Искусство умирать

Тэхи приходит в себя на седьмой день после операции. Будучи найденной братом в луже собственной крови, с пробитым животом и помутневшим рассудком, она была доставлена в лучшую частную клинику Сеула. Тэхён за все семь дней её нестабильного состояния не дышал, не жил будто. Он щенком скулил от беспомощности. Под дверью реанимационной палаты шнырял как жалкий мальчишка, задушенный слепыми руками обстоятельств. А после, сидя у подножия больничной койки и сжимая до сводящей скулы боли челюсти, он с плохо скрываемым отчаяньем в глазах смотрел на мертвенно бледное лицо сестрёнки. Пульс на кардиомониторе начинает скакать. Тэхи морщит носик. Белое, больничное освещение режет впервые за неделю открывшиеся глаза. Она хочет подняться, но каждый нерв прошит адской болью, льющейся по телу волнами раскалённой магмы. Малышке кажется, что в неё воткнули все колющие и режущие планеты. Внутри неё будто бомба взорвалась, уничтожая каждый, чёрт возьми, орган; превращая её внутренности в кровавое месиво. Так больно, что хочется чувствовать лишь замедление ритма собственного сердца. Хочется, чтобы лёгкие прекратили качать воздух и кровь в венах застыла. Честное слово, хочется воды и на тот свет. — Оппа, Чии... Чи-миин… — хрипит девушка, рассеянно смотря на часто дышащего Тэхёна. — Прости, малышка… — с вымученной улыбкой на лице, с распирающим стенки трахеи густым комом несказанных слов, что является причиной несвойственной ему дрожи в голосе. Тэхён в одной руке крепко держит руку сестрёнки, другой поглаживает её головку. Он не может. Просто не может наблюдать за её страданиями, зная, что отчасти является их причиной – огромные синяки под глазами; взгляд, полный непонимания и увядающих цветов горчицы; похудевшие от недоедания запястья и пересохшие губы, которые, кажется, если она улыбнётся, лопнут, и он испачкается брызнувшей кровью. В тот же день к Тэхи приходят родители. На их вопросы она не отвечает, в их слова особо не вслушивается. От еды отказывается, от чьего-либо присутствия в палате тоже. Тэхи выписывают через несколько дней. И для неё начинается настоящий Ад на Земле. Заголовки газет и журналов богаты на имя Пак Чимина и сведения его трагичной смерти. По всем каналам крутят лишь новость о жестоком массовом убийстве, что до сих пор не имеет ни одного логичного объяснения и больше смахивает на террористическую атаку. Кто, как и зачем? Следователи, детективы и прокуроры слепы, не знают ни одного ответа. Их последняя надежда – маленькая и напуганная девочка, буквально любящая искусство больше жизни и абсолютно случайно пережившая тот роковой вечер. Тэхёну она ничего не рассказывает. Потому что нет смысла. Потому что он итак всё знает. Карты складываются таким немыслимым для Тэхи образом, что это, оказывается, она живёт все 19 лет своей жизни в полном неведенье, думая, что её семья всего лишь владеет сетью отелей в стране. А теперь Тэхи всё знает. Знает, что Тэхён всё это время в президентском кресле не счета компании проверял, а поставки оружия и кокаина во всю Азию организовывал, и что её бывший жених основной доход с наркоторговли и проституции получал, а эти рестораны с Мишленовскими звёздами были лишь красивым прикрытием. Она знает, что Чон Чонгуку правила не писаны, и что его империя выросла за каких-то 5-6 лет, практически обгоняя двух оставшихся конгломератов, созданных не одно поколение назад. Знает, что Чонгук – сирота. Сам себя сделал, сам всего добился. Из главаря уличной шайки, занимающейся мелким воровством и рэкетом, он по головам дошёл до основного поставщика героина в страну. Знает, что для него нет ничего святого. И это делает его неуправляемым, опасным. Слишком опасным. Правительство не представляет, что в следующую секунду может выкинуть Чон, в то время как о делах подпольных компаний Пака и Кима оно хорошо осведомлено. Третья империя в стране появилась из ниоткуда. Не считаться с ней – невозможно. Влияние Чон Чонгука расползается всё больше, он как раковая опухоль – ты пытаешься её вырезать, а она лишь покрывает смертельной оболочкой прежде здоровый орган в разы быстрее. Правительство боится этой ходячей бомбы замедленного действия. И теперь Тэхи знает реальную причину помолвки и скорой свадьбы – необходимость в создании контролируемого государством мощного конкурента империи Чон. Знает причину, по которой Чонгук убил Чимина. И ещё она знает, что ей не спрятаться, Чон Чонгук обязательно придёт и за ней. Вторую пулю он пустит в лоб.

