Искусство умирать

Частный самолёт «Марсель-Сеул» приземляется в 12 дня чётко по расписанию. Стюард оповещает о тёплой и солнечной погоде за бортом, что не является редкостью для начала уютной осени в городе. Вот только погода её не радует – от девушки тоской веет страшной, грустью сонной и пыльной. Меланхолия и ностальгия о беззаботных летних днях окутывают тонким тюлем печали. Тэхи, глядя через иллюминатор на взлетающих и приземляющихся железных птиц, делает последний глоток мягкого латте и ставит кружку на блюдечко. Надо улыбаться. И она улыбается. Отбивает чёткий ритм изящными каблучками, спускаясь вниз по трапу, благодарит открывшего ей дверь чёрного Майбаха водителя и так же с улыбкой на лице смотрит на свою с каждым проеханным километром сильнее расходящуюся по швам свободу. Ким Тэхи девочка послушная. Под все эталоны подходит – будь то красота, ум или образ жизни, мышления. Она старшим не перечит, маленьких не обижает. Она живёт идеальной жизнью: слушает классическую музыку, читает правильные книжки, носит дорогую одежду и ценит искусство. Живописью увлекается в особенности. Она закончила школу с красным дипломом, после провела три незабываемых месяца на лазурном берегу Франции, выписывая на холсте лаванду, богатую молодежь Европы и скалы Прованса. Ким бы осталась там навсегда, поступила бы в лучший университет искусств в стране, кладя свою жизнь на алтарь кисточек и красок, но семейное благополучие ей важнее своего. Чёрная иномарка останавливается у одного из самых высоких зданий столицы. У входа в KTGroup собралось огромное количество журналистов и просто мозолящих глаза зевак, встречающих вторую наследницу империи Ким, любимицу публики, принцессу города, о которой никто знать не знал до громкой новости о её помолвке с владельцем сети лучших ресторанов и клубов города, Пак Чимином. Вспышки камер замораживают, глаза режут, горло сушат. Тэхи, в силу своей застенчивости и скрытой под натянутыми вверх уголками губ глубокой неприязни к СМИ, которые только и умеют, что врать да приукрашивать, чугунной статуей замирает, центром разворачивающегося спектакля становится. Тот самый Пак Чимин – друг её детства, вообще-то, что старше на каких-то четыре года – из здания компании выходит, её под руку берёт, за талию к себе прижимает, от приставучих фотографов и репортёров укрывает. А Тэхи будто ещё в машине дыхание задерживает, всё это время бледнеет, мертвеет, задыхается – только дойдя до лифта выдыхает. Чтобы вдохнуть снова. И умереть от коллапса лёгких. Не выходит. Пара, в сопровождении двух амбалов-телохранителей, на последний этаж поднимается, работники этот этаж «президентским» зовут. И правда, Ким Тэхён сидит на своём законном месте и устало потирает глаза, пока не замечает в отражении панорамных окон любимую мордашку младшей сестрёнки. — Оппа! — Тэхи! — поднимаясь с кресла и идя навстречу семенящему к нему счастью. — Прости, что не смог встретить тебя в аэропорту, совещания… — Оппа, я ждала тебя в Тулоне весь июль, но ты со своими совещаниями… — искренне посмеиваясь и прижимаясь к старшему. — Исправиться не обещаю. — начиная щекотать сестрёнку. — Ну и кто тут вредина! — смеясь в голос, а потом резко умолкая. — Ты повесил её, ты правда… — смотря на собственную картину на стене. — Она слишком прекрасна, по ней плачут стены Лувра! — Хён, ты так говоришь, потому что это твой портрет? — Конечно, а вы что подумали?! — так непринуждённо, с лицом наивного ребёнка. — Садитесь, разговор есть. — приглашая пару присесть. Тэхи сразу поняла, о чём будет вестись беседа, и эфемерная радость выскользнула из-под её рёбер кусочком домашнего мыла, вылилась тяжёлой пеной отчаянья. Говорили в основном мужчины, она лишь вымученно улыбалась и кивала на каждое «да ведь, Тэхи!?». И пусть сейчас она лицемерна и отвратительна по отношению к брату, к семье, к самому Паку, да даже к себе! Непроросшее семечко надежды на приятное будущее с Чимином теплится глубоко за грудиной. Всё-таки они похожи, хорошо друг друга знают и, честно говоря, Пак всегда невидимой железной нитью был привязан к младшей сестрёнке хёна. И теперь Тэхи не убежать, не спрятаться от его крепкого узла заботы. Помолвка официально назначена на 20 сентября.

