. Он и в самом деле ответил слишком быстро, необдуманно и без всякого умысла, словно и впрямь был откровенен. Но так ли это? – Мне абсолютно все равно. - Лжёшь, - снова шепчет унтерштурмфюрер, после чего обвивает шею Итачи руками, выдыхая это повторно ему в лицо, и вновь прижимается губами к его. Учиха вновь чувствует нотки терпкой сладости и спирта в дыхании, а потом и на языке, когда младший братец переходит в наступление. Алкоголь. Алкоголь, …одна из немногих вещей, которую Итачи позволял себе, не отдавая отчета. Чтоб немного расслабиться, немного перестать думать о том, что он должен и кому, куда следует пойти и что ещё предстоит сделать. И хоть немного, совсем на чуть-чуть приглушить этот отвратительный шёпот и мелодию. Разве он многого хочет? Вот только доза становилась всё больше, а минут тишины всё меньше. Бутылки становились в ряд, фигуры и стаканы покачивались, всё становилось ярче, миловиднее, интереснее, но и предательское чувство тошноты начинало подкрадываться быстрее. Как будто горечь на кончике языка. У него ли? Итачи отпрянул от мальчишки, который слишком долго держал глаза закрытыми и заметно побледнел, а затем характерно дёрнулся на него, тяжело задышав и изогнувшись. С нескрываемым отвращением и раздражением Учиха ощутил , как пропитывается его рубашка рвотными массами розовато-бурого цвета после непродолжительного: «Бу-э». Не сказать, что он был разочарован или захвачен врасплох, этого вполне следовало ожидать. Вот только он снова, …отвлекся? Это уже входит в привычку. Очень своеобразную, глупую и, скорее всего, фатальную. - Вы не представляете, как вам повезло, унтерштурмфюрер, - тихо и мрачно произнёс Итачи, поднимаясь на ноги с кушетки и снимая с себя рубашку, которой попутно даже без намёка на брезгливость вытирал следы чужой рвоты, попавшие ему на грудь и на руку. Скинув на пол испорченную вещь, бригадефюрер провёл ладонью по своему все ещё влажному торсу и перевёл взгляд на юношу, что безвольно лежал на кушетке, подобно тряпичной кукле, пуская ниточку слюны себе на грудь, - что вы сейчас не в сознании. Схватив одну из декоративных подушек, валяющихся на кушетке, Учиха смял её в руках, глядя на младшего брата. Лучше б это была его голова, конечно, но он все ещё может быт полезен. Пока что. А уже потом, … Итачи поднёс подушку к лицу юноши. Когда-то он уже делал это. Очень давно. Когда уже не было мочи терпеть эти ночные вопли и нытьё. От голода сложно уснуть, от чужого надрывного крика ещё сложнее. Только тогда это была не мягкая пуховая подушка в атласной наволочке, тогда была грубая мешковина, набитая соломой. А он был на грани. Жаль, что тогда его остановила мать, которую смутило, что её младший ребёнок перестал кричать. Странно только то, что её не беспокоили бесконечные вопли младенца до этого. А он всего лишь хотел сделать всем одолжение. Сморгнув ностальгические туманные мысли, как и подкрадывающуюся сонливость, Итачи приподнял голову своего унтерштурмфюрера, направляя ту лицом в сторону и подложил под неё подушку, на случай, чтоб тот не поперхнулся собственной рвотой, если будут ещё позывы. Дальнейшие задачи были практически автоматическими, никаких лишних движений или мыслей. Помывшись под прохладным освежающим и бодрящим душем, Итачи перенёс брата в ванную, где поливал его уже тёплой водой из душевой лейки, смывая остатки напоминаний о скомканной ночи. Мальчишка не особо сопротивлялся, приходя в сознание на какие-то секунды, чтоб сдавленно застонать или покривиться, когда его обливали водой или обтирали полотенцем, однако даже пытался устоять на ногах, первые пару мгновений правда, а потом начинал оседать на пол. Взяв лейтенанта на руки, Итачи неохотно отнёс его в свою кровать, мотивируя тем, что кушетка была безнадёжно испорчена, а парень ему теперь не просто всего лишь должен по меньшей мере трижды собственную шкуру, но и вовсе обязан каждым вдохом и прожитой секундой. И он возьмёт их сполна. - …И после того, как я овладел вашим телом в пятый