Искусство умирать

Тэхи, как и обещала, поставила мольберт на том самом месте, с которого Чонгук любил рассматривать огромный мегаполис, раскинутый под ногами на многие мили вперёд. А рядом с мольбертом – подставка для кистей и красок. Теперь этот уголок принадлежал не только Чонгуку, но и Ким Тэхи.  Что-то безвозвратно изменилось в их жизнях. Изменились их глаза и души. Рождественская ночь в корни переменила их естества. Как деревья сбрасывают листву перед началом холодов, избавляясь от сухих отростков, травящих ослабшие ветви воспоминаниями о тёплых солнечных деньках, так и Тэхи с Чонгуком отреклись от их общего прошлого, коробящего нутро своей несправедливостью.  Их познакомила пуля. Разлучила агония. И вновь свела Преисподняя. Они не должны были так встречаться. Они вообще не должны были встречаться. Но встретились. По ошибке. Или по року судьбы. Ненарочно или специально. Встретились на баллу у Сатаны, руками Чона учинённом. И так и начала сплетаться их история, исполненная кровью, болью, слезами, грехами, грязью.  А теперь обо всём захотелось забыть. Крепко зажмурить глаза, до красно-белых блинчиков под веками, задержать дыхание и с выдохом очистить память от тяжести прошлых дней. Попробовать всё по-новой. Как-то раз Чонгук даже предложил своему мышонку перевернуть страницу, оставить прошлое в прошлом и начать всё с начала. На что Тэхи, покачав головой, с грустью ему ответила:  — Чонгук, если надо начинать сначала, нам с тобой придётся начинать с самого начала…  Лишь спустя время Чонгук понял, что она имела в виду. Начинать придётся с самого рождения. С первых дней их жизней и до настоящего момента они делали всё неправильно. Чонгук упражнялся в своей жестокости. Тэхи преисполнялась в своей унылой беспечности. Чону не хватало сдержанности. Ким – напористости. Но стали они такими не по собственной воле. Сама судьба толкала их к их же личным краям, веля жить так, как они жили, адаптируясь под существующие реалии. И так уж получилось, что края эти пересеклись, сведя их жизни в единое перекрестие судеб. И их свободное падение в остро заточенную неизвестность началось там, где столкнулись их дрожащие, напуганные, насильно подведённые к черте тела.  Чонгук больше не был уверен в том, что всё будет хорошо, всё будет по его намеченному плану. Изо дня в день он хватался за сердце, что тряслось и дребезжало при малейшей мысли о Тэхи. Он обрастал страхами: они покрывали его тягучим дёгтем, затекали в ноздри и не позволяли дышать. Чон всё ещё был смел, крепок, несокрушим и хладнокровен. Но стоило ему лишь задуматься о том, что реальность его состоит из бесконечных, кровавых, голодных игр на выживание, и что в эту уродливую картину мира он вписал Ким Тэхи, как в ту же секунду его накрывал приступ удушья. На кону теперь стояла не только его жизнь, которой грош цена, с которой и расстаться не жалко, но и жизнь Ким Тэхи, защищать которую он поклялся самому себе ценой всего. Страшило его не только это. Чонгук боялся собственных чувств. Когда-то очень давно он понял, что не способен на переживания. Ему были не понятны душевные страдания, слёзы, муки совести… Все эти функции были в нём отключены, если вообще имели место быть. Но теперь эта лавина ни разу не пережитого накрывала его с головой.  Чонгук тосковал. Чонгук метался в приступах отчаяния. Чонгук скучал. Чонгук ощущал себя пустой оболочкой, в которой нет абсолютно ничего, кроме тупой злости на самого себя. Чонгук бредил. Горевал. Сходил с ума. Страдал. Он больше себе не принадлежал. Мозг говорил одно, а внутри какая-то неясная субстанция, именуемая сердцем, смеялась на все умные указы головы и диктовала свои правила. Так Чонгук начал бояться ещё и самого себя. Он прекрасно понимал, что собой больше не владеет. Понимал, одно неверное решение, одно неловкое движение, одна ошибка – и он разрушит абсолютно всё, что строил годами, что выкладывал кирпичик за кирпичиком. Весь его мир осядет пеплом, если того потребуют обстоятельства. Такие обстоятельства, в которых Ким Тэхи откажется от него, покинет его, исчезнет из его поля зрения.  Если это когда-нибудь произойдет, Чонгук весь белый свет сделает чёрным. Не задумываясь.  Он и помыслить не мог, что станет так привязан. И что эта простая привязанность сломает его, поставит на колени и заставит склонить голову. Этот удар судьбы оказался для него самым неожиданным. И оттого самым сокрушительным. Чонгук привык добиваться своего силой, через пот и кровь, стиснув зубы, закрыв глаза на усталость. Привык идти до конца и побеждать. Только с Тэхи это не сработало. Он оказался побеждённым в то самое мгновение, когда впервые столкнулся с хрустальными зрачками, переполненными страхом. И взревели в нём все демоны, ослеплённые её непорочностью. Они достали наточенные ножи гнева, смазанные ядовитой похотью, и приготовились к бою.  Чонгук видел в ней ходячий укор. С первой же секунды он её возненавидел и был уверен, что ненависть эта неисчерпаема. Он ненавидел Ким Тэхи просто потому, что ему казалось, будто у неё было, есть и будет абсолютно всё, чего не было, нет и не будет у него. Её хотелось раздавить, переломать все кости, переживать и сплюнуть с отвращением. Особенно раздражала эта отчаянная ухмылка, от которой она не отказывалась даже на грани смерти и в которой читалось её негласное превосходство над ним. Чем же она была лучше него? Казалось, будто ничего из того, что она имела, не заслужила. Ей просто повезло родиться в таких условиях. А ему повезло, что он вообще родился. И он вымещал на ней весь свой гнев, скопленный в нём за долгие годы, проведённые в изнурительной борьбе с несправедливым миром за своё место под солнцем.  А потом что-то пошло не так. Чонгук вдруг понял, что её безупречный, блестящий мирок – карточный домик, хрустальный отголосок солёного ручья, бегущего по её щеке с упрямым постоянством. Понял, что клетка, пусть она и сделана из белого золота и украшена самыми дорогими алмазами – это всё ещё клетка. Это заточение, перекрытый кислород и самая настоящая каторга. И голова её всегда вскинута к верху не от превосходства. А от мольбы. Ким Тэхи обращалась к небу, стремясь найти там поддержку. Жизнь её была не такой сладкой, как представлялось большинству. Только сносила она её достойно. Так же, как это делал Чонгук. Отказываясь ломаться от несправедливости. А ещё Чонгук понял, что слишком привык к её тёплым касаниям, к её любопытному взгляду исподлобья, к редкой улыбке с едва заметными дёснами. Запах и вовсе сводил с ума. Чонгук больше не представлял своей жизни без этого запаха. Ничего его не радовало, ничего не доставляло удовольствия, ничего не приводило в чувство. Оттого и хотелось начать всё сначала.  Однако мозг упрямо продолжал нашёптывать мысли о кипучей ненависти. Он приказывал грубить, глумиться, извращаться, причинять боль, пачкать, ломать, обжигать пощёчинами, уничтожать словами, унижать и доводить. Но ничего из этого Чонгук физически сделать больше не мог. Рука не поднималась. Язык не поворачивался. Даже мысли стопорились. Всё в нём кувыркалось и переворачивалось при виде Ким Тэхи. Дыхание спирало, ноги обмякали, зрачки начинали бегать, а внутри расползалось что-то тёплое, обволакивающее, умиротворяющее. Сколько бы Чонгук не старался, побороть самого себя не выходило.  И он сдался.  Впервые в жизни Чонгук сдался. Сдался её красоте, её очарованию, её теплу, ласке и нежности. Сдался родинке на кончике носа. И лучезарной улыбке.  Разум хотел ненавидеть. Сердце велело любить.  Возвращаться домой не раньше полуночи было что-то вроде его вредной привычки. Раньше Чонгук оттягивал этот момент потому, что по возвращении в свою обитель непременно приходилось ложиться в постель, закрывать глаза и мучиться следующие пять-шесть часов в тревожном сне. Теперь же переступить порог собственного дома ему не позволял страх перед самим собой. Чон до немого ужаса боялся навредить Ким Тэхи, в очередной раз сделать ей больно, сделать что-то против её воли. Но ещё больше он страшился перейти ту самую невидимую черту, за которой он потеряет себя окончательно. Черту, перейдя которую, он расщепится на молекулы, наконец признавшись в собственной беспомощности перед ней. Допустить этого он никак не мог. В противном случае он нарушил бы данное когда-то своему мышонку обещание. А потому он стремился застать её во сне. Боялся, что, заглянув в глаза, не выдержит, треснет. Снаряды внутри обязательно разорвутся, наружу выльется всё, что должно уйти вместе с ним в могилу. И пути назад уже не будет.  Глупый, глупый Чон Чонгук! Пути назад никогда и не было.  Холодная пятничная ночь не стала исключением. До полуночи Чонгук работал в своём офисе. Как только стрелки на часах догнали цифру 12, официально перевернув лист календаря на следующее число, Чонгука резко бросило в жар. Он вздрогнул. Отложил толстые кипы бумаг в сторону. Размял плечи. А потом проследовал к стеллажу с дорогими бутылями редкого алкоголя и достал из нижнего отсека самый крепкий виски из его коллекции. Он вдруг задумался о том, что прежде, до появления в его жизни Ким Тэхи, подобные вечера он проводил в элитных клубах города или в своем казино в компании разгульных девиц и лицемеров. При мысли о казино запульсировали виски, и Чон поспешил откупорить бутыль, разлив её в бокал.  Сначала он хотел сделать лишь пару глотков. Но рука самовольно решила, что трети стакана ему не хватит, налив чуть больше. Первая порция быстро сменилась второй. За второй последовала добавка. Дальше в ход пошли сигареты. Ненавистный галстук полетел в сторону. Счёт выпитых стаканов сбился. Сигареты не считались вовсе.  Чонгук не планировал напиваться. Но снова напился. Он сам не понимал, почему пьёт. Почему делает то, чего раньше не делал. Почему срывается в бар в обычный вечер вторника. Почему заказывает шлюх каждую среду. Почему курит траву по четвергам. И обязательно напивается до беспамятства по пятницам. Почему так отчаянно желает вернуться в пентхаус, но не осмеливается сделать даже шага в его сторону, будучи в светлом состоянии ума. Чонгук оправдывался, говорил самому себе, что это из-за работы, от которой он устал. Что это из-за приближающейся войны, к которой он обязательно будет готов. Что всё дело в казино, работа в котором временно приостановилась, создав ещё больше бумажной волокиты.  Чонгук растягивал время до тупого омерзения, как растягивают до горькой пресносты на языке мятную жвачку. Спустя пару часов стало совсем тошно, он отодрал себя с мягкого офисного кресла и наконец двинулся в сторону лифта, ведущего к пентхаусу на последнем этаже. А когда переступил порог собственного дома, в то же мгновение расплылся в глупой улыбке. Его подхватила невидимая сила и потянула в спальню. Покачиваясь из стороны в сторону, спотыкаясь на каждом шагу, еле держась на ногах, Чон таки добрался до пункта назначения.  В спальне было темно, но из-за приоткрытой двери, ведущей в ванную комнату, доносился тёплый свет. Его затуманенный бутылочкой крепкого вискаря взгляд не сразу заметил незначительные изменения в интерьере. Единственное, о чём подумал Чонгук, заприметив мольберт рядом с огромными окнами, это то, что теперь он будет смотреть на город не один. У него появился единомышленник. Отныне они будут делать это вместе.  Чон потрепал волосы и прищурился. На мольберте стояла некогда написанная Тэхи работа. Это был его портрет. Тот самый, приехавший вместе с ней из Италии. Она почему-то сняла его со стены. И закрасила его зрачки белилами. Чонгук недолго пораздумал, рассматривая её живопись, и наконец, приложив огромное усилие, ровным шагом проследовал в ванную, откуда слышался шорох воды. Тэхи отмокала в пушистой пене весь последний час. На удивление, она ещё не спала. Удивительным было и то, что дверь не была наглухо заперта на замок. Чонгук закатал рукава рубашки и присел на краешек ванной, по внешним бортам которой стекали густые пузыри.  — Вернулся. — Тэхи подтянула коленки к груди и обернулась на Чона, слегка улыбнувшись.  — Почему до сих пор не спишь? — жилистая рука, обвитая синими венами и чёрными татуировками, исчезла в белоснежных пузырях. Спящая Ким Тэхи казалась Чонгуку проблемой. Бодрствующая Ким Тэхи – катастрофой. Он же не выдержит. — Ждала тебя. — точно не выдержит. Чонгук лукаво заулыбался в ответ и стал нащупывать в горячей воде тонкую щиколотку. Ему казалось, будто картина перед ним – нереальна. Наверное, он задремал в том самом кресле у себя в кабинете. И всё это просто его несбыточные грёзы.  — Зачем ждала? — ухватился за хрупкую лодыжку, вытянул стройную ногу из воды. — Надеюсь, что соскучилась. Потому что я соскучился. — оставил короткий поцелуй на острой косточке и отпустил. — Сколько же ты выпил, Чонгук? У тебя всё хорошо? — вдруг спросила Тэхи. Чонгук выглядел уставшим, замученным. После инцидента в казино он ни на минуту не отрывался от председательского кресла, работая на износ. Один Дьявол знал, какие дела Чон проворачивал в своём кабинете, и лишь он понимал, насколько его любимец, Чон Чонгук, был издёрган. Крепкий алкоголь лишь сильнее измучил сознание, вытащив неочевидное изнурение на первый план.  — Тебя увидел, и стало лучше. — глубоко вдохнул и растворился в пьяной улыбке. — А у тебя, мышонок? — Чон запустил пальцы в её влажные волосы, убирая липкие пряди с нежного лица, делая себя на шаг ближе к своей кончине.  — Всё хорошо. — она остановила его руку, сжала кисть, а потом сплела их пальцы, дав им утонуть в хрупкой пене. — Мне немного тоскливо и скучно, я целыми днями сижу дома, ищу себе занятия. У меня совсем нет вдохновения, чтобы писать картины для галереи. Расскажи, как обстоят дела в приюте? Реконструкция уже началась? Когда мы сможем поехать к детям? Прошло уже столько времени, я обещала Чонгуну, что приеду на рождественских каникулах и научу его рисовать. Наверное, он думает, что я его обманула. — Может, на следующих выходных… — задумчиво протянул Чон, зная наверняка, что Тэхи хочет посетить приют уже в этот уикенд. — На этих вряд ли получится.  — На следующей неделе начнётся учёба. Первые дни всегда сложные, не хотелось бы отвлекаться. Я могу съездить сама? — осторожно спросила Ким, крепче сжимая мужскую руку. — Я ненадолго. Ничего не случится.  — Мини, ты же знаешь, это опасно. — объяснял Чон заплетающимся языком. — За мной следят. За каждым моим шагом. Не стоит привлекать внимание моих врагов. Приют находится в черте города. Я не могу отпустить тебя так далеко в одиночку. Сейчас лучше не рисковать. Если тебе здесь так тошно и одиноко, можешь спускаться ко мне на нижние этажи. Я почти всегда на своём рабочем месте. — еле выговаривал слова.  — Это из-за профессора Кане? То есть… из-за Намджуна, да? Это из-за него ты приказал сфабриковать новости о том, что ты в реанимации?  — Хосок рассказал? — недовольно пробасил Чон. — А вы с ним поладили… Что ещё змеёныш успел тебе выболтать?  — Не злись на него. Он лишь обрисовал ситуацию. Сложить два плюс два не так уж и трудно. Ты ничего не делаешь просто так. А новости наверняка были адресованы профессору. Хочешь заставить его думать, что ты слаб и не способен защищаться? Это сыр в мышеловке?  — Мини, — пьяный, низкий смех эхом отбился от каменных стен просторной ванной комнаты. — давно ты заделалась военным стратегом? Так наскучило искусство?  — Чонгук, я переживаю за тебя.  Выстрел. Чонгук готов был поклясться, что услышал выстрел. Причём стреляли в него. Стрелял опытный снайпер, целился в сердце. И не промахнулся.  — Объясни, что с тобой происходит? Ты сам не свой после той перестрелки в казино. Ты мучаешься, но ничего не говоришь. Отмахиваешься от всех моих вопросов. Будто сходишь с ума, но от чего?  — От тебя. — невольный шёпот вырвался из его уст. В ту же секунду Чонгук пожалел о том, что раскрыл рот. Он моментально возненавидел весь белый свет, возненавидел виски, сигареты и себя. Что-то внутри него рвалось наружу с неистовой силой, держать контроль над которой с каждой секундой удавалось всё меньше и меньше. Особенно трудно стало, когда Тэхи подняла на него свой ангельский взгляд, пошире распахнула ресницы и опустила подбородок, одними глазами приказывая ему говорить всё здесь и сейчас. Чонгук не понимал, злится ли он или грустит, или распадается на атомы от её руки, утонувшей вместе с его пальцами. Но одно он знал наверняка: там, где у людей сердце, у него огромная, кроваво-красная дыра. И терпеть он больше не может.  — Чонгук? — требовательно проговорила Тэхи, ожидая объяснений.  — Не стоит. — грубо пресёк её завуалированную заботу. — Не стоит переживать за меня. Ты как-то раз сказала мне, чтобы я жил для тебя. И пока ты ждёшь моего возвращения, я буду возвращаться. Пока ты держишь мою руку, я буду держаться. Пока ты рядом, я буду жить. Для тебя. Ты моя слабость, мышонок. Если меня что-то и может погубить, то только глубина этих глаз. — Чон выудил их руки из воды и прикоснулся губами к холёной ладони, смотря прямо в карамельные кометы напротив со всей серьёзностью, строгостью и суровостью, присущей его взгляду. Он умолял себя заткнуться, но был уже не состоянии это сделать. Чонгук дошёл до своего предела. Всё-таки треснул. — Знаешь, когда впервые тебя увидел, сразу почувствовал, что ты для меня опасна. Что-то внутри меня трепетало, не позволяя пальцу нажать на спусковой крючок. Но я знал, что если не сделаю этого, если не избавлюсь от тебя – утону в бездне твоего очарования. Забавно получилось. Я выстрелил. Но всё равно утонул. — умолкает на мгновение, вскидывая голову к верху, будто говорить больно, будто каждое слово встаёт поперёк глотки. — Это со мной и произошло. Не сдержался. Не устоял. Я себя заживо похоронил. Я этого не понимал, но отчётливо ощущал, что ты станешь моим палачом. Я не хотел признавать свою слабость очень долго. Но я измотан, у меня больше нет сил сопротивляться. Каждой твой вдох и каждый выдох сводят меня с ума. — Чонгук, неспособный нащупать дна её искрящихся, мокрых глазах, говорит и продолжает в них тонуть. — Тэхи, ты была права… — звучит почти ласково.  — Чонгук, я спросила не об этом! Не надо… — строго выговаривает Тэхи, высвобождая руку из его аккуратной хватки, выплёскивая воду и пену за края высоких бортов, моча брюки и рубашку Чона. Пусть он лучше замолчит.  — А это мой ответ. И ты его выслушаешь! — хмурится, склоняется над ней и мотает головой. — Ты была права. Когда ты меня поцеловала, всё стало плохо. Всё было плохо. И стало ещё хуже. Поцеловала не так, как обычно это делала – через слёзы и отвращение. Когда пришла ко мне, когда сама потянулась ко мне. Когда поцеловала не потому, что я заставил, а потому что сама захотела этого. И теперь каждое мгновение, когда ты не рядом, я страдаю. Мне без тебя не дышится. Не живётся. Ты в каждом моём вдохе, в каждой моей мысли. Под веками высечен твой силуэт. Как будто я больше не умею жить без тебя. Мы играли. И ты победила. Твоя улыбка победила, Тэхи. Всё, что я выстраивал с аккуратностью и осторожностью, рушится и меркнет на фоне тебя. И я ничего не могу с этим сделать. Как ты и хотела, ты – весь мой мир. Ты – всё, что у меня есть. Что бы я ни пил, ни курил, ни нюхал, что бы я ни делал, ничего не помогает. Ты въелась в меня, ты своё имя прямо тут… — Чон по груди себя бьёт, на место невидимой раны указывает. — Вот тут выцарапала. У меня здесь всё вверх тормашками. Воспалилось, разбухло и болит. Потому что ты меня предупреждала. А я тебе не верил. От твоих слов я злился ещё сильнее. И я делал тебе больно. С каждым разом всё больнее и больнее. Хотел доказать, что ты не права, что все эти чувства – полный бред, вычитанный тобой из глупых книжек, что они ничего не значат, что я вообще не способен подобное испытывать. Но, мышонок, не говори, что переживаешь, если знаешь, что никогда не сможешь полюбить меня. Потому что я тебя…  — Замолчи! — вскрикивает Тэхи, толкая Чона так сильно, что он отшатывается на несколько шагов назад и чуть не теряет равновесие.  У Чонгука слегка пошатывается картина мира. Он врезается копчиком в каменную столешницу и хватается за её края, дабы не свалиться от тяжести собственной болезни. А болезнь его неизлечима. Он хворает: задыхается и кашляет, не чувствуя лёгких. Кусает щёку изнутри и сплёвывает в раковину кровь, а хотелось бы выплюнуть собственное сердце, что колотится о стенки грудной клетки, точно запертый в ларце птенец.  Чон поднимает тяжёлый, хмельной взгляд на своё отражение в зеркале. Всматривается в свои белёсо-чёрные зрачки и видит в них только Ким Тэхи. Она впечатана в них. И в сердце. Там скандал. И эта до мерзости знакомая, тупая, опустошающая боль. А потом он переводит взор на встрепенувшуюся, перепуганную Тэхи. Он оборачивается, делает вдох, будто хочет ещё что-то сказать, хочет договорить.  Потому что я тебя люблю.  Но слова застревают в глотке, обвивают горло толстой цепью и душат. Чонгук вдруг немой. Голос пропадает, ноги еле держат, руки дрожат. Он опускает глаза в пол, так и не решаясь выговорить задуманное. Тяжело вздыхает и обмякает. Вытирает невидимые слёзы со щёк и понуро плетётся в сторону душа, на ходу расстёгивая рубашку и скидывая под ноги липнущую к телу одежду. Тэхи не хочет этого слышать. Наверное, это мерзко и противно, что такой, как он, любит её. Разве он имеет право любить её? После всего, через что он заставил её пройти, разве он способен на любовь?  Чон встает под прохладные струи и упирается ладонями в стеклянную перегородку, опуская голову.  Желудок вяжется в морской узел, плохо до тошноты, но не от выпитого спирта. От похмелья есть лекарство. А ему ни одна таблетка не поможет. Его мутит, у него температура. У него теперь навечно жар. И причина всё та же, что и раньше. Тэхи. Тэхи. Тэхи. Тэхи его, но не вся. Душа её не с ним, не для него, не его. И никогда его не будет. Тэхи ему это обещала. Она просила любить её лишь для того, чтобы Чонгук понял, что это больно. Больнее случайно схваченных пуль и ножевых ранений. Больнее открытых переломов и механических травм. Больнее ожогов. Тэхи знает это не понаслышке. А ещё знает, что отказываться от своей любви – страшнее смерти. И она во всей красе покажет Чонгуку, какого это. Потому что она любить его никогда не будет. Не после тех адских мук, через которые он провёл её. И душой верна она ему не будет. Ким Тэхи преуспела в своей жестокости. Стала в этом лучше самого Чона. Приласкала его, разнежила своей заботой, а потом, стоило Чону потерять бдительность, перекрыла кислород.  Теперь задыхайся, Чон Чонгук. Задыхайся. Побудь в её шкуре. Ты изувечил её тело. Она ни щепки не оставит от твоего нутра.  И всё же Чонгуку стоит отдать должное. Не каждый сумеет с таким упорством затыкать все порывы внутри себя. Человек так не устроен, чтобы контролировать каждый уголок своего сознания. Но Чон попытался. И не получилось. Он с самим собой боролся до последнего: на мысли о ней он вешал замок, тягу к ней старался вырывать из сердца, как сорняк с грядки, за нежные слова в её адрес кусал язык. Он с самого начала знал, что пропадёт. И он пропал. Ради неё себя сломал и заново начал строить. Ради неё начал войну внутри себя и сам же её проиграл.  Любовь не красива и не нежна. Она изнурительна и неуправляема. Она не спрашивает разрешения, а просто случается. И у Чонгука она случилась. Да кто вообще сказал, что любовь прекрасна, что она окрыляет, что она лечит раны? Она распускает по швам все нити, долгие годы держащие человека единым целым, и лепит из неоднородной массы что-то совершенно несуразное, не похожее на то, что было раньше. Кто сказал, что любовь спасает? Да отрежут лгуну его неумный язык! Кто-то её, такую милую и приятную, вообще видел? Как она выглядит? Во что одета? Какого цвета её глаза? Чонгук знает одно. У его любви глаза отливают серебром на солнце и волосы вьются после душа. У неё есть родинка на кончике носа и светлая улыбка. Когда его любовь смеётся, ему хочется смеяться вместе с ней. А когда грустит – собирать её слёзы, как утреннюю росу.  Чонгук вдруг слышит резкий всплеск воды за спиной, а когда оборачивается, Тэхи и след простыл. Вот он, результат её милосердия, простого человеческого тепла. Всего за каких-то жалких пару месяцев ей удалось вбить прочный клин в мироздание Чона. От знания того, что чем дальше, тем больше мир его будет трещать по швам, Чонгук дрожал. Но отказываться от этой лихорадки не собирался. Прохладный душ нисколько не привёл его в чувство. Стало только хуже. Рассудок помутнел окончательно. Чон лишь приоткрыл завесу к тому, что происходит внутри него на самом деле, и её это тут же спугнуло. Ким Тэхи сбежала, не желая слушать. Трусливый мышонок. Чонгук прислонился к ледяной перегородке душа, сделал несколько вдохов и, приложив колоссальные усилия, сдвинул себя с места.  Вернувшись в спальню, застал Тэхи около мольберта. Она как раз делала последние мазки на уже когда-то написанной картине. Движения её были нервными и напряжёнными. Всё ещё мокрая после воды. Босая. В одном халате на влажное тело.  Чонгук вдруг подхватил её пушистые тапочки, валяющиеся у подножия кровати и, аккуратно подкравшись со спины, поставил их к её ногам.  — Не стой босиком. — неизменно приказным тоном.  Ким замерла, отшатнулась от мольберта, на секунду бросила взгляд через плечо, а после снова всмотрелась в картину.  — Теперь и правда похоже на тебя. — тихо проговорила, не отрывая глаз от своей работы.  — Что изменилось? — Чонгука внезапно повело, он подступился поближе, обвил руками талию и, смахнув мокрые пряди на одну сторону, зарылся носом в шею. В ту же секунду понял, как истосковался по теплу её тела, по всей Ким Тэхи. А потому прижался к ней ещё плотнее, замирая, даже дышать переставая.  — Разве ты сам не видишь? — уловил негодование в её голосе и наконец обратил взгляд на свой портрет.  — Ты зачеркала мои глаза. Теперь снова нарисовала. — безразлично проговорил Чонгук.  — Я не черкала. И не рисовала. — почти обиженно в ответ. — Рисуют графику. И делают это карандашами. Или грифелем. А красками пишут.  — Хорошо. Ты переписала мои глаза. И что из этого?  — Говорят, глаза – зеркало души. Когда я создавала твой портрет, я совсем тебя не знала. Поэтому решила, что когда пойму твою душу, напишу и твоё зеркало. Раньше я видела в тебе только ярость. И ненависть. Злобу на весь мир. Но сейчас я знаю точно, что это не всё. В твоих глазах отчаяние, усталость, борьба и тоска. Но я изменила не глаза, не их. Изменился только твой взгляд. Теперь, если присмотреться, можно увидеть в этой картине человека, а не его оболочку. Портрет же должен быть похож на человека, с которого его пишут.  — Я коллекционирую души, мышонок. Я поглощаю их, высасываю из человека жизнь и оставляю лишь оболочку. Мне нравится смотреть на то, как от венца эволюции остаются лишь животный оскал, первобытные инстинкты и пустая, выжженная сердцевина. — говорит Чонгук, и Тэхи думает о том, что именно это он пытался сделать и с ней. — Потому что люди этого заслуживают, они делают множество плохих вещей. Я забираю их души себе, потому что мне кажется, что своей души у меня никогда не было. Так ответь, как тебе удалось разглядеть во мне то, чего не существует? — Чонгук откровенно врёт.  Врёт Тэхи, но, прежде всего, самому себе. Потому что Ким попала в самое яблочко. У него внутри поножовщина. И эта глупая ложь – единственное, что он может выдавить в ответ, чтобы не разорваться на части от правды. А правда в том, что в Чонгуке до встречи с ней ничего и не было. Он был пустым. И в пустоте этой одна лишь ненависть существовала. А теперь в его глазах действительно много всего. Слишком много всего для одного человека. И Чонгук вновь на грани, чтобы не вывалить на Ким Тэхи всю эту лирику, которую она не желает ни слышать, ни принимать. Ни за что на свете она не примет его чувств.  — Я разглядела в них тебя. Настоящего. Все видят Чонгука, который не ломается, которого все боятся, но сам он не боится ничего. Который находит решения для всех проблем, встающих на его пути. Все видят в тебе силу, твёрдость, готовность идти до конца. Ты кажешься холодным и неприступным, бесчеловечным, агрессивным и жестоким. Но, Чонгук, ты не Бог и не Дьявол, хотя над последним я ещё сомневаюсь… Ты человек. И пока для окружающих ты остаешься непобедимым, мне ты кажешься слабым. Сломленным, обиженным, раненым, беспомощным и жалким. Очень жалким. Ты жалок настолько, что мне тошно на тебя смотреть.  — Ты снова это делаешь. — Чонгук нервно зашевелился, чувствуя, как к языку стала подступать привычная желчь вперемешку с яростью. Он дёрнулся. И вместе с собой покачнул Тэхи. В следующую же секунду пожалел об этом, потому что она ловко выскользнула из его рук. У Чона от пустоты весь мир вокруг задрожал, лёгкие схлопнулись. — Снова ведешь в своей голове мой психологический анализ. — процедил через зубы.  — Потому что ты псих, Чонгук. Но я не твой психиатр. Я лишь пыталась понять тебя. Чтобы выжить. Чтобы самой не сойти с ума. Ты непредсказуем. И у тебя много власти. А это очень опасное сочетание. Для меня оно может быть смертельно. — у Ким Тэхи получалось находить такие слова, одно звучание которых поднимало в нём волны раздражения.  — Мини, не говори так… — выдавливает каждую букву, забывая о том, что ещё, по-хорошему, надо дышать, глотать слюну, моргать, подавать признаки жизни.  — Почему? — перебивает, хмурится, оборачивается, чтобы резануть холодным взглядом по той самой кроваво-красной дыре в его груди. А Чонгук подготовиться к этому взгляду не успевает, мурашками покрывается от холодка, скользнувшего по сетчатке её карамельных глаз. Он не готов, совсем не готов к этому взгляду. Он его не выдержит. — Почему я не должна говорить этого? — сильнее напирает Тэхи. И Чонгук чувствует себя ещё более жалким, ничтожным. Ему нечем ответить. Потому что Ким права.  — Тэхи, я больше не буду… — жалобный скулёж. Чонгук до этого момента даже не знал, что его голос может звучать так сдавленно, а потому так неестественно и лживо. — Больше не буду пугать тебя, вести себя, как псих, и делать больно тоже не буду. Ты не будешь… — Тэхи вдруг отворачивает голову, вновь не желая слушать, и у Чонгука под ногами земля начинает расходиться. Он в отчаянии цепляется за её плечи, дабы не свалиться ничком к её ногам. — Не будешь волноваться и плакать. Ты больше ни слезинки не проронишь.  — Прекрати говорить всё это. И смотреть на меня такими глазами тоже перестань. Хватит, Чонгук! И он умолкает. Она ему не верит. А он руки свои с её плеч отодрать не может. И взгляда отвести от её лица не в состоянии. Он за каждым взмахом её ресниц следит, каждое покачивание густой пряди разглядывает. Своё дыхание под её темп ровняет, потому что по-другому теперь дышать не умеет.  — Тэхи, я… — и снова слова поперёк глотки встают. — Ты не понимаешь. Я тебя…  — Да замолчи ты уже! — вспыхивает Тэхи, и Чонгуку кажется, будто кровь перестаёт течь по его венам. Он отныне не лучше ходячего мертвеца. У него забрали сердце, и теперь он обречён гнить изнутри от трупного холода, поразившего всё его тело. — Не говори слов, значения которых не понимаешь. Заткнись, сука, и научись ныть про себя. Именно эти слова он когда-то прыснул на неё смертельным ядом. Теперь же именно этими словами она отвечала на его жалостливые речи. Он чёртов ублюдок, возомнивший, что имеет право объясняться перед ней в своих чувствах.  — Ты испачкал меня, Чонгук. Ты меня с ног до головы облил дерьмом. И я стала этим дерьмом, потому что ты так захотел. Ты этого пожелал. Я сотни раз просила тебя прекратить. Умоляла тебя. Но ты не слышал моих слов. Ты продолжал тыкать меня лицом в грязь, заставлял делать то, чего я не хотела, вынуждал клясться в верности, нарочно причинял боль. А теперь больно тебе. Больно ведь, да?  — Д-да… — едва ли можно расслышать его псиный скулёж. Он опускает глаза в пол, потому что смотреть на разливающееся по её зрачкам равнодушие невыносимо.  — Все твои слова для меня – пустой звук. Они не значат ничего. — выговаривает по слогам. — И это самая малость, которой я могу тебе ответить. Но, Чонгук, поверь, я не хочу делать тебе ещё больнее. — ровным тоном. — Я просила тебя любить лишь потому, что знала, что ты этого не сделаешь. Ты и сам настаивал на том, что это невозможно, смеялся мне в лицо. Ты называл мои слова «бредом». Ты хотел моё «блядское тело» навечно – ты получил. И большего тебе никогда не было нужно. Поэтому тебе стоит замолчать.  — Тэхи, п-прости… Ты говорила, если у меня не было возможности проявить любовь, это не значит, что я на неё не способен… Тэхи… — Люби кого угодно, Чонгук, только не меня. Ты тоже моя слабость. И мне бы стоило ненавидеть себя за то, что так легко сдаюсь в твои руки. Но я – дерьмо. Ты заставил меня им стать. И я имею право принимать решения под стать моему клейму. — обрывает его на полуслове. — Однако тебе не следует путать насильно скомпрометированное влечение с любовью. Это не любовь. И никогда не будет ею. Не путай мою доброту вперемешку со страхом с чувствами к тебе. Ты и сам меня ни капельки не любишь. Ты просто устал и выпил. Ты пьян. Ты ошибся. Любовь ведь часто путают с одержимостью или привязанность. В твоей власти моё тело, все мои взгляды только твои, моя преданность, моя улыбка и мои слёзы – все твоё. Но душу мою ты не очернишь. Её ты не получишь, тебе ясно?  Тэхи никогда не думала, что станет судьей, карателем и палачом, тем, кто заносит топор над головой человека, покорно склоняющегося над плахой. Той, кто ставит подножку инвалиду на коляске. У Чонгука крепкое, могучее тело, но душа его – вечная калека.  И она её на куски дерёт.  — Что мне сделать? Что я должен сделать, чтобы ты…  — Ты и так уже достаточно сделал, Чонгук. А если тебе этого не хватило, попробуй вымолить моё прощение. Ползай в ногах, взывай ко мне, плачь. Но я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Ты чёртов эгоист. И ни за что на свете ты не поступишься своей гордостью. А это лишь очередное доказательство того, что ты любишь не меня. Ты любишь только себя. — точка.  У Чонгука, наверное, кома. Или ему пережали сонную артерию. Он не помнит, как делать вдохи. Он не знает слов, больше не умеет разговаривать. Он забыл, как стоять на ногах и как держать на плечах голову. Он растерян. И не знает, что делать.  Тэхи обращает взгляд на его лицо и вдруг понимает, что задела его не просто за живое. Задела за то, что было мёртвым, но её же усилиями стало живым.  Впервые она видит его таким бледным, таким напуганным и потерянным. Его губы, почти синие, сжаты в тонкую полосу. Глаза наполнены ужасом, будто он только что услышал свой смертный приговор. У него внутри что-то поважнее костей ломается, трещит. Забавно, что жалкой, маленькой, беспомощной Ким Тэхи удалось напугать несгибаемого Чон Чонгука до такой степени. И Тэхи жаль. Ей бесконечно жаль. Раньше она мечтала, заглянув в его глаза, увидеть в них хотя бы одну тысячную того, что она видит в них сейчас. Ей хотелось, чтобы его задело, чтобы его раздавило, чтобы не дышалось. Чтобы его кожа горела, чтобы глотку драло, чтобы он почувствовал каждой клеткой своего тела, что он разбит. Но желания эти давно остались позади.  Тэхи знала, что Чонгуку в этой жизни и без её проклятий прилетало достаточно. Он непоколебимо сносил все удары судьбы. А теперь вдруг решил треснуть, не выдержать. Его личность, собранная по крупицам адскими усилиями, на куски распадется прямо у неё на глазах. Чонгука ломит, дробит, трясёт. И Тэхи мечтает ослепнуть, лишь бы этого не видеть. Ранить людей – не её любимое занятие.  Боль, чьей бы она не была, чужой или её собственной, всегда сжимала ей сердце. А боль Чонгука и не его вовсе. Он её чувствовать никогда не умел. Его боль для Тэхи не чужая. Её. Полностью её. И тут Тэхи снова проигрывает. Потому что, делая больно ему, ранит саму себя.  И сейчас её воротит от той катастрофы, которую Чонгук отчаянно пытается согнать со своего лица. Он наконец-то отмирает. Устало потирает напряжённой рукой шею со вздутыми венами. Медленно подходит к журнальному столику из чёрного венецианского стекла и антрацитового мрамора. Так же медленно усаживается на мягкий диванчик рядом. Откупоривает графин с золотым виски на дне, разливая его в чистый стакан на подносе. Ещё медленнее Чонгук делает глоток, смотря при этом куда-то в никуда. Взгляд уставлен в пол, а кажется, будто в самую Преисподнюю.  А потом бокал с недопитым алкоголем резко летит в сторону, проносится в паре сантиметров от её лица и разбивается о толстое оконное стекло за её спиной.  Тэхи судорожно вздрагивает, прикрывая глаза и переставая дышать. — Ты дашь мне время. — слышится знакомый, уверенный бас. — Я не хочу давать тебе время. — на выдохе, также уверенно в ответ. — Я изменюсь. Я стану лучше. Я сделаю всё, о чём попросишь. — говорит будто беспристрастно, но на самом деле отчаянно.  — Не старайся понапрасну. — Тэхи злится от его напористости. Этот человек не знает слова «нет».  — Ты передумаешь.  У Ким от его слов тошнота подступает к корню языка, тело в лёгкую дрожь бросает и от нервного напряжение внутри все органы в кашу перемешиваются. Потому что она знает лучше всех, если Чонгук что-то задумал, он это сделает. Ценой всего. Добьётся своего.  — В этом вопросе тебе не помогут ни твои деньги, ни вся твоя власть, ни грубая сила. А другого языка ты не знаешь.  — Выучу.  — Думаешь, мои чувства – это сломанная машина, которую можно починить? Ты не в силах заставить меня чувствовать иначе.  — Ты полюбишь меня. — ещё твёрже.  И долгое, мучительно молчание в ответ.  — Уходи. — сорвалось с её губ нетерпеливо. — Убирайся, Чонгук. Меня от тебя тошнит.  Желудок подлетел к горлу. Тэхи вдруг пошатнулась, будто кто-то без предупреждения пару раз приложился к её затылку булыжником. Глаза заволокла дымчатая пелена, и она еле удержалась на ногах, схватившись за край деревянного мольберта.  — Тэхи? — Чонгук в то же мгновение напрягся, приподнявшись с места. Она на секунду задержала взгляд на мужской фигуре, направляющейся в её сторону. Желудок свело во второй раз, и она судорожно накрыла алые губы дрожащей рукой, еле сдерживая рвотный позыв.  — Мини, тебе плохо? — эта чёртова перемена в его голосе. Раздражало то, как он за секунду сменял свой гнев на милость, как быстро переходил от грубых приказов к ласковым переживаниям. И вот его руки уже осторожно тянутся к дрожащим плечам. Тошнить стало сильнее. — Что-то болит? Тэхи делает шаг, покачивается, снова чуть не падает. Он ловит. И она зависает в его руках на несколько секунд, а потом резко отталкивает Чона от себя, срываясь в сторону ванной комнаты. Чонгук влетает в уборную следом за девушкой, совершенно не понимая, что на этот раз с ней происходит.  Тэхи и сама не успевает осознать, что случается с её телом за пару жалких минут. Она встречается лицом с унитазом за секунду до того, как её желудок решает судорожно вывернуться наизнанку, отправив в канализационную трубу весь сегодняшний ужин.  — Съела что-то не то? Понервничала из-за того, что я сказал? — Чонгук присаживается рядом, принимаясь собирать ещё влажные волосы в кулак, чтобы они не падали ей на лицо. — Ничего страшного, мышонок. Сейчас станет полегче. Полегче не становится. Мышцы не перестают сокращаться. Напротив, Тэхи кажется, будто сейчас через глотку наружу выйдет каждый орган. Виски начинают пульсировать, из глаз брызгают слёзы, и Тэхи хватается за его предплечье, дабы не клюнуть носом в сточную воду, когда рвотный позыв с новой силой сковывает желудок.  А Чонгук не перестаёт аккуратно цеплять выбивающиеся пряди, собирая их в своей ладони. Он легонько хлопает её по спине и подвигается ещё ближе, позволяя ей на него опереться. Дальше помогает подняться, подводит к умывальнику и свободной рукой осторожно смывает с дрожащих губ остатки отвергнутого её желудком ужина.  — Хочешь, я позвоню доктору Хвану? — спрашивает тихо, когда Тэхи, дернув плечами, сама принимается полоскать рот.  — Нет.  — Может, хочешь воды?  — Нет.  — Хочешь…  — Я хочу, чтобы ты ушёл. — обрывает на полуслове, ловя его взгляд в огромном зеркале над раковиной и параллельно хватаясь за свою зубную щётку. — Меня воротит от твоего самодовольного вида.  Чонгук так и застывает, не отрывая глаз от её всё ещё подрагивающих плеч. Сейчас он сделает шаг, отступит назад. Потом ещё шаг. И ещё. Оставит её, как она и просит. К корню языка снова подступает ком. Это новое ощущение просуществовала в его жизни ещё совсем не долго, но уже стало его самым ненавистным. Чон еле сглатывает, пару раз сжимает руки в кулаки и наконец-то кивает.  — Я улетаю в воскресенье в Париж. На дня два-три, может, больше. Пришло время покончить с этим профессором, слишком много от него проблем. Ты побудешь до моего возвращения в особняке, там много охраны, тихо и безопасно.  — У меня учёба.  — Пропустишь. — Тэхи кривится так, будто её снова тошнит. Чон планировал преподнести ей эту информацию иначе, однако теперь понимал, что это, скорее всего, их последний разговор перед его отъездом. — Ни меня, ни Хосока не будет в городе. Это меры предосторожности.  — Как угодно.  — Тогда ладно... — растерянно пятится назад, разворачивается, правда уходит. Но застывает в дверях, не оборачиваясь, чтобы проговорить ещё кое-что. — На всякий случай, о том, когда, куда и зачем я уезжаю, знают лишь несколько человек, включая тебя, поэтому постарайся не распространяться. — будто ей есть кому.  — Зачем ты тогда говоришь мне это? — догоняет Чонгука вопрос в спину. Действительно, он мог просто поставить её перед фактом. Без лишних слов. Без предупреждения.  — Потому что я могу не вернуться. 