***

Тэхи оказалась наедине с собой лишь поздним вечером: долгий ужин в кругу семьи, на котором, стоит отметить, она практически ни к чему не прикоснулась, и бесконечные беседы с матерью по типу «нежно-розовые гортензии будут выгоднее подчёркивать твой от природы русый цвет волос и розовое золото ваших обручальных колец, нежели скучные и белые пионы» окончательно вымотали малышку Ким. А эти «скучные» пионы ей в душу всё-таки запали… Но Тэхи не капризная, если матери нравятся гортензии – пусть будут они. Ким из душа выходит совсем расслабленной, не в силах даже руку поднять, но в силах бесшумно пускать затравленные и ненужные слёзы по розовым щёчкам, при этом не ища ни судей, ни виновных. Она знает, по большей части весь этот маскарад ради бизнеса. И именно это знание жалит, как осиный рой. В одно и то же место. Даже если бы у неё была возможность просить у кого-нибудь помощи – она бы не стала. Тэхи, натянув белую в голубую полоску, хлопковую рубашку, что прикрывает худощавые бёдра чуть выше колен, укладывается под шёлковое одеяло, приятно льнущее к коже. Тело измучено долгим днём, но сон всё равно не берёт. Она уже понимает, что старая добрая бессонница берёт над ней бразды правления, и что без помощи медикаментов ей не уснуть. В прикроватной тумбочке по старой привычке лежит пачка успокоительных с ромашкой, которые, конечно же, никогда не помогают, но которые она упёрто продолжает принимать. Тэхи глотает таблетку и тянется за пультом от плазмы в надежде отвлечь себя от проедающих плешь мыслей. По итогу в каждой новостной программе видит лишь себя и своего будущего мужа, расстраивается в разы больше, кусает дрожащие губы и сильнее кутается в шёлк. Она останавливается на девятом канале и скучающе наблюдает за открытием очередного казино в городе. Чертовски привлекательный парень красную ленточку перерезает, причём режет так, будто это не обычный цветной атлас, а чья-то сонная артерия. У него уложенные назад иссиня-чёрные волосы, спрятанные под бардовым смокингом татуировки, что тянутся от кончиков его длинных пальцев до рельефных ключиц, звериный оскал и оголодавший взгляд цербера. Его имя Чон Чонгук, и всё, что о нём знает Ким Тэхи по рассказам отца и брата – это то, что от него лучше держаться подальше. Парень за десятки километров от девичьей комнаты, он где-то там смотрит в самую камеру оператора, а ощущение, будто стоит в паре метров от неё, будто душу её голыми руками вынимает, уничтожает. Пепел горящего Содома ей в глотку пихает, по телу 360 вольт пускает при максимально допустимых 36. Ким в ужас приходит, холодным потом покрывается и поражается собственной трусости. Эта ночь будет длинной…