раз за прошедшую ночь, и вы взмолились о сочувствии и пощаде, которые, как вы запамятовали в экстазе слияния наших тел, мне не свойственны, я посягнул на ваш рот. Всё-таки благоразумие не покидает меня, даже в самое тёмное время суток. Издевательский полушепот закончился на воистину фееричной ноте. - Как занимательно, - лишь вымолвил юноша, после ошеломляющей бравады о прошедшей ночи, - мне сразу стоит идти в лазарет за антибиотиками? – хриплый шёпот был вовсе не впечатлён или сконфужен, - Зная о том, где вы бывали, бригадефюрер, я предпочёл бы встретить гонорею во всеоружии. Итачи хмыкнул в сторону, получилось как-то лающе и грубо, но он был готов поверить в то, что ему почти что-то смешно. Мальчишка научился хотя бы острить и строить глазки собственному брату, если ещё и минет научиться делать, то от Изуны и совсем будет не отличить. - Боюсь, пенициллин вам уже не поможет, унтерштурмфюрер, - вернув взгляд к брату, сообщил Учиха, переместив ладони ниже к бедрам брата, которые приподнял на себя, от чего младший офицер вновь напрягся и заёрзал, скинув маску безмятежности бытия с лица, - за ваш дерзкий язык и нарушение субординации, и домогательств до вышестоящего офицера, к слову, дважды, господин фюрер, полагаю, тоже обескуражен был вашим поведением, вам светит, разве что, петля. - Прискорбно, - лишь выдавил из себя юноша, сквозь плотно сжатые губы, когда Итачи грубо придержал его на месте, стоило тому едва попытаться отстраниться от чрезмерного давления внизу, упирающегося ему прям между ягодиц, - …погодите, … - А что такое? – щекотливо поинтересовался Учиха, но, разочарованно, цокнув языков, повернул голову назад, когда в соседней комнате послышались хлопок дверью и отточенные шаги, - Унтерштурмфюрер Харуно, вы очень вовремя. - Господин бригадефюрер, … - голос донёсся из главной комнаты, его обладательница, судя по всему, торопилась о чём-то доложить, однако осеклась на полуслове, замерев в проёме комнаты. Итачи не видел свою подчинённую в этот момент, но, чтоб представить её большие зелёные глаза, что распахнулись ещё шире от представшей пред ней картиной, не нужно было смотреть на неё или иметь много фантазии. Губы же, скорее всего, даже не дрогнули, как и тонкие брови. Она умела держать себя в руках, как и за яйца окружающих её мужчин. К слову, утнтерштурмфюрера Харуно Итачи никогда не рассматривал, как любовницу, хотя и не раз слышал от других о её «природных данных», однако сам лишь бегло бросал на неё короткий равнодушный взгляд, как и на большинство других своих подчинённых. Возможно, всё дело было в том, что он знал её ещё ребёнком или следил за её взрослением, хотя в отношении собственного брата это его нисколько не остановило, что было весьма забавно для самого Учиха. Можно было бы задаться вопросом «почему», но он был отложен в дальний ящик и надолго, как, видимо, и возможность всё-таки взять своё по праву. Итачи вновь разочарованно фыркнул. Про себя, само собой. - Прошу прощения, господин бригадефюрер, я не знала, что вы, …, - Харуно сделала непроизвольную и непродолжительную паузу, видимо, проглатывая в этот момент унижение и, возможно, даже стыд, что запечатлелся на слегка покрасневших щеках от увиденного, - не один. Нездоровое восхищение и привязанность со стороны своего старшего лейтенанта Учиха не мог не заметить ещё несколько лет тому назад, к его лёгкой досаде, эти чувства только крепли с годами, делая Сакуру очень удобной и преданной пешкой. И не только в его руках. Поэтому, когда придёт время, он без размышлений ей пожертвует. - Что-то случилось, унтерштурмфюрер? Вы сегодня рано. Скрыв своё разочарование за толикой заинтересованности в будничных вопросах, при этом отпустив бедра младшего брата, Учиха поднялся с постели и оглянулся назад. Старший лейтенант смотрела куда-то перед собой, но только не на него. Как и ожидалось, она быстро взяла себя в руки и, отдав честь, произнесла в свойственной ей беспристрастной манере. - Бригадефюрер, собрание старшего офицерского