***

Тэхи не видела Чонгука с пятничной ночи. Он так и не вернулся домой в субботу. Куда ушёл? Тэхи это не заботило. Не будь казино в полуразрушенном состоянии, он наверняка остался бы на ночь там. Может, он снял номер в отеле? Или спать не ложился вовсе, бодрствуя сутки напролёт. Да какая к чёрту ей может быть разница? Ким Тэхи сказала, что не желает его видеть. И он послушно не смел попадаться на глаз. И ей действительно было безразлично, где, как и с кем проводил своё время Чон Чонгук.  Только едкая фраза, сухо брошенная в ответ на её вопрос перед его уходом, врезалась в память и безостановочно калечила периферию усталого сознания. «Могу не вернуться» — эхом звучал его голос. «Могу не вернуться» — всплывало с частотой один раз в час. «Могу не вернуться» — и тошнота одолевает.  Тэхи сопротивлялась скверному внутреннему голоску, убеждающему её в том, что она была слишком резка в своих высказываниях. Она с собой спорила, ругалась, заверяла себя, что сделала всё правильно. Чонгука не хотелось ни видеть, ни слышать, ни слушать. Только знать, что с ним всё в порядке, кажется, было важнее.  Суббота проходила мучительно. Минуты казались днями. Секунды превращались в часы. И не было этой пытке никакого конца. Тошнота не отступала – её подогревала тревога. Тэхи с омерзением смотрела на еду. Все диффузоры, расставленные лично ею по всему пентхаусу, смешались в один зловонный аромат, не давая нормально дышать. «Могу не вернуться» — заевшая пластинка, и Тэхи снова сгибается над унитазом. Под конец дня не осталась никаких сомнений в том, что тот салат с морепродуктами на ужин был ошибкой, что она чёрт знает каким образом заработала пищевое отравление и что отчаянное желание увидеть Чонгука – не желание вовсе. Необходимость. Руки несколько раз тянулись к телефону, пальцы вбивали наизусть заученный номер, но нажать на вызов не осмеливались. Тэхи понимала, если сейчас оступится, если даст ему повод, если снова проявит мягкость, он возьмёт своё.  Он разобьёт ей сердце.  Обязательно разобьёт его. Если не сейчас, так когда-нибудь потом. Растерзает её душу. Порвёт её на малюсенькие кусочки. И уже точно она никогда не сможет оправиться. Потому что в причинении боли Чонгук хорош, он лучше всех. Пускай использует её тело. Пусть довольствуется её смехом, её теплом, её лаской. Почему этого ему стало недостаточно?  Так и пролетела тревожная суббота, полная вопросов без ответов. А в утро воскресенья в дверь спальни постучались, и на пороге оказался Чон Хосок.  — Доброе утро, госпожа Ким. — плавно растягивал слова мужчина, пока Тэхи, стоя напротив зеркала, расчесывала влажные после душа волосы. — Мне поступил запрос о вашем безопасном перемещении из пункта «А» в пункт «Б», но, госпожа, у нас проблема. Времени совсем мало, поэтому прошу вас поторопиться. В противном случае мой хозяин будет ругаться. Наверное, он меня пристрелит.  Тэхи тихо засмеялась в ответ, а Хосок, вальяжно рассевшийся в кресле рядом с журнальным столиком, вдруг подался вперёд и стянул солнцезащитные очки, непонятно зачем ему нужные в эту серую и безжизненную погоду, на кончик носа.   — Я сказал что-то смешное? — искренне недоумевал Чон. В его голосе не было иронии и грубости, которая обычно сочилась из уст Чонгука, и Тэхи это позабавило. Хосок казался скорее по-змеиному ядовитым, нежели резким и суровым. Пусть это и было частью его образа, он сиял, из него била жизнь, он был полон сил, страсти, маразма и очарования. — Мне нужно всего пять минут.  И ровно через пять минут пентхаус опустел. Если в нём нет Ким Тэхи, там нет и охраны, нет прислуги и жизни тоже нет. Жизнь уходила вместе с Ким, следовала за ней по пятам, как тень. А Тэхи уже сидела на переднем сидении вишневого Ламборгини и скучающе глядела в окно, пока Хосок искал на дисплее свою любимую песню от «The Neighbourhood».  — Что ты с ним сделала? — непринуждённо проговорил Чон, регулируя громкость звука.  — С кем? — обратила взгляд к идеальному профилю Чона.  — С Чонгуком. Он, конечно, знает, что весь виски в этом мире выпить невозможно, но явно к этому стремится. Он не прекращал пить с вечера пятницы.  — Какое отношение я имею к зависимостям Чон Чонгука? — нахмурилась Ким, заёрзав на сидении.  — Ты – одна из них. Что ты ему сказала?  — Ничего.  — Ким Тэхи, ты, кажется, кое-что не понимаешь. Мы улетаем во Францию не по музеям гулять. Провалить это дело означает закрыть глаза навечно. А я планирую дожить до ста одного года. Малейшая ошибка может иметь для нас летальный исход. Чонгук должен быть собран и решителен. Если он будет летать в облаках, мы оттуда не то что не выберемся, мы туда даже не доберёмся. Не доберёмся до ублюдка Кана. Поэтому ответь, что ты сделала с Чон Чонгуком и почему он ведёт себя, как невменяемый психопат последние несколько дней? Во-первых, это моя роль. А во-вторых, ему это совсем не к лицу. И я должен знать, как ему помочь.  — Разве Чонгук такой человек, который может просить о помощи? — Хосок усмехнулся с вопроса и вдавил педаль газа в пол.  — Ты хорошо его изучила. Ты права, он никогда этого не делал и не сделает. Но, видишь ли, это особенность нашей с ним дружбы. Я знаю, когда он нуждается во мне. Знаю, когда ему плохо и где у него болит. Но сейчас ему не просто плохо, он на грани, в отчаянии, он сам на себя не похож, напоминает хромого, больного пса. И такого с ним никогда не было.  — Я всего лишь сказала, что не хочу его видеть. — призналась Ким. С Хосоком почему-то не хотелось спорить. Ему хотелось доверять. Её слова не звучали жалостливо и неуверенно, но её сожаление и переживания за Чонгука стали для Хо очевидны. — Будь уверен, не я причина душевных терзаний этого эгоистичного придурка.  — Ты выгнала его из дома? — Хосок всегда попадал в яблочко. И этот разговор – не исключение.  — Он перешёл черту.  — Чонгук живёт за чертой.  — Чонгук не нарушает обещаний и не бросает слов на ветер.  — И что он тебе обещал?  — Не влюбляться. Он меня уверял, что это невозможно. Хосок, он меня сделал своей ш… — это слово всегда даётся ей с трудом. — Шлюхой. Он смеялся мне в лицо, когда я говорила ему о совести и чувствах. Он топтал меня. Унижал меня. Делал больно. Много… Много раз! Он хотел от меня близости. Он её получил. А теперь ему стало мало. Он вдруг завалился домой в пьяном угаре и начал нести какой-то бред про то, что не может жить без меня. Но, Хосок, он так яростно убеждал меня в том, что его любовь невозможна, что теперь я не верю ему. Ни в одно его слово не верю. Может, Чонгук и способен любить. Но только не меня.  — Если Чонгук и способен любить, то только тебя.  — Когда любят – оберегают, заботятся, прикрывают и беспокоятся. Когда любят – не калечат. — Дай ему время.  Тэхи вдруг истерически засмеялась, а потом замотала головой, приковывая взгляд Чона к себе.  — Он сказал то же самое. Только это была не просьба, а приказ. Ты не понимаешь, как абсурдно для меня звучат эти слова. Дать ему время на что? Люди не меняются по щелчку пальцев. Сначала он будет стараться, строить из себя хорошего парня, потом ему надоест, ему не понравятся мои ответы, его разгневают мои действия, ему не угодит моя одежда. И всё повторится. Разве он этого не понимает? Как он смеет требовать от меня любви? Это слишком жестоко. Даже для него.  — Ким Тэхи, может, ты и права, но одно я знаю точно. Он пойдёт ради тебя на многое. На всё.  — А я не хочу! Не хочу, чтобы он шёл на это «всё»! Он лишь впустую потратит своё время. Зачем так над собой измываться? Зачем стараться понапрасну? Ничего не хочу об этом слышать. Он совершил слишком много непростительного. И его скомканным «прости» грош цена. Они ничего не меняют. Мой гнев утих, мои слёзы закончились. Но шрамы на сердце помнят всё.  — Просто позволь ему любить тебя.  — Не позволю. Не нужна мне такая любовь. Его любовь для меня оскорбительна! Она хуже его ненависти.  И Хосок притих. Он не стал рассказывать Ким Тэхи о том, что Чон Чонгук разобьётся в лепешку, но заставит её ответить на его чувства. Рассказывать не стал, Тэхи знала это чуть ли не лучше него. Оттого и раздражалась, и злилась, и нервно постукивала пальцами по бёдрам всю оставшуюся дорогу.  Вопрос был лишь в том, как далеко Чон Чонгук готов зайти, чтобы доказать ей правдивость своих чувств?  В особняке Чона бурлила жизнь. Дом кипел и ходил ходуном. Подготовка к секретной операции была в самом разгаре, когда Хосок, свистнув дымящимися колёсами, въехал в главные ворота. Как и говорил младший Чон, времени на сборы и подготовку было совсем мало, поэтому гнал он по трассе так, будто сидел за рулём в последний раз. До этого момента Ким Тэхи думала, что это у Чонгука надо забрать права и запретить ему когда-либо примерять на себя роль водителя. Как же она ошибалась. Конечно, Хосок всегда казался ей таким человеком, у которого нет тормозов. Но она и помыслить не могла, что их у него нет буквально.  — Напомни мне больше никогда не садиться с тобой в одну машину. — жаловалась Тэхи, пока Хосок, максимально довольный собой, помогал ей выбираться из дорогого спорткара.  Оказавшись на свободе, Тэхи сделала несколько глубоких вдохов, похлопала себя по груди и, превозмогая тошноту и головокружение, медленно зашагала в сторону главного входа. Её и без этой экстремальной езды мутило уже который день, а теперь стало совсем невыносимо.  — Забыл сказать, что коротать дни в особняке ты будешь не одна! — догоняя девушку и сверкая счастливой улыбкой. —  Я нашёл тебе подружку. Она, конечно, та ещё стерва и совсем не подарок, но, думаю, вы с ней поладите. Кажется, она немного младше тебя, поэтому я предупредил её, чтобы она к тебе сильно не приставала. — тараторил Хосок, по-джентльменски открывая перед Тэхи входную дверь. — Я знаю, что грубить ты не станешь, но за Чон Джису я не ручаюсь. Характер у неё не очень. Просто ужасный, если честно. Наверное, это семейное. Ах да! Покидать особняк вам категорически запрещено. Придётся потерпеть пару-тройку дней. Я серьёзно, Тэхи! Ни шагу из дома ни под каким предлогом. Дом напичкан охраной, на всей территории стоят камеры, поэтому даже не думайте, что сможете улизнуть отсюда. Мы вас не запираем, это всё ради вашей…  — Да-да-да… Знаю. Всё ради безопасности. — пробормотала Тэхи, позволяя Хосоку стянуть с её плеч пальто.  — Именно! С тобой так приятно иметь дело. — наигранно восхищался Чон. — С Джису всё было куда сложнее. А кстати, где она…  — Я здесь. — Чон Джису, недовольная своим положением, в которое её загнал старший братец, силой притащив в этот особняк за много миль от кипящего жизнью города, захлопнула скучную книжку, столкнула со своей груди Нуара и поднялась с постели в ту же секунду, как услышала треск автомобильных шин, доносящийся с переднего двора. Она глянула в окно, заприметила алое пятно в виде машины брата и тут же выползла из своей комнаты, в надежде обрести хоть какое-то утешение и спасение от этой тупой скуки, в которой ей предстояло провести следующие несколько дней. — Оппа, оказывается, ты такой разговорчивый! Жаль, что отзываешься обо мне исключительно в негативном ключе. — язвительно проговорила Джису, одарив старшего недовольным взглядом.  — Обязательно было тащить сюда этого бродягу? — чёрный котёнок Джису скользнул к Хосоку быстрее своей хозяйки и принялся тереться спиной о его дорогие брюки. Нуар довольно замурчал и стал теребить лапой кашемировую штанину.  — Он член семьи, хочешь ты этого или нет. Не понимаю, как ты можешь ему нравиться… — подбирая не сопротивляющегося кота на руки и принимаясь чесать его за ушком.  — Член семьи, как же… — спорить и пререкаться времени не было, Хосок быстро сменил тему. — Тэхи, это Джису, моя младшая сестра. Джису, это Ким Тэхи, она… — он хотел было обозначить, какое положение занимает Тэхи в жизни Чонгука, да только в голову предательски не приходил ни один подобающий статус. Не спутница, не супруга, не подруга и, кажется, даже не любовница. — Она…  — Я знаю тебя! — вдруг восхитилась Джису, переключая всё своё внимание на девушку. — Ким Тэхи. Тебя прозвали принцессой Сеула из-за твоих изысканных манер и финансового положения твоей семьи. Весь интернет только о тебе и говорил, когда вышли новости о вашей помолвке с Пак Чимином. — Тэхи отчего-то неловко заулыбалась. В памяти мелькнули воспоминания о прошлых днях. Эта вспышка появилась на долю секунды. И ещё быстрее она угасла.   — Что было, то прошло! — вклинился Хосок, откровенно намекая на то, что ворошить прошлое не стоит.  — Хосок, ты не говорил, что твоя сестра самая известная топ-модель Азии. Почему ты вообще не рассказывал, что у тебя есть сестра?  — Вы обе друг друга знаете, вот и отлично! Не скучайте. — благополучно проигнорировав риторические вопросы Тэхи, Чон Хосок тактично исчез из их поля зрения, проследовав на задний двор, где развернулся чуть ли не целый военный лагерь. Найти в этом спланированном беспорядке Чонгука и выяснить, пришёл ли он в чувство, было сейчас гораздо важнее этой милой девчачей беседы.  Тэхи лишь краем глаза глянула в спину Чона, когда тот переступил порог стеклянной террасы и направился к пристрою во внутреннем дворе, вокруг которого туда-сюда сновали люди в специальной форме. Не то чтобы ей нестерпимо хотелось знать, что там происходит… Просто Тэхи была уверена, что глазами найдёт Чонгука именно там, куда ушёл Хосок. Отчего-то она думала, что Чонгук обязательно придёт к ней, обязательно спросит, как у неё дела, ещё раз скажет ей о том, что она не должна покидать особняк во время его отсутствия в городе, и наверняка добавит в конце какую-нибудь гадость, из-за которой она расстроится и не сможет нормально спать все последующие дни. Зато она сможет спросить у него, где он оставался две ночи подряд и в порядке ли он.  Тэхи и Джису быстро поладили. Они нашли общий язык, обменялись телефонами и впервые в жизни говорили обо всём на свете, не задумываясь о том, что надо подбирать слова, контролировать свои мысли и искать подвох в приятных комментариях собеседника. Они ни капельки не были друг на друга похожи, но обстоятельства, в которых им приходилось существовать, имели неоспоримое сходство. Ким Тэхи и Чон Джису на сто процентов зависели от мужских решений. На этой почве они и сошлись, болтая без умолку то об одном, то о другом. Для Тэхи время летело со скоростью света за приятными беседами с Чон Джису. Младшая рассказывала Тэхи про свою карьеру топ-модели, построенную из-за её мимолётной прихоти оказаться на обложке глянца, про модельное агентство, щедро проспонсированное Чон Хосоком, про свой короткий путь к успеху, проложенный для неё многочисленными связями брата и его неприлично большим состоянием. Джису говорила про школу, про друзей, которых у неё никогда не было, про её проказы и дурацкие решения. Тэхи внимательно её слушала, в ответ описывала Чон во всех красках свою учёбу в университете, вслух рассуждала о том, почему Джису стоит задуматься об образовании и настаивала на том, что все её «дурацкие» решения – не дурацкие вовсе.  