***

2 месяца спустя, Верона. Изо дня в день проживать моменты желания жить, а по вечерам хоронить душу на каменистом берегу Италии. Грёбаные американские горки настроения, будто она отдаёт своё место самому дьяволу. Без остановки вдыхает, вдыхает морскую соль и размеренную, несуетливую жизнь городка, но не дышит. Копит вдохи, предугадывая агонию последнего, самого страшного, рокового. Ким Тэхи ломается, задыхается, сгибается, сплёвывая кровь и обиду. Она на завтрак глотает печаль. В обед принимает апатию внутривенно. Ужин запивает тоской. И депрессией, которую упорно отрицает, разжигая в себе всё больше и больше внутренних конфликтов, что в один прекрасный момент достигнут масштабов мировой катастрофы. Она почти привыкла жить одна. Телефонные разговоры с родителями и братом – редкость. Семья Ким замешана в огромном государственном перевороте, ведётся постоянная прослушка, поэтому так, якобы, безопаснее; риск, что её найдут, гораздо меньше. Тэхи уехала из Кореи, повесив на Чон Чонгука обвинение в массовом убийстве, и теперь её жизнь – ядрёная смесь животного страха и смердящей грязи, коей покрыта её душа. Всё, за что цепляется девушка, тонущая в илистом океане неопределенности, – это обещание брата, что «Всё будет хорошо», сказанное на её солёное «Мне страшно» ещё тогда, в день вылета, у трапа частного самолёта. В его объятиях. Каждый новый день встречает малышку Ким скучными университетскими парами и холстами, на которые она выливает иссиня-чёрное масло в бесовских формах и сатанистских символах. Тэхи за все два месяца, с чугунной тоской в сердце и слепым страхом к человеку из прошлого, не написала ни одного пейзажа. Она больше не пишет сладкую лаванду и изысканные бутыли дорогих вин, её картины не дарят солнечные ощущения нежности и тепла. Кисти выводят лишь червоточину: реки крови и яда, ангелов со сломанными крыльями, горящие души и тлеющие тела. А ещё, по причине безбожности и бунтарства маленького гения, она написала своего карателя. Вывела его настолько идеально, что это творение – её лучшее. И худшее. Портрет Чонгука получился таким реалистичным. Тэхи помнит лицо своего палача хорошо, потому что выписана каждая его родинка, каждый незначительный шрам. Будто вот он, в миллиметре от её лица, готов вгрызться в глотку, порвать на куски кровоточащее сердце и забрать последний вдох во второй раз. Этот холст насилует её ранимую душу, она тонет в собственной опрометчивости и слезах. Само существование этой работы – акт надругательства над своей натурой. Ей бы сжечь эту картину, выписанную из неуважения к жизни, но она уже заболела. Чума безрассудства поразила каждый орган. Она, несомненно, нуждается в чёртовой амнезии. Но Ким Тэхи уверена, что даже получив её, в голове будет светиться ярко лишь одна мысль: амнезия – это слово, чем-то похожее на его имя. Ким, замученная очередным рутинным днём, медленно перебирает ножками по узкой тропинке, ведущей к её уютному домику с голубой крышей. Тэхи достаёт связку ключей из сумки и, бренча глупым брелком, вставляет один из них в замочную скважину. Вот только дверь тут же поддаётся напору и, скрипя, открывается без особых усилий. Ким Тэхи девочка умная, сразу всё понимает. Задушенная резким порывом всеобъемлющей паники, она срывается на бег. Только бежать поздно. Да и некуда. Тэхи получает тупым предметом по затылку и, простонав от боли, валится на сырую землю. Второй удар приходится по животу, и девушке очень хочется вместе с кровью выплюнуть и все оставшиеся органы. — Привет тебе от Чон Чонгука — последнее, что слышит Ким, прежде чем окончательно отключиться.