***

Чимин всё время перед помолвкой проводит с девушкой: забирает Ким со студии, где она практикуется в живописи и скульптуре, дарит полюбившиеся ей белые пионы, угощает малышку тыквенными латте и морковными тортами, водит по дорогим, то есть по своим, ресторанам, в кино… – и Пак с уверенностью может сказать, что амур испускает на него весь свой запас стрел во второй раз. Он уже переживал это чувство пару лет назад, когда впервые посмотрел на Тэхи, как на очень-очень очаровательную, притягательную девушку. Вот только старший Ким сразу провёл границы, которые сам же сейчас и стирает, оправдываясь незрелостью своей сестры в те времена. Чимин обещал Тэхи сводить её на выставку шедевров эпохи Ренессанса, которая проходит в национальном музее современного искусства, длится всего лишь один день и является довольно дорогим удовольствием. На этом событии будут присутствовать представители государства, влиятельные люди политики, состоятельные ценители искусства… Об истинных ценителях речь, конечно же, не идёт. В этой стране показуха процветает не первое столетие, искусные наигранность и фальшь ценятся как никогда! Пак, стоя у белого матового Астона Мартина, пятнадцатую минуту топчется на месте, держа в руках по традиции букет белых цветов и поглядывая на двери семейного особняка Кимов. На семнадцатую минуту ожидания дверь всё же распахивается, и ему навстречу выходит светящаяся от счастья Тэхи. Чимину резко воздуха мало и потраченное на ожидание время совсем не жалко. Она великолепна. Красива настолько, что под грудиной ноет, кровеносные сосуды в струны гитарные натягивает. Твидовая юбочка бежевого оттенка открывает её бледные и стройные ножки. Шёлковая блуза будто невесома, разлетается, льётся с её гладкой кожи как вода, показывая манящие изгибы шеи, рельефы плеч и ключиц. Бледно-розового цвета берет лишь подчёркивает необычный русый оттенок её густых и длинных волос. Чимину хочется смотреть, смотреть и смотреть на неё, как на самое прекрасное во Вселенной. Он в моменте даже забывает о том, что надо подарить девушке цветы, открыть для неё дверцу машины, помочь сесть, а потом отвезти её на какую-то там выставку… Парень выполняет всё по правилам этикета, но, усевшись на место водителя, машину завести и с места двинуться никак не может. Он очарован. И это мягко сказано. Чимин руку тянет к кончику её подбородка, на себя смотреть заставляет. Правильные черты лица, на сердце слово «тепло» выскребающие, разглядывает, он соблазну её вишнёвых губ поддаваться права не имеет, – Тэхёну обещал до помолвки их не касаться – но поддаётся. Вот только Тэхи не позволяет, голову слегка в сторону отводит, ломает и собирает Пака заново, разжигая к себе интерес до катастрофических размеров. Он касается левого уголка её губ своими губами, и ещё долго выводит кончиком носа узоры на её щеке.