Их разговоры не были глубоки и откровенны, но обеим они были нужны больше воздуха. Лёгкость и простота, банальное общение – то, чего им не хватало. Тэхи чувствовала, что Джису её понимает и по-детски ею восхищается. Она всю жизнь думала, что не разговорчива от рождения, что характер у неё такой – застенчивый и скрытный. На самом же деле, просто никогда не было человека, который её слушал. И она говорила и говорила о самых простых вещах на свете. О том, что любит есть на завтрак, какой косметикой пользуется и почему ненавидит социальные сети.  А Чонгук всё не приходил и не приходил. И она оглядывалась по сторонам каждые пятнадцать минут, словно предвкушая момент, когда он ворвётся в их комфортное пространство, нарушив короткую идиллию.  — Я не ела с самого утра, давай сделаем сэндвичи? — предложила Джису, в следующую же секунду переманивая Ким из гостиной на кухню.  — Я не особо голодна. — оправдывалась Тэхи, когда Чон уговаривала её попробовать приготовленный на скорую руку перекус. — Честно говоря, я отравилась пару дней назад, меня до сих пор подташнивает. — отмахивалась малышка Ким. — Ну правда, Джису. Мне стало дурно. Я лучше подышу свежим воздухом.  И пока Джису жевала свой скромный обед, параллельно выискивая романтическую комедию на огромном телевизоре для вечернего просмотра кино, Тэхи выскользнула с террасы на задний двор. От вида еды её снова начало мутить, и она жадно глотала морозный воздух, дабы унять очередной прилив тошноты.  На заднем дворе особняка стало поспокойнее. Небольшая группа людей в спецназовской форме толпилась около установленного стенда с огромной картой какой-то местности. Они что-то активно обсуждали, всё время тыкая в карту, и постоянно произносили имя Чонгука. Но самого Чонгука среди них видно не было. И тогда Тэхи в тысячный раз пожалела о том, что в ту ночь приказала ему не попадаться ей на глазах. С каких пор он вообще начал слушаться её? Головокружение и негодование, граничащие, как и всегда, с лёгким отчаянием, а ещё тошнота и тревога подтолкнули Тэхи, и она сделала шаг в сторону пристроя, откуда выходили мужчины в бронежилетах. Наверное, Чонгук всё это время был именно там. Наверное, он был сильно занят. Наверное, он и сам не хотел её видеть после всех тех грубостей, которые она ему наговорила. В следующую же секунду сомнения сковали её тело по рукам и ногам. Тэхи остановилась, как вкопанная, на краю крыльца и еле сглотнула огромный ком в горле. Постоянные переживания провоцировали спазмы в желудке. А от мыслей о Чонгуке Тэхи напрягалась больше всего. В одно мгновение её затрясло. Кожа побледнела, в груди снова начало неприятно тянуть. Готовая уже вернуться в дом, она бросила последний взгляд в сторону пристроя и сразу же напоролась на до боли знакомый мужской силуэт, выходящий из заветных дверей самым последним. Вероятно, подготовка была окончена, и он направлялся к тому самому стенду для дачи финальных указаний. В руках у него была огромная чёрная сумка, по форме которой можно было догадаться, что лежало в ней оружие. На плечах висел толстый жилет, накинутый поверх такой же формы, как и у остальных. Из-за спины торчало дуло снайперской винтовки, на груди прицеплена рация, а на ногах тяжёлые высокие берцы. Ким Тэхи его таким никогда не видела. А увидев, поняла, в какой именно реальности живёт Чон Чонгук.  Его мир – вечная война за власть, за деньги, за право быть лидером на рынке. Этой борьбе нет конца и никогда его не будет. Если не хочешь доедать объедки за другими – борись. Если хочешь зарабатывать действительно большие деньги – борись. Если хочешь беспрекословного подчинения в любых вопросах – борись. Стань не просто первым, стань единственным. Уничтожь всех конкурентов, задуши любого зарящегося на твой бизнес, перекрой кислород всем, кто посмеет возразить. Стань монополией, стань законом, стань неприкосновенным.  Именно это Чонгук и сделал. Но и этого ему было мало. Он шёл дальше. Он двигался на Европу. Он шёл по душу Кан Намджуна, осмелившегося выступить против него. Напасть на Чонгука в его же доме, тыкнув его лицом в грязь и чётко указав ему своё место – не тот случай, на который можно закрыть глаза.  И Тэхи это всё понимала. А потому отчаянно желала его увидеть.  Чонгук заметил её не сразу, лишь спустя пару шагов в сторону стенда. Он стал озираться по сторонам, будто чувствуя на себе чей-то взгляд. А когда заприметил вдалеке Ким Тэхи, в то же мгновение замер, как каменное изваяние. И стоял так с полминуты. Ни шагу вперёд, ни шагу назад. Пытался рассмотреть её затуманенный взгляд. Скользил по бледной коже, замечая отчего-то болезненный вид. Видимо, лучше ей так и не стало. Зря он её послушал и не вызвал доктора.  Тэхи вдруг пошатнулась, схватилась за воротник своей кофты, приложилась ладонью сначала к шее, потом к губам, потом схватилась за перила. Перед глазами всё поплыло. И она, обожжённая его ледяным взглядом и почти напуганная, засеменила обратно в дом, отчаянно сдерживая рвотные позывы.  Чонгук бы сорвался за ней. Только шагу сделать не успел, как крепкая хватка окольцевала его предплечье, грубо потянув назад. Хосок протянул длинное дуло винтовки, перекрывая ею путь, и этим жестом дал понять старшему, что не позволит ему сдвинуться с места.  — Ей плохо. — постаравшись оправдаться, Чонгук обратил взгляд на лицо друга, а тот лишь безмолвно закачал головой. Одними глазами Хо говорил, что Чонгуку не следует сейчас догонять её. Он не позволит. Пристрелит его, даже глазом не моргнув, как старого раненного волка, замедляющего ход стаи.  Так и не проронив ни слова, Хосок ободряюще похлопал Чона по плечу и вернулся к команде. Он знал, что Чонгук злится и обязательно когда-нибудь разобьёт ему лицо за этот жест. Но сейчас ему действительно не стоило отвлекаться. Особенно на Ким Тэхи. Чонгук и сам это понимал. А потому лишь злобно зарычал, обматерил весь белый свет и двинулся в сторону команды.  Тэхи было дурно весь вечер. У неё кружилась голова и сильно колотилось сердце. Лишь когда над особняком нависло тёмно-синее небо, а весь периметр дома осветила яркая подсветка, Тэхи поняла, что Чонгук не придёт к ней. Поняла, что Чонгук ушёл, не попрощавшись. Её стали одолевать навязчивые мысли о том, что те небрежно брошенные взгляды могли оказаться последними. Лёгкая паника и дрожь не унимались до самой глубокой ночи, и даже Джису не могла отвлечь её от мыслей о Чон Чонгуке.  — Что с тобой? — Чон не выдержала первая, когда заприметила, как бесцельно и пусто уставлены глаза Ким Тэхи в огромный экран телевизора. — Тебе не нравится фильм?  — Нет, что ты! Просто я задумалась… — Тэхи была слишком обеспокоена, и Джису это чувствовала.  — О Чонгуке? — неужели её было так просто раскусить… — Как ты догадалась… — с глупой улыбкой промямлила Тэхи. — Мне не по себе от того, что они собираются сделать. Хосок не говорил, когда они вернутся?  — Мы с братом редко разговариваем. Я в его дела не лезу. Конечно, я понимаю, что их с Чонгуком «деятельность» рискованна и опасна, но стараюсь об этом не задумываться. Так проще. Да и Хосок не любит распространяться.  — Это странно. Более разговорчивого человека, чем Чон Хосок, я не знаю. Вы с ним не ладите? — взгляд её новой приятельницы резко переменился, сделался беспристрастным, почти обиженным.  — Мы близки. Но мы не ладим. Всё сложно.  — Это как?  — Если тебе хоть раз доводилось проводить с Чон Хосоком больше часа, нетрудно догадаться, что всё, что он говорит и делает – лишь часть его восхитительного спектакля длиною в жизнь, и он в нём – главный актер, сценарист и режиссёр. Просто ему нравится играть, нравится, что все ведутся на его блистательный образ беззаботного чеболя. Чем сильнее Хосок трещит по швам, тем плотнее прижимает к лицу маску, тем напористее играет свою роль. Да только мне от его постановок ни холодно, ни горячо. И он это знает. А потому в моём присутствии не говорит ни слова. Что у него под маской? Ничего. Пустой, отрешенный взгляд и ядовитый оскал. Мне достаётся только это. Порой мне кажется, что он меня ненавидит, хотя время от времени говорит обратное.  — Это просто абсурдно, Джису! — воскликнула поражённая Тэхи. — Он же твой брат. Он не может тебя ненавидеть! — и тут она прикусила язык, замолчав на вдохе. Может. Ещё как может. Она на собственной шкуре знала, что это возможно. Потому что сидела она здесь не от большой любви Ким Тэхёна. И кровные узы – не больше, чем красивое словосочетание, в которое люди вкладывали самые разные благородные смыслы. — На самом деле, я сказала неправду. — грустно продолжила Тэхи, когда молчание затянулось. — У меня тоже был старший брат. И, кажется, он совсем меня не любил. Знаешь, как я оказалась рядом с Чонгуком? Посредствам предательства Ким Тэхёна. Может, он меня и не ненавидел, но совершенно точно ему было на меня наплевать.  — Но тебе не было наплевать на него. — точно подметила Джису.  — Верно. Он был для меня всем. Мне казалось, что я знала и понимала его лучше кого бы то ни было. Оказалось, что я не знала его вовсе. Наверное, он тоже любил разыгрывать спектакли и носить маски. Я этого уже не узнаю. Да и выяснять мне бы не хотелось. Я всегда смотрела на Тэхёна с восхищением, с необузданным желанием равняться на него, быть такой же стойкой и чуткой. И всё это оказалось обманом. Или моей иллюзией. Забавно, что именно Чонгук рассказал мне правду о моём брате. Может, я плохо разбираюсь в людях. Но то, что Хосок рядом с тобой не притворяется и не лицемерит – к лучшему. То, как он смотрит на тебя – само по себе признание в чувствах. Он переживает за тебя, он искренен. Он тебя любит.  — Да, он меня любит. — неоднозначно пробормотала Джису, на что Тэхи вопросительно вскинула брови.  — Эй, ты что-то мне недоговариваешь. — засмеялась Ким. Джису лишь прикусила губу и расплылась в неловкой улыбке.  — Не думаю, что тебе понравится то, что я могу тебе рассказать. А не хочешь пропустить по бокальчику красного полусладкого? — вынырнув из-под пледа, просияла Чон так, будто её посетила потрясающая идея.  Тэхи ещё громче засмеялась и поднялась с нагретого места следом за своей новой подругой. Джису ей нравилась. Своей взбалмошностью и непосредственностью. Она казалась простой и тёплой, немного капризной и привередливой, но открытой и совсем чуть-чуть сумасшедшей. Как и её старший братец.  — Джису, тебе же нет девятнадцати! — кричала Ким ей в спину.  — Да кто об этом узнает!? Если меня не подводит память, где-то здесь у Чонгука есть целая винная коллекция. Странный он человек. Он ведь даже не любит вино…. 

***

— И что было потом? Чонгук правда сломал тому парню оба запястья? — еле усиживая на стуле, допытывала Джису.  — Вообще-то… он их прострелил. Но суть, наверное, одна. — неловко улыбаясь, продолжала Тэхи свой рассказ. Она почти не пила, двух глотков ей было достаточно, чтобы понять, что желудок не примет алкоголя. Она вертела в руках бокал с алой жидкостью лишь из солидарности к Чон Джису. Последняя с неистовым любопытством выспрашивала у Ким о всех подробностях их с Чонгуком отношений. И Тэхи беззастенчиво рассказывала младшей Чон то, что она так хотела знать. Без прикрас. Конечно, многое оставалось не упомянутым, но не потому, что Ким относилась к Джису с недоверием. В их случае это было бы просто глупо. А потому, что детали некоторых разговор и событий она и сама хотела забыть. Следовательно, и вспоминать их не стоило.  — Я подозревала, что Чонгук больной подонок, но не думала, что он способен на такие вещи. — негодующая Чон размахивала руками. — Нет, ну серьёзно, как ты уживаешься с таким придурком?  — У меня нет выбора. — немного истерически.  — Онни, а ты когда-нибудь влюблялась? Вот прям по-настоящему, чтоб бабочки в животе были, и сердце заходилось… — в ответ Тэхи лишь закачала головой, с грустью вспоминая все разы, когда у неё заходилось сердце. Не из-за влюблённости. Из-за страха. — И ты совсем ничего не чувствуешь к Чонгуку?  Ответить Тэхи так и не смогла. Их девчачью беседу прервала телефонная трель, перепугавшая обеих девушек своей внезапностью. Ким потянулась к смартфону и в недоумении уставилась на экран.  — Почему он звонит мне в такое время? — пробормотала себе под нос.  — Кто там? Чонгук? — испытующе поглядывая на Тэхи.  — Нет. Это мой… друг. Сокджин. Помнишь, я упомянула его… — звонок резко прекратился, но через секунду телефон вновь задрожал в руках малышки Ким, вынуждая её переглядываться с Джису и одними глазами выспрашивать у неё совета о том, стоит ли ей вообще отвечать.  — Ответь! Узнай, чего он хочет.  Сделав пару вдохов и набравшись храбрости, Тэхи приняла вызов.  — Сокджин, привет! Куда ты пропал? У тебя всё хорошо? Почему игнорировал мои сообщения? И на парах ты не появлялся. Я за тебя беспокоилась. Мне жаль, что тот случай… — затараторила Ким.  — Тэхи, как хорошо, что ты ответила! — перебил. — Извини за поздний звонок, но это действительно срочно. У меня к тебе есть маленькая просьба. Не могли бы мы встретиться? Прямо сейчас. — Джин-а, — протянула Тэхи, анализируя только что услышанное. — боюсь, что это невозможно. Чонгук… Он меня не отпустит, думаю, ты понимаешь.  — Тэхи, мне очень надо с тобой увидеться. Прям… очень-очень! Нам надо поговорить.  — Это не может подождать? Через пару дней я вернусь в университет, и тогда мы… — Нет-нет! — воскликнул парень, снова перебив малышку Ким, и что-то в его голосе насторожило её. Его бархатный баритон дрожал, словно кто-то крепко держал парня за горло, не давая дышать. — Нам надо увидеться сегодня же, сейчас!  — При всём желании, я сейчас даже не в городе…  — Я пришлю за тобой водителя. Только скажи, куда ехать. Тэхи, прошу тебя, это вопрос жизни и смерти. Я всё объясню при встрече. Но поверь, это важно…  С полминуты она молчала, прикидывая в голове, насколько вообще возможно осуществить то, о чём её просит друг. Просьба, несомненно, была странной. Однако Сокджин был не таким человеком, который стал бы беспокоить её по пустякам. Более того, он и сам не раз самоотверженно протягивал Тэхи руку помощи. А теперь помощь нужна была ему, и отказывать совсем не хотелось. В голове Ким закрутились все предупреждения Хосока об охране и камерах видеонаблюдения, о том, что покидать дом запрещено, небезопасно и прочее, прочее, однако… — Я скину адрес смс. — заключила Тэхи, не имея ни малейшего понятия, как она выберется из этого особняка.  — Отлично! Жду тебя. Это не займёт много времени, обещаю. — Джин сбросил вызов. А Тэхи поняла, что Чонгук сбросит голову с её плеч, когда до него дойдёт информация о том, что она собирается сделать.  В том, что он об этом узнает, она даже не сомневалась.  — Ну, что там? — Джису вклинилась в улетевшие в недалёкое будущее мысли Тэхи. Девушка глубоко вдохнула, унимая дрожь, и подняла беспокойный, но полный решимости взгляд на подругу.  — Джису, мне нужна твоя помощь. 