состава Вас ожидает. - Который сейчас час? – поинтересовался старший Учиха, распахивая дверцы шкафа и извлекая из него отглаженную белоснежную рубашку, одев которую, отточенным движением стал застёгивать одну за другой пуговицы. - Десять минут одиннадцатого, бригадефюрер, - сверившись с часами, ответила девушка, на которую посмотрев краем глаз, Итачи мысленно отметил то, что стоило взять за заметку, кроме того, что он совершенно потерял счёт времени этим утром. – С вашего позволения, я, … А именно очень плохо скрываемая и медленно нарастающая злость, причиной которой был даже не сам, а тот, кто вольно лежал в его постели. Столько самодовольства в искривлённых уголках ещё бледных губ, столько ехидства в изогнутой дуге брови, ... сам фюрер бы позавидовал этому лицемерию. Впрочем, мальчишке ещё учиться и учиться. - Унтерштурмфюрер Харуно, - позвал генерал-майор, успевший надеть бельё и штаны под тихий мотив в голове, пока парочка лейтенантов буравили у него за спиной друг друга молчаливыми и мрачными взглядами, - собрание уполномоченных унтерштурмфюреров «Алой Луны» в котором часу? - В одиннадцать. - Проследите за тем, чтоб все явились на него, - поправив галстук на шее и накинув мундир, Итачи чуть склонил голову в сторону младшего брата, при этом поправляя запонки на рукавах. - Обязательно, бригадефюрер, - в тон ему ответила девушка, - я обо всём позабочусь. Сомневаться в правдивости этих слов не приходилось. Если понадобиться, девчонка была уполномочена и силу применить, и пока ей успешно удавалось. Хотя, порой, мелькала мысль, что кто-то ещё слишком зелен, чтоб бить не с целью победы или участия там, а ради выживания. Это надлежит исправить. - Прекрасно, - лаконично кивнув Сакуре, Итачи наклонился к юноше, что, казалось бы, совершенно забыл о том, что с ним ещё не закончили, а зря. Учиха никогда не отступал и не проигрывал, - увидимся вечером, унтерштурмфюрер, - слова, сказанные на ухо своему лейтенанту, возымели моментальный эффект. Тот вздрогнул и мгновенно сжал пальцы, вцепившись в край одеяла. Генерал-майор плавно отстранился с кривой улыбкой, замершей на левом уголке губ, а после провёл пальцем по козырьку своей фуражки и опустил ту на свою голову. Собрание приближенного к фюреру личного состава вполне могло начаться и без него, так он подумал сразу, а затем ещё трижды на протяжении часа. Итачи предпочёл бы этому нагнетанию обстановки и хождению по кругу вокруг одних и тех же имён, дат и цифр, что-то более действенное и эффективное. Маловероятно, что в столь глобальных и детально обсуждаемых планах за последние месяцы могло столь кардинально что-то измениться, даже с учётом вчерашней контр-операции. Скука. Конечно, стоило ожидать того, что Мадара банально не откажет себе и другим в удовольствии провести задержавшегося бригадефюрера снисходительно-ехидным взглядом, пока тот не займёт своё место по правую руку от него. Вот только, слишком уж натянуто это было, ведь не было озвучено никакой сочной морали, ни даже искромётной шуточки по этому поводу. Фюрер был отстранённо прохладен и задумчив. Подле него на столе лежало два рапорта. Один, написанный самим Итачи, – краткий, аккуратный и лежавший поверх какого-то обрывка бумаги с подпалёнными краями, на котором отрывисто были расписаны две строчки между грязных отпечатков пальцев и следов крови. Успев вычленить основные слова из чужого рапорта, Учиха отвёл взгляд раньше, чем Мадара, как бы невзначай, прикрыл его конвертом от фройляйн Конан, в котором, само собой, были собраны очередные сплетни и донесения за последнюю неделю. Глянув на женщину, сидевшую по другую руку фюрера, Итачи отметил, что та, как и главнокомандующий, вне всякого сомнения, была погружена в какие-то свои мысли, так как совершенно не следила за жестикуляциями окружающего состава и не переводила взгляд от одного на другого в своей привычной манере. Даже не покачивала одной ногой, положенной на другую, под нынче сухой монолог Учиха Мадары. Это навевало на