***

У Тэхи скулы сводит от постоянной, а главное искренней улыбки, красующейся на её миловидном личике весь вечер. С каждой увиденной картиной Рафаэля или великого Леонардо, Тэхи будто себя по-новому открывает. К ней с Чимином постоянно разодетые и важно выглядящие люди подходят, свои поздравления по поводу скорой помолвки высказывают. Обращаются в основном к Паку, но Тэхи это никак не задевает, учитывая то, что она ни с кем не знакома. Ей абсолютно не хочется что-либо доказывать маленькой и глупой девочке в своей голове, но она ясно начинает осознавать всю правильность и необходимость их с Паком союза. Кажется, будто вот-вот она догонит своё счастье. Кажется. Тэхи слышит грохот, последовавшие за этим выстрелы и даже автоматную очередь. Чимин моментально, на уровне инстинктов, тянет девушку на пол, зажимая её уши. В руке Пака тут же оказывается вытащенный из-за пояса пистолет, и она готова разреветься от за секунду переполнившей её истерики, вызванной сначала непониманием, а после тотальным неприятием происходящего. Телохранители, следующие за ними повсюду, как собственная тень, тут же вырастают вооружённой горой, прикрывая пару. Чимин тащит Тэхи в самый неприметный угол и наказывает ей сидеть тихо, не высовываться. Стрельба прекращается в тот же момент, когда по огромному этажу глухим эхом разносится цокот дорогих туфель о паркет. Тэхи надеялась до этого момента не доживать, но дожила. Она не слышала о нём многого, но её знаний достаточно, чтобы понимать размер разворачивающейся катастрофы. Она видела его лицо в новостных программах дважды, максимум трижды, но никогда, слава Богу, не видела его вживую. До этого момента. Ким шумно сглатывает, прикрывает дрожащие веки, но тщетно. Уже тщетно. Его силуэт под веками кровью рисуется, в залитую керосином грудину спичкой бросается. Чонгук лениво расхаживает среди безжизненных тел прокуроров, политиков и судей, брезгливо осматривает оставшихся в живых, а после скользит чёрным взглядом по тяжело дышащему Паку, обложенному трупами своих людей. — Тебе не стоило здесь появляться! — шипит Чимин с остервенением. — А тебе не стоило перекрывать мои поставки в Шанхай. — Это территория Кима, всё по правилам. — По правилам!? — усмехаясь, — И давно ты работаешь «по правилам»? Или это на тебя твоя новая блядь так влияет? — Сукин ты сын!. — направляя дуло пистолета прямо в лоб последнего. — Я предупреждал тебя, Чимин! Вам с Кимом недолго осталось. Тебе точно! — стреляя в левую ногу Пака, фактически ставя его перед собой на колени. — Чёрт… — хрипит парень, выронив из рук оружие — Верховный судья тебя за решётку упрячет! — Убить всех! — отдаёт приказ своим людям Чон — Нет свидетелей – нет обвинений. — коварная улыбка дьявола – последнее, что видит Чимин в этой жизни. Рука Чонгука никогда не дрожит, он стреляет прямо в сердце. — Нет… — бесшумно вторит малышка Ким спущенному Чоном курку пистолета и, как завороженная, смотрит на утекающую из сердца красную жизнь пусть и не любимого, но близкого ей человека. Будто вот она сама лежит на алтаре прихотей этого демона, истекая кровью, ожидая помощь непонятно от кого. Тэхи жмурится, уши затыкает, пока рвущие барабанные перепонки выстрелы не прекращаются, и тишина вновь не окутывает пространство. Тэхи медленно раскрывает опухшие от слёз глаза и находит свой конец прямо под собственным носом, в носках дорогих, лакированных туфель. Ледяные пальцы цепляют её за подбородок, заставляя сначала поднять голову, а потом и вовсе встать на дрожащие ноги. Тэхи через раз дышит, на три тона бледнеет, взглядом с монстром не встречаться пытается, всё назад попятиться хочет, неприятной близости избежать. Но не выходит. Она за его антрацитовой радужкой всепоглощающее пламя видит, в котором тысячи мёртвых душ горят. И её душа станет тысяча первой. Он её без рук душит, убивает. От него пахнет терпким, спелым цитрусом, ирландским виски и смертью. Тэхи слово «смерть» тупым ножом грудь вскрывает, а Чонгук сердце своими идеальными пальцами оттуда вынимает, сжимает, последние капли крови и жизни на белый мраморный пол пускает. Чонгука это веселит. Он сильнее напирает на слабое тело, играет. Она ему кажется самой дорогой куклой с фарфоровой кожей, с притягательными, большими глазами, с еле уловимым запахом цветущей вишни на пухлых губках. Ему нравится прошибающая её тело дрожь. Затравленный, запуганный свирепым хищником зверёк особенно прекрасен в моменты кожу сдирающей безысходности. — У Чимина есть вкус… — осматривая её с ног до головы, — Был… — усмехается Чон. — Пожалуйста… — одними губами молит она. — Я ни-никому… никому не скажу, я… — Да, малыш, — ведя рукой по мягким волосам, заправляя выбившиеся прядки за ушко рукой, в которой до сих пор находится огнестрельное оружие. — ты никому не скажешь. — он всё ближе и ближе, губами касается белой шеи, так и просящей его укусить, прокусить, белый окрасить в красный. — ни-ко-му. Чонгука так тянет, будто у подсевшего на героин ломка начинается. Запах этого цветка его лёгкие исполосовывает, в солнечное сплетение молотком бьёт. Он хочет больше, ближе! Чонгук девушку в стену вжимает, с шеи на губы переключается. Он своим языком в чужой ротик грубо врывается, терзает её сладкие губы, на вкус их кровь пробует. Тэхи неосознанно за его плечи цепляется, а Чон свободной рукой в бархатные волосы зарывается, другой осиновое тельце к себе сильнее прижимает. Тэхи слышит выстрел, что эхом стонет и разносится по огромной комнате. Она даже не сразу понимает, что это с ней. Прошибающей боли в области живота не верит. Не хочет верить. Ким отрывается от чужих губ, так подло забравших первый поцелуй и последний вздох. Она с обидой смотрит в бездонные глаза своего карателя, а в них лишь космическое удовольствие. Тэхи чувствует, как мокнет её белоснежная блузка, окрашиваясь в красный, и, медленно сползая по стене, оседает на пол. — Будешь как мышка. Тише воды, ниже травы. — шепчет девушке на ухо Чон, оставляя последний смертельный поцелуй на щеке. Уже у самой двери Чонгук поворачивается и, задержав дыхание, смотрит на невероятную картину густым, алым маслом. Она прекрасна даже после смерти. Бледное лицо с прикрытыми веками в нём катастрофу начинает. Ким Тэхи, умытая совей же кровью, в его глазах – истинное искусство. Чонгук эту картину, доставившую океан эстетического удовольствия, навсегда запомнит. На этом празднике жизни, среди бесов и вранья, она – ангел с простреленными крыльями.

Чон Чонгук их прострелил.