***

Сердце Тэхи колотилось наперегонки с двигателем самолёта, когда она нырнула в подъехавшую машину, которую, как и обещал Джин, отправил за ней по указанному адресу. Она благодарила всех Богов, которых знала, за то, что ей удалось выскользнуть через боковые ворота и остаться незамеченной. Конечно, Джису, которая пустила в ход всё своё очарование, отвлекая внимание охранников, она благодарила больше. Вся эта затея с очередным побегом, который не являлся побегом вовсе, казалась верхом её глупости. Ещё глупее было надеяться на то, что Чонгук об этом не узнает. И всё же она надеялась.  Всё произошло слишком быстро. Вот она просит Джису о помощи. Вот Джису выдает ей хлипенький план по осуществлению этой небольшой вылазки. И вот тонированная иномарка уже уносит её далеко от особняка, безопасного островка, к кипящему жизнью и небезопасному городу. У Тэхи не было времени думать. А теперь, сидя на заднем сидении автомобиля, до Тэхи наконец-то начинало доходить, какую катастрофически большую ошибку она совершала. Хотя бы потому, что предостережения Чон Хосока были далеко небезосновательны. Беда могла настигнуть её откуда угодно. Более того, сейчас эта «маленькая» просьба Джина встретиться с ней казалась ей максимально нелогичной, странной и пугающей. С чего бы ему просить о встрече в такое время?  — Куда мы едем? — осторожно спросила Тэхи у водителя. Тот лишь безразлично глянул в зеркало заднего вида и беспристрастно проигнорировал вопрос девушки.  Паника взыграла в ней в ту же секунду, и она принялась судорожно искать свой телефон. Тэхи открыла мессенджер, на скорую руку написала Джису о том, чтобы та оставалась на связи и, в случае непредвиденных обстоятельств, незамедлительно поставила охрану в известность, а после зашла в диалог с Сокджином.  «Встретимся на заднем дворе университета» — увидела непрочитанное сообщение от друга и почему-то выдохнула.  Наверное, ему нужна была помощь с его глиняными деталями для обжига. Сокджин частенько задерживался в университете до поздней ночи. Рассудив, что и этот раз – не исключение, она прикрыла глаза и откинулась на спинку сидения, затаив дыхание. Внутренняя тревога не отпускала, разливаясь по телу мелкой дрожью. Оставалось только ждать прибытия в пункт назначения.  Через добрых сорок минут чёрная иномрка въехала на задний двор университета. К тому моменту Тэхи уже полностью извела себя мыслями о предстоящей встрече. В темноте, рассеиваемой лишь тусклым светом уличных фонарей, малышка Ким еле разглядела растрепанную макушку Джина, ожидающего её прибытия на мраморном крыльце учебного заведения. Внезапный восторг смешался с не покидающей разум тревогой, и тошнота, к которой Тэхи почти привыкла за последние несколько дней, подступила к корню языка. Быстрым шагом Сокджин двинулся ей навстречу, но Тэхи не стала дожидаться, пока парень учтиво откроет для неё дверь автомобиля. Она выскользнула из машины и засеменила в сторону друга.  — Сокджин-а, — дружелюбно протянула Ким, слегка приобнимая парня. — я рада тебя видеть. Что у тебя случилось?!  — Тэхи, — сдавленно просипел Джин, вцепляясь в её плечи и вынуждая обратить взгляд на его лицо. — зря ты приехала. — почти прошептал, бегая рассеянным взглядом по её фигуре.  — Что у тебя с лицом? — под глазом красовался синяк, а на скулах и лбу – беспорядочные царапины, разглядеть которые при свете белёсых фонарей было возможно лишь вблизи. Тэхи округлила глаза и потянулась к изувеченному лицу. Беспокойство охватило её с новой силой. Непонимание происходящего и тревога, медленно начинающая перерастать в настоящую панику, сковали по рукам и ногам.  — Мне жаль. — бесшумно разлепляя губы.  Сокджин бросил испуганный взгляд за спину девушки, резко отпрянул от неё и вскинул руки кверху.  — Я не понимаю… — Тэхи шагнула навстречу другу, но протянутая из-за её спины рука с огнестрелом, направленным прямо в лоб Кима, вынудила её замереть.  Всё-таки чутьё её не подвело, и тревога была небезосновательна. Как и предупреждения Хосока. До Тэхи вдруг дошло, что она ввязалась в очень… Очень неприятную ситуацию. И счастьем будет, если Чонгук сдерёт с неё три шкуры. По крайней мере, это будет означать, что он найдет её живой.  — Без резких движений, куколка. — раздался тяжёлый бас за спиной девушки. За секунду по обе стороны от Сокджина выросли громоздкие мужские фигуры, перехватившие парня за дрожащие предплечья. А направленный прямо в лоб парня пистолет растворился в воздухе и уткнулся Ким между лопаток. Дыхание перехватило, и Тэхи медленно опустила голову, уперевшись замершим взглядом в чёрный асфальт под ногами.  — Сокджин, что происходит… — прошептала Ким, когда свободная рука человека, прижавшего дуло к её спине, легла на хрупкое плечо, крепко сжимая.  — Вам нужна была Тэхи! Получайте! — зашипел Джин, стараясь освободиться от хватки двух бугаев. — Я привёл её к вам. Теперь отпустите меня и… — договорить ему не дали, одним ударом осушили мышцы и поставили парня на колени, вцепившись в его волосы.  — Потише, сопляк. Не скули. Даже она не скулит. — прозвучал низкий голос над её ухом.  Тэхи бросила короткий взгляд на друга прежде, чем на задний двор учебного заведения бесшумно подкатила тонированная иномарка, и её резко потащили в сторону подъехавшего автомобиля. Тэхи не могла винить Сокджина в происходящем, потому что, если бы не она, подобных проблем у него никогда бы не возникло. Кажется, из-за неё он ввязался в неприятности. И сама она влипла не меньше. Тэхи не понимала, кому и что от неё может быть нужно, но ясно было одно – эти ребята настроены совсем не дружелюбно, и помощи в этот раз ждать неоткуда. Чонгук за тысячи километров от города, и даже при всём его желании он не окажется рядом по мановению волшебной палочки. А он ведь говорил ей, предупреждал её…  Пока дуло огнестрельного оружия упиралось в её спину, она послушно шагала к машине, чувствуя себя безвольной куклой. Но как только бугай за её спиной отступил, чтобы открыть дверцу дорогого авто, Тэхи дёрнулась, сорвалась на бег и уже через секунду оказалась пойманной. Она брыкалась, размахивала руками, пиналась и скулила, но всё равно очутилась в кожаном салоне иномарки.  Дверца захлопнулась перед её носом, раздался щелчок блокировки замков, и она принялась истерически колотить по стеклу.  — Всё в порядке, мадмуазель Ким, вам не причинят вреда. — знакомая хрипотца прозвучала в радиусе пары метров от её уха. Тэхи вздрогнула, покрылась мурашками и ослабла, прекратив жалкие попытки выбить пуленепробиваемое стекло бронированного автомобиля.  Вытянувшись в гитарную струнку, она медленно – мучительно медленно – перевела взгляд на соседнее пассажирское сиденье. Настоящий ураган разразился в её голове, повергнув и без того затуманенное сознание в полноценный хаос. Сердце подпрыгнуло к желудку, Тэхи врезалась испуганными глазами в тёмный мужской силуэт и прикрыла алые губы ладошкой, чувствуя очередной приступ тошноты.  — Профессор… — почти бесшумно. В темноте сверкнули стёкла квадратных очков. Мужчина стянул их на кончик носа и поднял залитые тихой яростью зрачки на побледневшую девушку.  — Вы не рады меня видеть? — наигранная печаль отпечаталась на его лице кривой улыбкой. Драконьи глаза оголили клыки и вонзились в её освобожденные от воротника шёлковой блузки ключицы, натянувшие фарфоровую кожу. В процессе перепалки блуза растрепалась, а верхние пуговицы сорвались с петелек, слегка оголив тяжело вздымающуюся грудную клетку.  Тэхи проследила за плотоядным взглядом профессора и, не подавая виду, запахнула пальто. Она слишком отчётливо помнила их последнюю встречу и её последствия.  — Что вы здесь делаете? Вы должны быть во Франции. — шквал непринятия и тотального отрицания заполонил её мысли. Если профессор сейчас сидит здесь, напротив неё, то к кому направился Чонгук? Пазл в её голове не складывался, и Тэхи затаила дыхание, поимая, что не имеет права ошибиться в выборе своих слов.  Что с Чонгуком? В порядке ли он? Жив ли он? Как много профессор Кане знает о его планах? Насколько он владеет ситуацией? Все эти вопросы роились в голове, и с каждой секундой их становилось всё больше и больше.  — Вы знаете, с вами так тяжело связаться, мадмуазель Ким. Или будет лучше сказать госпожа Ким? Ах, эти уважительные обращения, эти тонкости перевода…  — Что вам нужно от меня? — мертвенное спокойствие профессора раздражало. Тэхи беззвучно билась в истерике, пока он непринуждённо поправлял манжеты своей рубашки, шурша дорогим костюмом.  — К чему такая грубость? — негодующе. — Я лишь хотел повидаться со своей самой выдающейся ученицей. Кажется, долгое пребывание в этой стране привило вам дурные привычки, вы утратили свою тактичность. Какая жалость, ах, мне так жаль, что ваш брат не позволил вам остаться во Франции…  — Прекратите! — перебила Ким. — Вы притащили меня сюда обманом и силой. Играйте в свои гангстерские игры с Чонгуком, а меня оставьте в покое!  — В самом деле, мадмуазель Ким, вы читаете мои мысли. Именно о господине Чоне я и хотел с вами поговорить. Этот сорванец на вас плохо влияет. Как он, кстати, поживает? Ему понравился мой рождественский подарок? — намекая на террористическую атаку в казино.  — Я понятия не имею, как поживает Чонгук и о каком подарке вы говорите. Отпустите меня! — Тэхи принялась судорожно дёргать дверную ручку автомобиля, но в следующее мгновение Кане приоткрыл чёрное машинное окно и подозвал к себе одного из парней, удерживающих Ким Сокджина на месте. Он шепнул ему что-то неразборчивое на ухо и перевёл удовлетворённый взгляд на Тэхи.  — Мадмуазель Ким, по всей видимости, мы друг друга не поняли. Вы и ваш дружок меня совсем не интересуете. Но информация о господине Чоне, которой вы владеете, была бы очень мне полезна. И, если вы не хотите, чтобы ваш ami пострадал, вам следует проявить ко мне больше уважения.  Тэхи нервно перебегала глазами с лица профессора на спину движущегося в сторону Сокджина бугая. Она понимала, что должно произойти в следующее мгновение, но рта раскрыть не могла. Пока она металась в сомнениях и догадках о том, как лучше поступить, Ким Сокджин уже валялся на холодном асфальте в луже собственной крови. Беспорядочные удары не прекращались, и она отчетливо слышала, как он, захлёбываясь, хрипит от боли.  — Прекратите… — проскулила Ким. — Чего вы добиваетесь? Я не могу вам помочь. Сокджин ни в чём не виноват!  — Когда в последний раз вы виделись с господином Чоном?  — Несколько дней назад. — на выдохе, истерически. Только бы он приказал им отпустить Джина. — Скажите им прекратить, они убьют его! — вцепившись в предплечье профессора, молила Тэхи. В уголках её глаз собрались солёные капли, готовые вот-вот сорваться по щекам вниз.  Шантажировать Тэхи целостью и сохранностью другого человека было самым эффективным способом выудить из неё необходимую информацию. И Кан Намджун это отлично понимал.  — О чём вы с ним разговаривали?  — Я… не помню, не помню! — Тэхи, не переставая, ёрзала на кожаном сидении, метала наполненный ужасом взгляд по безразличному лицу профессора. Ни капли жалости. Психопат. Как она могла этого не замечать раньше?  — Вам следует вспомнить, иначе, увы, от вашего друга ничего не останется.  — Я вспомню. Я всё расскажу, только отпустите его. Прошу, профессор…  После нескольких секунд раздумий Намиэль вновь опустил стекло, махнул своим ребятам рукой. Одним жестом приказал им остановиться. И Тэхи с облегчением вздохнула, когда громила, превративший красивое лицо Кима в кровавую кашу, наконец-то слез с него.  — Так о чём был ваш разговор, мадмуазель Ким? — может, она и отстояла безопасность для Сокджина, но сама она сейчас висела на волоске. Ким Тэхи оказалась в эпицентре конфликта между Чонгуком и Намиэлем и сейчас особенно сильно мечтала о том, чтобы отмотать время назад и никогда не иметь никаких знакомств ни с первым, ни со вторым. И всё-таки каждое слово, озвученное профессору, могло оказаться для Чонгука фатальным. — И не думайте мне лгать, Тэхи, я чую смрад лжи за километры. — словно читая её мысли, озвучил профессор.  — Он был пьян, почти ничего не соображал.  — Ох, пьяные люди говорят только чистую правду.  — Он… — замялась, — он, кажется, хотел признаться мне в чувствах.  — И что вы ему ответили? — разразившись громким смехом, почти пропел профессор. Этот факт был ему на руку.  — Это действительно так важно?  — Стало быть, вы ему отказали. — смеясь ещё громче. — Бедный господин Чон, такой грозный и могущественный, положил к своим ногам весь материк, но обращаться с женщинами так и не научился. Вы меня сильно развеселили, мадмуазель.  — Если это всё, что вы желали узнать, отпустите меня сейчас же. — Тэхи покосилась на то место, где Сокджин, валяясь в грязи, устало прикрывался от бесконечных пинков и ударов, но след его простыл.  — Я его отпустил. — переменившись в настроении, холодно проговорил профессор. — Видите, мадмуазель Ким, я отвечаю за свои слова. Теперь ответьте и вы мне, где сейчас находится Чон Чонгук?  — Я не знаю. Клянусь, не знаю.  — Не лгите мне, я же просил. — устало.  — Чонгук меня не посвящает в свои планы!  — А я считаю, что вы знаете много больше остальных.  Тэхи замолчала, обдумывая ответ на вопрос профессора. Она кусала губы и теребила пуговицу на своём пальто, не смея поднять глаз на мужчину. Он был слишком проницательным, и оголять перед ним свою душу, смотря прямо в глаза, было настоящим самоубийством.  — Говори уже, мелкая дрянь! — резко вцепившись в ворот её шерстяного пальто, прошипел Намиэль. — У меня нет времени. Моё терпение не бесконечно. Не испытывай его на прочность. — Тэхи вжалась в спинку сидения и крупно задрожала. Руки профессора поползли по напряжённым плечам, нырнули под пальто и, скользнув по оголенной грудине, окольцевали тонкую шею. — Ты всё знаешь. И ты мне расскажешь. Иначе какого исхода ты ожидаешь? Может, мне стоит закончить начатое? — притянув слабо сопротивляющееся тело к себе и грубо сдёрнув с узких плеч пальто. — Мадмуазель Ким, вы так красивы, что мне непременно стоит над вами надругаться. — впиваясь длинными пальцами в аккуратные скулы и вынуждая девушку вытянуть пухлые губки уточкой. — Стоит?  Бессилие. Вот оно, это чувство, когда не можешь противостоять человеку, превосходящему тебя по силе в три, а то и четыре раза. Когда не можешь сделать ничего, чтобы прекратить эти адские муки, это унижение. Она снова безвольная кукла, которую каждый хочет заполучить в свою коллекцию. Это тело, это прекрасное тело – её клетка, её наказание. И эта обворожительная красота… Тэхи мечтала о том, чтобы быть обычной, неприметной, неброской. Будь она чуть неказистее, подобных ситуаций, наверное, никогда бы с ней не происходило.  — Отвечай, где ублюдок? Где он прячется? — напускная вежливость растворилась в сухом машинном воздухе, Намиэль был в бешенстве. Он тряс её за плечи, оставлял отметины на скулах. А когда скользнул рукой по поясу её брюк, тормоша его и стараясь пробраться под плотную ткань, Тэхи глухо застонала от боли.  — Не прикасайтесь ко мне. — защитные механизмы наконец-то заработали. Она принялась отбиваться от нежеланных касаний, извиваясь и дёргаясь на месте, суча ногами.  В ответ на сопротивление Намиэля охватил необузданный гнев. Вцепившись в растрепавшиеся локоны, с ещё большим напором он стал пробираться свободной рукой под одежду, разрывая мешающую ткань.  — Ф… Франция. Во Франции. — выдавила из последних сил Тэхи, когда грубые мужские руки добрались до лямки её бюстгальтера, срывая его с дрожащего плеча. — Он сейчас там.  Сквозь пелену слёз Тэхи ничего не видела. Но ледяные пальцы, оставляющие россыпи синяков на молочной коже, ослабли. А после и вовсе исчезли. Большего Намиэлю знать не нужно было. Этой информации было вполне достаточно, чтобы погрузить его в короткие раздумья. Он отпрянул и уставился в окно, сощурив глаза.  — Это в корни меняет дело. С этого и нужно было начинать, мадмуазель Ким. — заключил профессор, принимаясь заботливо разглаживать спутавшиеся пряди волос и подтягивать лоскуты изодранной блузки обратно на её плечи. — Вы знаете, я совсем не похож на господина Чона, я не люблю брать женщин силой. Секс – это тоже своего рода искусство. Ах, вы же знаете, я испорченный романтик. — вцепляясь в опущенный подбородок и слегка приподнимая его. — Вы должны меня извинить, я слегка перестарался. — осматривая ещё не налившиеся синеватые отметина на белоснежной шее. — Но вы меня вынудили. Правда, вынудили. Значит, он во Франции. Это замечательно. Мадмуазель, вы оказали мне огромную услугу. Теперь вы можете быть свободны. Мой водитель отвезёт вас обратно в уютное гнёздышко Чона. Но, мадмуазель Ким, предупреждаю вас лишь единожды, этот разговор должен остаться между нами. Иначе, не сомневайтесь, голова вашего друга полетит с плеч в ту же секунду, как вы раскроете свой прелестный ротик. Теперь я знаю об этом молодом человеке буквально всё, хоть и никогда не желал этого. Кажется, ваш смазливый дружок оказался вам дороже господина Чона. Не смею вас за это упрекать. Чон Чонгук и правда не самая приятная личность. Поверьте, мне не составит труда найти и вас. Я к вам благосклонен, отпускаю вас сейчас, но при одном условии. Надеюсь, что мы продолжим наше тёплое общение, оно для меня очень ценно. И вы обязательно расскажете мне, если господин Чон Чонгук вновь надумает наведаться ко мне в гости. Если, конечно, доживёт до этого момента. Это, скажем так, услуга за услугу. Ваша жизнь в обмен на информацию о Чоне. Надеюсь, мы друг друга поняли?  Тэхи наконец-то подняла затравленный взгляд на профессора. Ужаснулась тому, насколько идеальны были фальшь в его голосе и спокойствие в его взгляде. Люди не должны уметь так притворяться. Он вскинул брови и слегка наклонился вперёд, ожидая её ответа. Тэхи коротко кивнула и снова уставила измученные глаза на свои дрожащие ладони. Раздался щелчок, и один из приспешников профессора тут же открыл дверцу автомобиля, галантно предлагая Тэхи свою руку. Руку, которая ещё полчаса назад прижимала дуло огнестрела к её лопаткам.  — А теперь идите. Вы неважно выглядите. Вам стоит отдохнуть. Желаю вам доброй ночи, мадмуазель Ким. 