кое-какие мысли, которые необходимо было проверить. Всё-таки фройляйн достаточно опасный и непредсказуемый противник, которого не следует недооценивать, особенно, пока она стоит за спиной Мадары. Подловив себя на мысли, что кивает в такт до омерзения знакомой мелодии, пока за ним уже беззастенчиво со своего места наблюдает один из присутствующих в старших офицеров, Итачи вынужденно сдержался, сжимая одной рукой другую под столом сильнее, чем следовало, при этом чуть склоняя голову на бок. О, боль. Отрезвляет не меньше, чем ледяная вода. Учиха растянул плотоядно губы в улыбке, относящейся к бригадефюреру, что от подобного зрительного контакта продержался не более десятка секунд, прежде чем отвёл взгляд, откашливаясь в кулак и делая вид, что его внезапно заинтересовал макет города перед ним на столе. Да-да, конечно, все в это поверили, о, бравый мастер пыток. Акасуна Сасори. Мужчина даже не сдержал про себя смешка. Если кому и можно было бы дать в этом зале кость со словами «хороший мальчик, давай лапу», то, разве что, ему. Фюрер даже не представлял насколько у него могут быть преданные и фанатичные последователи. Порой, это всё казалось настолько нелепым маскарадом, что Итачи уже подумывал о том, каким способом он может нейтрализовать этого игрока за их столом, однако, вчера он сделал вывод, что ему это и не потребуется. За него все сделает один вспыльчивый унтерштурмфюрер, и уже очень скоро. - Пожалуй, на сегодня можем закончить, - поднеся ладонь к подбородку, неоднозначно потерев который, заявил главнокомандующий, оглядев всех присутствующих кратким мрачным взглядом, после чего, лениво уронив голову на своё плечо, протянул, - все могут быть свободны. Бригадефюрер неспешно поднялся со своего места, стряхивая будто бы унылость бытия со своего мундира вместе с парочкой назойливых пылинок, после чего мысленно накидывал себе план действий. Для начала стоило бы направиться в свои комнаты и распорядится о позднем завтраке, так как у него с прошлого вечера, так и не было возможности поесть, вот только, ощутив на себе чужой непроницаемый взгляд, Итачи замер на месте и не зря. - Бригадефюрер Учиха, задержитесь. Что ж, этого следовало ожидать. - Не составите мне компанию за обедом? - Я не голоден, господин фюрер, - без тени сомнения произнёс Итачи. Это было так же легко, как и дышать. Лгать главе «Чёрной гвардии». Лгать офицерам и солдатам. Лгать себе. Собственное тело в знак солидарности хранило гробовое молчание, не позволяя кишечнику издавать завывающие урчащие арии. Это было тоже легко. Верить в то, что говоришь и делаешь. - Тогда я вынужден настаивать, бригадефюрер, - всё с тем же деловито-ленным тоном заявил Мадара, разводя руки в стороны, словно ему не оставили выбора, - видите ли, сегодня я попросил повара приготовить кое-что особенное, думаю, вы это оцените по достоинству. - Голова Тобирамы Седжу в собственном соку? Увольте, господин фюрер, такое, даже псам не подают. - Я не принимаю отказов, бригадефюрер, - лишь шепнул мужчина, обнажая в лёгкой полуулыбке зубы, - но идея прожарить Сенжду мне импонирует, только очень медленно, до хрустящей корочки, знаете ли,- фюрер знаком руки велел следовать за ним и Итачи повиновался. Власть следует признавать, как силу, ум или хитрость. - Я не позволю ни одному из их гнилого рода умереть быстро и безболезненно. Это тоже ожидаемо. Они шли по коридорам молча, каждый наедине со своими мыслями. Единственными словами, которые они услышали - это лишь приветствующие выкрики стоящих на посту солдат, что мгновенно выпячивали грудь и затаивали дыхание, несмотря на то, что на них внимания обращали не больше, чем на портьеры или цветы в кадках. В знакомые покои Итачи входил, как и всегда, тенью следуя за их хозяином, что сразу же кивнул подбородком в сторону на уже приготовленные за столом блюда, прикрытые железными колпаками. Какая забота. И что же будет дальше? Шоу. - Присаживайтесь, бригадефюрер. Смерив взглядом предоставленный стул, мужчина предпочёл бы ни