***

JJCompany – это не просто сорокаэтажная высотка с собственным парком в центре города. Все махинации и основные сделки Чонгук проводит именно здесь, в своём огромном кабинете. Только приближённые к Чону люди знают, что помимо офисных этажей, роскошного пентхауса на последнем этаже и элитного сигарного клуба, тут же находится «эшафот», на котором глава компании периодически берёт на себя роль палача, поэтому подниматься выше двадцать девятого этажа простым смертным запрещено. Тэхи мутит и очень хочется спать. Всю дорогу до Сеула ей кололи какую-то несусветную дрянь, отчего девушка даже пальцем пошевелить не могла. А сейчас две громилы практически за шкирку тащат обессиленную девушку по узким и тёмным коридорам. Из того, что успела Ким разглядеть в мелькающих окнах – они находятся где-то наверху, потому что кроме чёрного неба она так ничего и не увидела. Лифт останавливается на нужном этаже, и амбалы, минуя небольшую комнатку, похожую на приёмную, подводят Тэхи к дубовой двери. Один из них стучится и, получив разрешение, вталкивает малышку Ким внутрь, отпуская. Тэхи валится на пол сразу же, сгибается от боли во всём теле и даже немного улыбается. Истерически. Её лёгкие будто сворачиваются, отказываясь принимать кислород, и подступают к самому горлу, желая вылезти наружу. Смерть всё-таки нашла её, он нашёл её. Она изначально знала, что Чон до неё доберётся. Ей его не пережить. Чонгук вертит в руке бокал с янтарным виски, а Тэхи понимает, что ей жить осталось минут десять. — Почему ты не за решёткой… — хрипит под нос девушка, и ядовитая ухмылка трогает губы Чона. Он делает глоток, ставит стакан на столик рядом и поднимается на ноги. Тэхи тут же назад отползти пытается, но вместо этого получается лишь болезненно стонать. — Потому что я купил суд. — у Ким кожу стягивает от этого голоса. Кажется, ещё немного, и она услышит её треск. — Мышонок, ты мне доставила столько проблем, а обещала сидеть тихо. — Тебе бы стрелять научиться… — у Ким срывает тормоза. Она приговорена к смерти, терять больше нечего. Вот оно, значит, как, когда предел. Когда у пропасти – один шаг и всё закончится. Вставляет покруче любого порошка. — Острый язычок. — хищно скалится Чонгук. На самом деле, ему нравится, в её мягком голосе слышны боль и отчаянье. Любимые звуки Чонгука. — Не боишься, что я убью тебя!? Всё было ясно с самого начала. Чонгук хищник, Тэхи – добыча. Он чуть ли не облизывается в предвкушении того, как в горло польётся тёплая кровь, стоит прокусить эту тонкую шею. — Нет. — Тэхи врёт. Что бы там она не говорила – всё ложь. Она боится до порванных нервов, до противной пены у рта. Ким кажется, что победа Чонгука – её смерть. Корона Чонгука – её надгробие. Ей лишь кажется… Чон на её ответ только усмехается. За считанные секунды преодолевает расстояния и присаживается на корточки, заглядывая в слезящиеся глаза жертвы. — Правильно, смерти бояться не надо. — он ведёт рукой по её силуэту, задерживаясь на бёдрах, — Смерть – это избавление. — проводит языком по ряду своих зубов, будто проверят клыки на наличие. — А ты его не заслужила. Чонгук не целует, он кусает, насилует плотно стиснутые вишнёвые губы, просовывает руку в узкие джинсы девушки и, сжимая ягодицу, оставляет на ней полумесяцы от ногтей. Тэхи в ужасе начинает дёргаться, барахтаться в крепких руках, когда чувствует, как чужие пальцы натягивают трусики, скользят к заднему проходу. — Пусти… — скулит, как щенок. — За тобой должок, Ким Тэхи. И ты его отработаешь. Чонгук резко поднимается, хватает девушку за шкирку и тащит к выходу. Он душит Тэхи её же кофтой, когда грубо волочит ослабленное тельце к лифту. А она всё цепляется за воротник, оттягивает его, стараясь облегчить страдания, обрывисто глотает воздух и кашляет. Стоит створкам лифта открыться, как Чон тут же швыряет малышку Ким внутрь, заходя за ней следом. А та стонет, больно ударяясь головой. Уже знакомые громилы тут же подлетают к ней, поднимая на ватные ноги. В глазах троится, она даже вздохнуть нормально не может, чтобы хоть как-то расправить свернувшиеся в узлы органы, чтобы облегчить плавящий изнутри панический ужас. Ким Тэхи это не вынесет. А сердце выносит. Бьётся как птица в клетке и никак не замирает. Не обрывает эту никчёмную жизнь. Лифт останавливается на нужном этаже, и в нос бьёт противный запах железа. На этом этаже нет коридоров. Тут вообще ничего нет. Это пустое помещение без ремонта. Одни бетонные стены и голые балки. И не скажешь, что находишься в роскошной компании. Сердце пропускает удар. Ким Тэхи рассыпается совсем. — Оппа… — еле шевелит опухшими после блядских терзаний губами, не контролируя