***

Машина подкатила к главным воротам особняка с первыми рассветными лучами. Всю дорогу Тэхи мучалась в беспокойных мыслях. Она до того себя извела, что под конец пути рыдала в голос. Тэхи била себя по груди, надеясь унять трепещущее сердце, вплетала пальцы в растрепанные волосы, больно оттягивая их во все стороны, и лихорадочно перебирала в голове каждую услышанную от профессора фразу.  Что она сделала? Что она только что сделала? Она собственноручно толкнула Чона в могилу. Ослушавшись его, она подвергла его огромной опасности. Наверное, ей стоило радоваться тому, что, сама того не желая, она поставила ему подножку. Подставила. Предала. Чонгук не был тем, кто заслуживал её слепой верности. Но и предательства он не заслуживал тоже.  У Тэхи кружилась голова. Внутреннюю дрожь никак не удавалось унять. Если бы только Чонгук был рядом, ей было бы в сотни раз спокойнее. Тэхи звонила ему десятки… Нет, сотни раз она набирала его номер. Но ответа так и не получила. Либо ему было не до неё, либо вообще уже ни до кого и никогда ему не будет дела.  Выбравшись из автомобиля, она запахнула пальто и, покачиваясь из стороны в сторону, двинулась к главным воротам. Она даже не успела позвонить в звонок. Ей навстречу вылетел один охранников, заметивших знакомую фигуру по камерам видеонаблюдения.  — Госпожа Ким, что вы здесь делаете? Как вы оказались… — Тэхи не слушала.  Смотря на острые носки своих ботинок пустыми, замученными глазами, она еле переставляла ноги. Оказавшись внутри, сделала несколько шагов и замерла. От напряжения, в котором она провела последние несколько часов, желудок свело. Казалось, будто все органы внутри неё воспалились, разбухли и перемешались в кашу. Заприметив вблизи мусорный бак, она быстро подступила к нему и согнулась пополам, ощущая наконец долгожданное облегчение. А когда тошнота прекратилась, она выпрямилась, развернулась и смерила собравшуюся кучку бесполезных телохранителей безразличным взглядом. Бугаи ошарашено рассматривали её помятый внешний вид. Разодранная блузка и перекрученные на талии брюки, взъерошенные волосы и размазанная по щекам тушь вызывали в их головах слишком много вопросов, озвучить которые никому не хватало смелости.  — Вы ничего не расскажете господину Чону. — строго проговорила Тэхи. — Я сделаю это сама. Вам понятно? 

***

Две недели. С момента их отъезда во Францию прошло ровно две недели. Две недели беспокойства, ночных кошмаров, незаканчивающихся слёз. Две недели терзаний, самокопания, неконтролируемых приступов паники. Всё это время Тэхи ежесекундно теряла частички здравого смысла, корила себя за все грехи планеты и раз за разом набирала вызубренный номер.  Ни одной весточки, ни одного сообщения, ни одного звонка с того конца. Сплошная неизвестность. И иссекающая надежда на то, что с ним всё в порядке.  На все вопросы Джису о том, что с ней случилось той ночью, Тэхи со слезами на глазах отвечала, что не может ей рассказать. Точно умалишённая, Ким всё время повторяла «они в опасности, в опасности…» и просила Джису снова и снова набирать номер брата. Охрана и прислуга, работающие в особняке, разводили руками на расспросы о том, выходил ли хотя бы один из Чонов с ними на связь. Ни одной живой душе во всей Корее не было известно, где они находятся и что с ними происходит.  Джису успокаивала подругу, говорила, что Хосок постоянно так пропадает, и в этом нет ничего удивительного и страшного. Она уговаривала Тэхи хотя бы иногда есть, побольше проводить время на свежем воздухе и нормально спать, не изводя себя до поздней ночи. И Тэхи была ей благодарна за оказанную поддержку и заботу, этого хватало на какое-то время. Но по ночам её подушка всё равно намокала от слёз.   Даже в самом страшном кошмаре она не могла представить, что когда-нибудь будет мечтать о том, чтобы получить от Чон Чонгука сообщение. Букву. Пусть отправит ей хотя бы одну букву. Она мечтала о грёбаной букве. И эта его небрежно брошенная при последнем разговоре фраза… «Могу не вернуться».  — Вернись. Пожалуйста, вернись. Прошу тебя, возвращайся. — в бреду повторяла Тэхи.  И вот, спустя четырнадцать дней, в пасмурное утро воскресенья один из телохранителей, Шин Хесо, водитель Тэхи, сообщил девушкам, что от господина Чон Хосока поступил приказ.  — Джису забрать домой, Тэхи отвезти в пентхаус. — процитировал водитель слово в слово. — Больше ничего.  — Хосок в порядке? Что с Чонгуком? Они вернулись? — вопросы Тэхи оставались без ответа.  Малышке Ким начинало казаться, будто все вокруг сговорились и нарочно игнорировали её. И всё же, оказавшись в пентхаусе, ей отчего-то стало спокойнее. Если Хосок подал знак, значит, с ним всё хорошо. Но хорошо ли всё с Чонгуком? И если Хо приказал забрать их обратно в город, значило ли это, что они вернулись? Переступив порог пентхауса, Тэхи на скорую руку отписалась Джису о том, что уже пообедала, и, недолго думая, упала на огромную кровать в их спальне. Обедать не хотелось. Хотелось забыться.  — Я дома. — прошептала, почти не разлепляя губ.  Она вдруг перекатилась на ту сторону кровати, с который обычно спал Чонгук, и уставилась на светильник. На нём больше не висел подаренный ею ловец снов. Неужели он избавился от него? Выбросил? Всё-таки он ему не понравился…  Малышка Ким уткнулась носом в подушку, пропитанную запахом его цитрусового одеколона, и, вдыхая знакомый аромат, устало прикрыла глаза. После отравления Тэхи не переносила резкие запахи, но этот ей почему-то нравился. Она делала глубокие вдохи, и ей казалось, будто он сейчас рядом. От этого становилось так спокойно, почти тепло. Несколько минут, и связь с миром оборвалась. Впервые за долгое время Ким засопела в безмятежном сне.  Звук прибывшего на этаж лифта, чьи-то резкие шаги, невнятное шуршание. Тэхи распахнула глаза, прислушиваясь. В темноте нащупала включатель, сощурилась, потирая глаза, и быстро нырнула в тапочки. Она влетела в огромную залу, спросонья нелепо озираясь по сторонам, и сразу засеменила в сторону его кабинета.  — Мини… — голос за спиной.  Сердце замерло, отказываясь работать. Дыхание перехватило. Руки упали по швам. Кажется, она уже не надеялась услышать этот голос. Она готовилась к худшему. Потому что «худшее» любило с ней случаться.  — Даже не посмотришь на меня?   Тэхи наконец-то отмирает, оборачивается, желая ответить. Но слова предательски застревают в глотке, душа, и получается только тихо прохрипеть.  Он здесь. Или это сон? Она щипает себя за локоть, снова протирает глаза. Нет, не сон. Стоит в нескольких шагах от неё. Волосы растрёпанны, костюм весь изодран, алым окрашен, на плече всё та же чёрная сумка, костяшки сбиты в кровь, губа рассечена, припухла, на лбу ссадины. Стоит, к груди прижимает огромный букет нежных белых пионов. Больной психопат. Он улыбается почему-то. Тэхи ведь любит именно эти цветы. Именно этого цвета.  Она подступает поближе, голову поднимает, прямо в усталые глаза заглядывает. Машинально перенимает протянутый ей букет, укладывая его на рядом стоящую консоль.  — Идиот. — шипит тихо. — Ты придурок. — толкая Чона в грудь. — Слышишь, Чонгук, ты придурок. — вцепляется в напряжённые плечи, еле трясёт, а потом хватается за ворот, тормоша его во все стороны. Глаза начинает щипать. — Самый настоящий придурок. — и больше говорить не получается.  Чонгук тянет к ней руки, а Тэхи мотает головой, толкается, пинается, отбивается. Плачет. И наконец-то сдаётся, прижимаясь к его груди.  — Два слова, Чонгук. — вжимаясь так сильно, насколько это возможно, окольцовывая ледяную шею. — Я жив. И всё. Это же так просто. Два слова. — зарываясь носом в ключицы и заливая их горячими слезами.  — Я не мог, Мини. Правда, не мог.  — Что случилось? Ты обещал пару дней. Пропал на две недели. Никто, совершенно никто не знал, где вы, в порядке ли вы, живы ли вы? Я… места не находила. Я думала, что ты… Что тебя… — Мне казалось, тебя радовало моё отсутствие. Я думал, ты молилась о том, чтобы я не возвращался. Ты же сама этого хотела.  — Ты ушёл, не попрощавшись. И я…  — Переживала за меня? — тон его голоса вдруг сделался холодным, он слегка отстранился. В памяти всплыли обрывки их последнего разговора, и Чонгук тяжело сглотнул, закачав головой. — Ты меня ждала. Я не мог не вернуться.  Он плотно сжал челюсти, желваки на его лице заиграли, и Тэхи отпрянула, вновь заглядывая в глаза.  — Ты расскажешь, что произошло? — с надеждой. На что она надеялась? На то, что не она стала причиной его долгого отсутствия, рассечённого лба и сбитых костяшек.  — Поставь цветы в вазу. — отступая. Руки разжались, выпуская хрупкие плечи. — Я схожу в душ. — двигаясь в сторону собственной спальни.  Никогда ещё Чонгуку не было так приятно возвращаться домой. И никогда его спальня не казалась ему такой уютной, как сейчас. Он вошёл, заметил разворошённую с его стороны постель, снова почему-то заулыбался и наконец-то проследовал в ванную, мечтая смыть с себя события последних двух недель.  Тэхи, как и сказал Чон, опустила цветы в огромную вазу, перетащила её в спальню и поставила на самое видное место. Она натянула лёгкую сорочку, закуталась в шёлковый халат и снова улеглась на кровать. Отдавать Чонгуку его спальное место не хотелось. Тэхи перехватила его подушку, прижала её к животу и уткнулась в неё носом, принюхиваясь.  — Что ты делаешь? — следуя из ванной в гардеробную, Чонгук краем глаза заметил, что его территорию нагло отвоевали. — Это моя сторона. — приглушая свет и двигаясь к кровати.  — Мне она нравится.  — А мне нравишься ты. — нависая над девушкой.  Несколько капель с ещё влажных волос упали Тэхи на нос, и она, приоткрыв рот, замерла. Тогда Чонгук ещё больше сократил расстояние, наблюдая, как быстро стали заливаться краской её щёки и задёргался кончик носа.  — Забирай. — стыдливо пробормотала, пихая подушку прямо в руки Чона и перекатываясь на свою половину кровати.  — Да ладно тебе, Мини. — падая на шёлковые простыни и притягивая уползающую Тэхи обратно к себе. — Можешь спать на этой стороне. Вместе со мной.  — Хорошо. — Тэхи закивала головой и, не замечая удивления на лице Чона, подползла поближе. — Но ты мне всё расскажешь. Ладно? — устраиваясь поудобнее на его плече и зарываясь носом в забитую чернилами ключицу. Запах его кожи сделался ещё более выразительным, и Тэхи, прикусив губу, глубоко вдохнула.  — Что ты хочешь знать?  — Почему так долго? Тебя не было так долго…  — Потому что нас ждали. Сюрприза не получилось. Не знаю откуда, но ублюдку были известны наши планы. Он был в курсе, что я иду за своим украденным товаром. И по его душу. Кто-то доложил ему о нашем приезде. — сердце Тэхи застучало сильнее, кожу обдало кипятком, и она заёрзала, утирая с шеи ледяную влагу. — Вокруг меня всё время бегают крысы, и я не имею ни малейшего понятия о том, сколько их, какого они размера и, самое главное, как им удаётся скрываться от меня. Знаешь ведь, я ненавижу крыс. И я изловлю их всех. Рано или поздно одна из них высунет голову из своей норки, и тогда я сверну ей шею.  — Чонгук… — тяжело сглотнув. Мысли спутались. Крыса, которую он ищет, сейчас лежит на его плече.  — Но не переживай, Мини. Я говорю о крысах. Мыши – совсем другое дело. — улыбаясь. — Некоторые из них настолько симпатичны, что я даже решил завести себе одну. — Когда он узнает правду, он сожрёт её с потрохами. Чонгук не прощает предателей. Он ломает им кости, перекрывает кислород и, в лучшем случае, убивает быстро. Не мучает.  — Что было дальше? — унять дрожь вышло с трудом. — Если тебе интересно… — протянул Чон. — У нас была «мягкая» посадка в Ницце. Нам устроили западню. Конечно, после этого мы не могли не навестить Нама. Мы пришли за ним, только никого не было дома. — Чону было невдомёк, что незадолго до этого Намиэль преспокойно сидел на заднем сидении бронированного Кадиллака и выпытывал информацию из перепуганной девушки. — А когда добрались до его складов и производства, я был готов проклинать весь мир. Там было пусто. Мы разгромили парочку ангаров, но всё это не сильно повлияет на ход его дел. И всё же я не мог уйти оттуда с пустыми руками. Я нашёл свой утерянный товар, гружённый на военные французские корабли. Товар нашёл. Но команду потерял. Мы рассчитывали на внезапное появление. Рубить головы мы не планировали. Головы Нама было бы достаточно, чтобы быстро переменить ход игры и перенять все дела в свои руки. Но ублюдок где-то затаился, он знал всё наперёд. Нас было слишком мало, чтобы разворачивать военную операцию. И всё же мы рискнули.  — Что это значит?  — Это значит, что домой с Хосоком мы вернулись вдвоём. — Чонгук глянул на побледневшую Тэхи и замолчал. — Но это не важно, мышонок. Теперь я знаю о нём достаточно, чтобы поставить его на колени. И тебе не стоит волноваться…  — Чонгук, — перебила Ким, выскальзывая из его рук. — может, оставишь всё это. — бегая глазами по невозмутимому лицу. — Зачем тебе этот профессор? Всё ведь и так хорошо. Объявите перемирие, никто больше не пострадает. Эта борьба… ни за что. Она слишком опасна. Франция так далеко! Всё это плохо кончится, я чувствую. Чонгук, прошу, остановись. Ты вернул свой товар, разве этого недостаточно? — Тэхи говорила, как заведённая, а взгляд Чона с каждым произнесённым словом становился всё более не проницательным, пока не превратился в оскал. — Чонгук, ты не слушаешь меня! — Тэхи мягко обхватила ладонями его острые скулы, призывая смотреть ей в глаза. В глотке встал ком, нижняя губа выпятилась вперёд, нутро задрожало. — Чонгук, на тебе живого места нет. — указывая взглядом на налившиеся гематомы на его торсе и осторожно касаясь большим пальцем порванной губы.  — Это пустяки, Тэхи.  — Нет, не пустяки. Ты заигрываешь со смертью. Ты всегда так делаешь. И это можно было оправдать, когда дело касалось твоей безопасности или денег. Но теперь… Франция – просто прихоть, которая может стоить жизни. Пускай и не твоей.  — Тебе не стоит об этом думать. Это не твоя забота.  — Я боюсь, Чонгук. — слишком откровенно, слишком горячо и живо.  — Тэхи… — Чонгук обессилено прикрыл глаза, а потом притянул малышку Ким к себе, на этот раз ловко усаживая её на свои бёдра.  Он поднял взгляд на её кукольное лицо и замер, дыхание перехватило. Слабо заулыбался и медленно закачал головой.  — Я зря говорю всё это, да? — разочарованно. — И ты всё равно меня не послушаешь? Конечно же ты пойдёшь до конца. — смирилась. Она знала Чонгука слишком хорошо. Он не отступит.  — Всё будет хорошо. Пока ты рядом, все пули летят мимо.  Чонгук подтягивается повыше, усаживается поудобнее и, задержав на мгновение взгляд на дрожащих зрачках, растворяется в объятиях. Нежные касания пускают ток по коже. Чонгук зарывается носом в шёлковые локоны и оставляет короткий поцелуй на пульсирующей венке на шее.  — Я обязательно должен оказаться на волоске от смерти, чтобы ты позволила обнимать себя? — сжимая крепче. — Я соскучился. Я скучаю по тебе каждую секунду, когда ты не рядом.  Тэхи окольцевала шею, провела по загривку и пустила пальцы в ещё влажные после душа волосы. Знакомый запах вновь окутал её, и она прикрыла глаза, наслаждаясь.  — Последний вопрос. — не распахивая век. — Почему не сказал, что тебе не понравился мой Рождественский подарок. Ты его выбросил?  Чонгук вдруг отпрянул и посмотрел на Тэхи, как на умалишённую.  — Знаешь, если бы ты не запретил мне пользоваться моими счетами, я бы тоже смогла подарить тебе огромное здание. Или, может, яхту? Машину? Самолёт? — Чон вдруг засмеялся и откинулся на спинку кровати, не переставая улыбаться. — Да, у тебя всё это есть… Но, наверное, такому подарку ты бы обрадовался больше…  — Я его не выбрасывал. — Чон перевёл взгляд на небольшой ночник на прикроватной тумбе, выстраивая в голове цепочку её мыслей. Не найдя его на своём месте, она, вероятно, подумала, что Чон избавился от подарка. — Я взял его с собой. Кажется, он остался в нагрудном кармане моей формы. Я всё время носил его тут. — указывая на область сердца.  — Чонгук, не надо мне лгать. Это слишком романтично для такого человека, как ты. — Тэхи задрала нос и вскинула брови.  — Но я не лгу. — её неверие вызвало волну возмущения. — Он помогал мне уснуть. И напоминал о тебе. — в ответ раздался смешок, и тогда Чонгук заёрзал на месте, укладывая руки на её бока и слегка сжимая их. — Ты смеёшься надо мной?  — Прекрати. Тебе совсем это не идёт.  — Что не идёт?  — Быть милым.  — Тогда мне стоит поиздеваться над тобой? — растягивая губы в улыбке.  — О… — протяжно. — Вернулся настоящий Чон Чонгук. — улыбаясь в ответ.  И у Чонгука остановка сердца. Слова «скучать» недостаточно, чтобы описать, как он истосковался по этому выражению её лица. Если бы улыбкой можно было убивать, от Чона давно осталось бы одно бездыханное тело.  Он запускает пальцы в её волосы, смотрит серьёзно, почти настороженно. А Тэхи не находит ничего лучше, кроме как вновь прильнуть к его груди, уткнувшись кончиком носа в жилку на его шее. Острые апельсины смешиваются со свежестью утренней росы и забиваются в ноздри, дурманя рассудок. Ким вдруг чувствует, как запах лёгкой дымкой заполняет всё вокруг, оседая на стенках её лёгких. Тэхи внезапно ощущает себя голодной. Аромат хочется вдыхать, ловить его кончиком языка и пробовать на вкус.  Точно в бреду, она касается губами выемки между ключицей и плечом и проводит по влажному месту языком. Чонгук вздрагивает, и она ощущает, как покрывается мурашками его кожа. Она снова впивается губами в напряжённую шею, вдыхает поглубже, смакует. Желает задохнуться.  Тэхи ведёт, будто она пьяна. Она обхватывает лицо ладонями и жадно прижимается к его губам, поочерёдно пробуя каждую на вкус. Её пальцы играют с жесткими вороньими прядями, свободная рука нежно скребёт перекаты мышц на груди, и Тэхи совсем перестаёт себя контролировать, углубляя поцелуй. В чувство её приводят руки Чона, скользящие от обнажённых бёдер до ягодиц, оттуда по шёлку халата до талии и выше, к плечам. Лишь когда тепло накидки исчезает, она остаётся в одном ночном платье, Тэхи разрывает поцелуй, резко отстраняясь.  — Чонгук, я это… — встречаясь с затопленными желанием зрачками напротив. — Я случайно, ладно?  — Мини, ты первая начала. Я ничего не делал. — холодные пальцы ласково рисуют узоры на её ключицах. — А теперь хочу. — цепляют тонкие бретели сорочки, стягивая. — Можно ведь?  Он на секунду приковывает взгляд к фарфоровому лицу и, дождавшись короткого кивка, подхватывает её за бёдра. Тэхи не понимает, как оказывается снизу. Последнее, что она выхватывает частичкой ясного сознания – его губы, медленно тянущиеся к её за продолжением.  Дальше всё похоже на сон.  