с чем в этой комнате не соприкасаться. Ядом можно пропитать всё угодно. Тем не менее, он вынужденно присел на самый край, продолжая источать при этом предельное равнодушие к происходящему. Чтобы не произошло, он всё равно видел и похуже. - Знаете, бригадефюрер, мне всегда казалось, что незнание противника – первый признак будущего краха, - протянул как бы между делом Мадара, протянув руку и взяв с тарелки несколько ягод винограда, которые одну за другой стал закидывать в рот, с каждым разом всё увеличивая амплитуду броска. - Как и недооценивание, так и завышенное ожидание. Итачи продолжал молчать. Эти прописные истины настолько очевидны, что даже заводить разговор о них казалось ему унизительным для собеседника и себя самого. - Я всегда полагал, что вы, бригадефюрер, …очень похожи на меня, …- заметив, как насмешливо приподнялись брови напротив него, Мадара, хмыкнув, выразительно закатил глаза и неохотно прибавил, - ну, не настолько, конечно. Судьбы у нас разные, как и цена поступкам, но тем не менее, вас, бригадефюрер, я считаю одним из тех людей, которых стоить держать как можно ближе. - Чтоб не промахнуться, – сразу же сделал умозаключение Итачи. - Верно, - даже не стал кичиться подобным подозрением к верному слуге фюрер, после чего взял со стола бутылку и, достав швейцарский нож, за которым проследил Итачи, с щелчком откупорил запаянное горлышко, - и это обоюдно. Бригадефюрер взял предложенный наполненный бокал с чужой руки, однако, прежде чем сделать глоток, неспешно вдохнул аромат. Ничего подозрительного запах не выдавал. Осадка тоже нет. - П-ф, неужели, вы думаете, что я стану вас травить сейчас? Когда через пару дней мы будем штурмом и осадой брать Коноху? - Да, весьма недальновидно, следовало бы после, - согласился Итачи, делая небольшой глоток виски, но только после того, как Мадара скептично поглядел на него, а после театрально вздохнул и опустошил свой бокал для наглядности. Учтиво улыбнувшись, бригадефюрер проглотил те несколько горьких миллилитров, что держал до этого во рту. - Раз уж мы перешли сразу к алкоголю, как насчет закуски? – с этими словами Мадара, приподнял один из жестяных колпаков, - Что у нас тут? Вяленые свиные уши и солёный шпик. Желаете? Желудок бригадефюрера впервые за долгие годы внутренне содрогнулся, вызвав невольный спазм, Итачи лишь вяло покачал головой, несмотря на удушливый запах, щекотавший ноздри, от чего пришлось в первые секунды затаивать дыхание. Скрыв свои мысли в бокале с алкоголем, старший офицер мог лишь предположить, что это не то, что он думает, а всего лишь совпадение. - Хм, тогда может быть, салат? – фюрер поднял колпак со второго стоящего на столе блюда, - Один из моих любимых – яйца, грибы, овощи и свиная поджарка, - перечислил ингредиенты Мадара, - неужели нет? Сомнений больше не осталось. Он знает. Не то, чтобы Итачи делал из этого какую-то большую и строжайшую тайну, ведь чем больше холишь и лелеешь какой-то секрет, тем больше любопытных носов норовят в него залезть. Однако, он этого действительно не предусмотрел, кто уж мог подумать, что Мадара сунет нос в его тарелку. - А-а, вижу, что вы, всё-таки предпочитаете начинать с главного блюда, - мужчина с видом эстета, подал пододвинул последнюю тарелку, - рагу с тушёной свининой. Опустив взгляд на тарелку, где в коричневой жиже плескались куски мяса, Итачи поднял глаза на фюрера, чувствуя, как от одного запаха у него содрогается пищевод с желудком раз за разом, будто бы намеренно вызывая рвоту. Самодовольный ублюдок. Выдерживая будничную холодную улыбку на лице, не смотря на пробирающий его холодный пот, Итачи поджал губы, когда языка коснулась отвратительная и прожигающая желчь. - Приятного аппетита, бригадефюрер, - шепнул, наклонившись к нему, Учиха, после чего тряхнул своей копной волос и сел на стул напротив, пододвигая к себе тарелку с салатом с самым что ни на есть триумфальным видом и нескрываемым сарказмом, подкалывал себе побольше. - Кто? Выдавив из себя слово, Итачи с