резко потёкшие из глаз слёзы. На Тэхёне нет живого места: разбиты губа и бровь, рассечён лоб, скула припухла, из носа хлещет кровь. Белоснежная рубашка уже давно не белоснежна. Она порвана, а по всему телу пылают ядрёно-красные синяки и гематомы, горячая кровь течёт из бесчисленных, но неглубоких порезов на руках, груди, торсе… У Тэхёна сил нет совсем. Он связан по рукам и ногам, полумёртвым телом лежит на ледяном бетоне. — Оппа! — уже кричит не своим голосом, вырывается из рук Чоновских шавок. Тэхи рвёт на части. Внутри неё шторм такой, что выплюнуть сердце было бы неплохо. Она заливается холодным потом, мучительное нервное напряжение ледяными щупальцами её за горло хватает, душит посильнее, чем руки персонального палача. Её будто живьём потрошат, кости через дробилку пускают, хребет ломают. А она всё бьется и бьётся в чужих руках как рыба на суше, пока те не отпускают по приказу босса. — Тэхён-а! — она обхватывает лицо брата холодными ладошками, стараясь поймать его рассеянный взгляд. — Т-тэ… — плачет в голос, придавливая раны, из которых обильно сочится красная жизнь. — Прости… — лишь шепчет парень. — Оппа, родители… — Прости, прости, п-прос… — в бреду повторяет Тэхён, и малышка понимает, что Чонгук ей Ад на Земле обеспечил. У неё болевой порог невысокий ещё с детства. Она девочка ранимая. И сейчас будто вся в ранах, кровоточит, умирает медленно. — Мышонок, мы с твоим братиком немного повеселились — голос Чонгука как оголённое лезвие, он проводит от самой её щиколотки до горла, режет глубоко. Тэхёна под локти хватают, на колени перед Тэхи ставят. — Но ты не переживай, всё самое весёлое впереди! — Чонгук смотрит на Ким горящими властью и превосходством радужками. В его взгляде осколочные снаряды, он зарывает их малышке под кожу, и они взрываются, разнося её плоть по округе. Чонгук одним движением руки своим людям приказ отдаёт. Один из них тут же из-за пояса пистолет вытаскивает, на шершавый пол его кладёт, и тот, с противным скрипом проехавшись по бетону, перед носиком Тэхи оказывается. Девушку окончательно кроет, она не понимает, в какую игру играет Чон, лишь нервно дышит и глотает слёзы. — Возьми. — приказывает Чонгук, а Тэхи путается совсем. — Возьми, я сказал! — громче рычит. И она дрожащими пальцами тянется к оружию. — Хорошая девочка. А теперь подними пистолет. — Нет… — Тэхи наконец-то всё понимает. — Ты… т-ты псих!? — Подними пистолет, Ким Тэхи. — Нет! — сквозь слёзы кричит малышка, а потом видит, как Чон слегка кивает своим шавкам, и Тэхён получает в бок тяжёлым ботинком, она плачет ещё сильнее, смотря, как лицо брата кривится в гримасе боли. — Кажется, ему ребро сломали. От внутреннего кровотечения он будет умирать долго, облегчи брату страдания. — Не надо, Чонгук… Прошу, пожалуйста… — Стреляй! — Я не могу! — срывая голос. А Чонгук не выдерживает. Эта девочка слишком упёртая, слишком заносчивая и правильная. От неё тошно и ахуено одновременно. Чонгук очень постарается, чтобы остаток своей жизни его личный афродизиак провёл в мучениях. Потому что нечего его так притягивать, желание распалять до тотальной катастрофы. Он за её спиной встаёт,  свои руки по её рукам пускает, пистолет сильнее сжимает. Палец поверх её пальчика на курок кладёт. — Не надо, — задыхаясь собственной немощностью, скулит Тэхи, истерично качает головой, не в силах противостоять напору Чона, а тот направляет ручонки Ким прямо на солнечное сплетение её брата. Тэхён с глупой улыбкой на лице смотрит в глаза сестрёнки. Он взглядом извиняется. Не смог, не защитил, не уберёг. Проебался. На его потрескавшихся губах за секунду до выстрела «Люблю тебя» застревает. А когда курок уже спущен, это «Люблю» под самую её кожу лезет, дерёт грудину изнутри, каждую живую клетку как бумагу рвёт. Будто у неё внутри миллионы иголок, и все входят глубоко, почти снаружи видны. Будто её сердце как воздушный шарик надули, а потом, забавы ради, лопнули. Чонгук её отпускает. Тэхи на пистолет в своих руках рассеянно смотрит, губы кусает, дрожащие пальцы разжимает. Оружие падает. Как и Тэхи. — Тэхён-а… — бесполезно зовёт девушка, прижимаясь к кровоточащей грудине мёртвого брата. — Оппа, — судорожно хватая ртом воздух с привкусом железа, с привкусом крови, боли и смерти — я тоже. Я т-тоже люблю… Т-ты н-не виноват… — утыкаясь носиком в холодную шею и не чувствуя пульса. Теперь разрастающаяся всё это время истерика достигла своего апогея. Ким Тэхи кричит. Кричит истошно. Так, что хочется заткнуть уши и не слышать. Но только не Чонгуку, он чужой болью только и питается. Её боль такая сладкая на вкус. И она сама тоже сладкая.

Чон Чонгук её до дна выпьет.