усилием проглотил желчь и запил алкоголем неприятный вкус на языке, а затем откинулся на спинку стула. Впрочем, можно было даже не спрашивать. Знали всего два человека. Всего два. Одного из которых давно жрут черви в могиле. А второй, … Отведя глаза в сторону, чтобы не видеть перед собой столь радушно подготовленные для него блюда, он цокнул языком. Преданность Изуми всегда внушала опасения, слишком уж много она знает, но, с другой стороны, скажи он ей сварить собственные руки в супе, она бы это сделала. Она не способна даже думать о чём-то кроме собственного задания. Морфин развязал ей язык? - А это имеет значение? – невинно поинтересовался Мадара, медленно жуя что-то со своей тарелки, - Или у тебя какие-то предрассудки по поводу свинины? Может, она недостаточно «кошерна» для тебя? Предрассудки? Да что он знает, … - Тогда может, перейдём к делу, господин фюрер. Если бы Вас так задело моё опоздание, то вашу тонкую душевную организацию вполне бы устроила и «показушная порка», - взяв вилку в руку и беспристрастно насадив на неё кусок мяса, который в первую секунду Итачи принял за чей-то плавающий палец. Несмотря на это, ему удалось подавить в себе отвращение вновь, как и судорожные шевеления в желудке, в который, словно змей напихали, - но это что-то другое, что-то более личное. Мужчина напротив него перестал ухмыляться и неспешно жевать, замерев на несколько секунд, что не ускользнуло от Итачи, который продолжал с той же томной хрипотцой, за которой всегда скрывалась елейная ложка дёгтя. - И это должно несомненно мне польстить. - Да, …мне в своё время тоже очень льстило то, что младший брат видит во мне не только полководца, предводителя, но и мужчину. И не делай такое лицо, Итачи, с твоей осведомлённостью-то, …- цыкнул глава «Чёрной армии», после чего мрачно прибавил, - ведь поэтому ты и привёл его сюда. Планировал подложить …ко мне в постель. Склонив голову слегка на бок, бригадефюрер ощутил что на миг, всего на долю секунды, что-то его оглушило. Ведь Мадара не делал заминки в своих словах. Там было что-то ещё, что он не расслышал. Какой-то шум, словно помехи на приёмнике. - Кого подложить? – переспросив, Итачи пригубил виски снова. Его стакан был почти пустым, но хотя он так и не притронулся к пище. И бокал уже был не первый. - Своего младшего брата. Не знал, кстати, что ты его уже трахаешь. Итачи этого тоже не знал, но не то, чтобы эта мысль могла застигнуть его врасплох. Всё-таки дорогой братец даже с разбитым носом и текущей из него алой кровью выглядел до нелепого обворожительно. Даже сексуально. Представив для большей правдоподобности, как мелкий сопляк раз за разом нарывается на то, чтоб ему разбили в очередной раз голову от стену или смачно приложили мордой об стол представитель «Алой луны», незатейливо кивнул. Да, такое бывало и не раз. Об стол точно. - Не удержался. С ним трудно держать себя в руках. - Да, вот ещё одно фамильное сходство, но вот только что будет дальше? Может, …возглавишь революцию, наденешь стильную фуражку и станешь фюрером? Погодите, - мужчина сделал задумчивый вид, а после указал на Итачи испачканной в майонезе вилкой, - а фуражка у тебя уже есть, - глумлению Мадары, казалось бы, не будет предела, как и всей этой напускной язвительности, скрывающей разочарование или досаду, а может и не только. Как бы то не было, всё это было на руку бригадефюреру, у которого было время осмыслить полученную информацию и теперь распоряжаться ею. - Будем жить долго и счастливо. - Это война, Итачи. Тут не бывает счастливых концов, - напомнил фюрер скинув маску веселья, после чего кивнул на тарелку и пригубил вино из своего бокала, - а теперь ешь. Остынет. Учиха поднял глаза на Мадару, тот выжидательно сплел пальцы перед собой. Расплата за чужую ложь, не так ли? Взглянув в последний раз кусок мяса на своей вилке, Итачи отправил его себе в рот. А теперь представь, что это всего лишь рыба. Рыба. Мягкая и сочная, без костей. Тает во рту, расслаивается на волокна. Это рыба.