***

Жизнь постепенно стала возвращаться в привычное русло. Чонгук много работал. Тэхи не отрывалась от мольберта. Недели проносились одна за другой. Время сглаживало острые углы.  И всё же некоторые вещи уже не были такими, как прежде. Теперь каждый вечер они усаживались за один стол, вместе ужинали, вместе смотрели телевизор, вместе наблюдали за непрерывно кипящим жизнью городом через панорамные окна в их спальне, вмести отходили ко сну.  Тэхи стала часто пропускать занятия в университете. Её самочувствие ухудшалось с каждым днём всё больше и больше, но показывать Чонгуку свою слабость она не осмеливалась. Ей казалось, что причиной постоянных головных болей, тошноты и апатии являлся тот самый разговор с Намиэлем, о котором она должна была молчать до самой могилы. Воспоминания душили. Осознание последствий пугало. Внезапно на Тэхи свалилась ответственность, груз которой был ей не по силам. Стоит ей открыть рот, и с плеч полетит голова невинного человека, Ким Сокджина. Спасая одного, она обрекала на верную гибель другого. А время шло, и ей было необходимо принять решение, выбрав одного из них.  Тэхи знала, что рано или поздно эта ситуация выйдет ей боком, знала, что будет правильнее рассказать Чонгуку об этом раньше, чем он узнает это от кого-то другого. Но каждый раз, стоило только ей, набравшейся смелости и решимости, подступиться к Чону, чтобы разложиться перед ним в чистосердечном признании, слова вставали поперёк глотки. Картинки того, как ярок и неукротим будет его гнев после признания, писались под веками самым искусным художником – её фантазией.  Наверное, Тэхи ещё очень долго ходила бы вокруг да около, если бы не один пятничный вечер, перевернувший с ног на голову не только жизнь Ким Тэхи, но и самого Чонгука.  Чон вернулся в пентхаус раньше обычного. Настроение у него было приподнято. Дела в последнее время шли хорошо. На носу висело открытие отреставрированного казино, украденный некогда товар наконец-то был доставлен в руки заказчиков, военная мощь армии, спонсируемой лично Чогуком, росла, и даже правительство было сговорчивее обычного.  В этот день Тэхи ощущала слабость, поэтому в университет ехать отказалась. Чонгук это знал, по этой причине решил не задерживаться в офисе. Он застал её на кухне, когда Тэхи с аппетитом уминала уже вторую миндальную слойку по фирменному рецепту Ин Минсо.  — Они с изюмом. — Чон бросил короткий смешок и уселся на барный стул напротив Тэхи.  — И что? — протянула Тэхи, делая новый укус.  — Ты его ненавидишь.  — Эти слойки оказались вкуснее, чем я думала. — призналась, растягивая губы в улыбке. — Теперь я понимаю, почему госпожа Ин всё время готовит их для тебя. Этот крем… — внезапный звук сообщения, пришедшего на её телефон, оборвал Ким на полуслове. Она вздрогнула и чуть не подавилась.  — Будь осторожней. — Чонгук подхватил стоящий рядом стакан, налил в него воду из графина и протянул Тэхи.  — Спасибо. — Ким отряхнула руки от сахарной пудры, осторожно переняла стакан из его пальцев и сделала несколько глотков. Без задней мысли она потянулась свободной рукой к телефону, который лежал экраном вниз прямо у её тарелки. — Кто тебе пишет в такое время? — вопрос застал Тэхи врасплох. Открыв сообщение от неизвестного номера, она вдруг побледнела. Пальцы ослабли, выпуская хрустальный стакан. Стекло со свистом ударилось о дорогой паркет, разлетаясь мелкой крошкой во все стороны. Тэхи соскочила со стула, тут же встречаясь с настороженным взглядом Чона.  «Пришло время платить по счетам»  «Где он?» Тэхи забегала глазами по всему пространству вокруг себя. Разбитый стакан. Растёкшаяся по паркету вода. Потолок. Ничего не понимающий Чонгук. Кухонные стеллажи. Снова потолок. Миндальные слойки в тарелке. Слойки…  — Кто это? — паника охватила моментально. К горлу подступил тошнотворный ком. Внутри взорвалась бомба, вызывая нервную дрожь, выворачивая желудок наизнанку.  — Спам. — выдавила Тэхи, хватаясь за внезапно начавший душить воротник домашней толстовки.  Она прикрыла рот трясущейся ладонью и сорвалась в сторону ванной комнаты.  — Тэхи, снова? — низкий бас дал осечку. Поражённый внезапностью происходящего, он прохрипел. — Хватит. Это ненормально. Я звоню доктору Хвану! — и пока Тэхи содрогалась над унитазом, Чонгук, нервно барабаня пальцами по собственному бедру, набирал номер знакомого врача.  Тэхи тошнило слишком часто. Особенно дурно становилось, когда она начинала переживать. Когда смятение и паника устраивали в её желудке настоящую бойню, её гнуло на части от удушливых спазмов. И происходило подобное гораздо чаще, чем видел это Чонгук.  Тошнота отступила. Но Ким не спешила покидать безопасный островок, в котором заперлась. Около получаса она расхаживала от одного конца ванной комнаты до другого, судорожно перебирая в голове варианты того, как ей поступить. Дальше тянуть было слишком опасно. Она должна была рассказать. И сделать это было необходимо прямо сейчас.  — Телефон… — будто очнувшись, пробормотала Тэхи.  Она оставила его на краю барной стойки. Проклиная себя за собственную невнимательность, Тэхи вылетела из комнаты, быстро засеменив на кухню. Сердце упало к желудку и вновь подскочило к горлу, когда взгляд не нашёл мобильного устройства на прежнем месте. В беспорядке собственных мыслей она начала обшаривать свои карманы. Непонятно зачем, сорвалась в сторону спальни. Но дойти до неё так и не смогла.  Замерла в гостиной.  Чонгук сидел, развалившись в кресле, и лениво потягивал виски. В левой руке он сжимал полупустой бокал, правой – крутил телефон. Её телефон.  — Это ищешь? — поднимая глаза на сливающуюся со стеной Тэхи и протягивая ей мобильник.  Если бы Тэхи могла сейчас уменьшится до размера хлебной крошки, она бы это сделала. Чон был спокоен. Слишком спокоен. И это настораживало, почти внушало ужас. Он ведь прочитал. Конечно, прочитал. И у него появилось парочку серьезных вопросов.  — Чонгук, я…  — Спам, говоришь. — нервный смешок. — Тэхи, если это то, о чём я думаю… — кажется, у неё ещё есть шанс оправдаться, и омрачён он не двумя сообщениями.  — Господин Чон, — прервал его один из подопечных, переключив на себя всё внимание Чона. — как вы и просили. — протягивая небольшую картонную коробку, с виду подходящую на упаковку лекарственного препарата.  Чонгук до конца опустошил стакан с алкоголем, отставил его в сторону и перехватил картонку из рук своего работника.  — Отлично! Просто отлично! — крутя в руках незамысловатый предмет и внимательно вчитываясь в каждую надпись на его лицевой стороне. — Спасибо за оперативную работу. Можешь быть свободен.  Ещё с полминуты Чонгук молча пялился на красно-белую коробочку, уголки его губ были опущены, почти искривлены. Он явно не спешил. Будто думал о чём-то, что совсем её не касалось. Тэхи в нервном ожидании топталась на месте, не смея ступить и шагу в сторону. Это затишье перед бурей казалось ей бесконечным. Сейчас он снова поднимет на неё взгляд. И заставит удавиться воздухом.   — Чонгук, — почти проскулила Тэхи, когда тошнотворное предвкушение неотвратимого конца достигло своего апогея. — позволь мне… — Заткнись. — прошипел, стиснув челюсти. Пальцы невольно сжали несчастную коробку, знатно потрепав её. — Это тебе. Возьми. — небрежно откидывая измятую упаковку на журнальный столик и отворачиваясь так, словно смотреть на всё это было ему омерзительно. Приказ был прост и ясен. И Тэхи не собиралась ему противиться. Она пулей метнулась к столику, подхватила вещицу и в эту же секунду замерла, переставая понимать вообще что-либо. В голове зароились вопросы, дыхание сбилось, а сердце начало пульсировать так сильно, что звон его был слышен в ушах.  — Это… — часто моргая. Он, наверное, сошёл с ума? — Это бред, Чонгук. Думаешь, я бы не заметила… Мой цикл в норме и…  — Просто сделай грёбаный тест! — резко взорвался Чон, за секунду переменившись в настроении. И Тэхи уже шагала в сторону уборной, прижимая к груди маленькую коробочку.  Она исчезла в ванной комнате на ещё добрых полчаса. Какой к чёрту тест на беременность? Она принимала все прописанные врачом препараты строго по часам, никогда не пропуская их. Её женский цикл работал исправно, даже лучше, чем раньше. Она бы почувствовала... Всё это походило на полнейший абсурд. Может, Чонгук разыгрывал её? Ей было не смешно. Плохо. Очень плохо.  И стало ещё хуже, когда на тонкой цифровой палочке залилась красным цветом вторая полоска.  Тэхи в неверии закачала головой, отказываясь воспринимать увиденное. Это же ошибка. Точно ошибка. Это невозможно. Может, это её ночной кошмар? Подобные тесты часто выдают неправильные результаты. Он бракованный. Дело ведь в этом?  Руки сами потянулись ко второму тестеру. А когда результат оказался положительным, как и в прошлый раз, Ким Тэхи, схватившись за взмокшую от напряжения шею, бесшумно осела на холодный пол. Тело бросило в дрожь. Дышать не получалось. Глотать слюну не получалось. Думать не получалось. Плакать не получалось. Делая короткие вдохи, она глухо хрипела.  Две полоски. На грёбаном тесте две полоски. Как он вообще додумался до этого? Почему сейчас?  Собрав последние крупицы здравого смысла, Тэхи схватила один из тестов и на негнущихся ногах вышла в залу. Всё казалось нереальным, ненастоящим. Пол под ногами дрожал, стены изгибались в жуткие формы, предметы мебели двоились, глаза застилала пелена. Тэхи, часто моргая, пялилась на две полоски и не решалась поднять головы.  Чонгук всё так же сидел в кресле. Что-то переменилось в его настрое. Он сделался ещё более отстранённым, прозрачным. Казалось, будто он не ждал её вовсе, заранее зная ответ. Только теперь на журнальном столике перед ним стоял не полупустой графин с крепким виски, а целая бутылка. Рядом – матовый Глок и магазин с патронами. Его взгляд, пустой и бездумный, был уставлен в никуда. В какую-то тонкую, невидимую прослойку между жизнью и смертью. Люди не умели так смотреть. Но ему как-то удавалось. Видимо, он и сам был ни жив, ни мёртв. Застрял где-то между. Там, где кажется, что сердце вот-вот сожмётся в последний раз и замрёт навечно. Но оно почему-то не останавливало свой ход. От душевной боли ведь не умирают. Но и с ней не живут. От неё застревают где-то между. И он застрял. Застрял…  Тэхи знала это чувство слишком хорошо.  — Прошу, скажи, что результат отрицательный. — он не смотрел на неё. Не мог.  — Чонгук, я не знаю, как это получилось, я пила таблетки…  — Шлюха. Тэхи замолчала, обомлев. Это было слишком неожиданно, слишком нелогично.  — Ты шлюха, Ким Тэхи. — снова глухой, разочарованный голос.  Он вдруг потянулся к магазину, и малышка Ким готова была поклясться, что впервые видела, как дрожат его руки. Трясущиеся пальцы медленно заправляли патроны в обойму.  — Шлюха. Крыса. Предательница. Стерва.  — Что ты несёшь… — замерев на месте, точно каменное изваяние, Тэхи следила за каждым его действием и еле разлепляла губы. — Я не понимаю, Чонгук.  — Это я не понимаю, Тэхи. — он не кричал на неё, он не злился. Чонгука медленно разрывало на части. Он умирал. При жизни. Зарядив пистолет, перекинул его в рабочую руку, а свободной схватился за лежащий на столике телефон. — Сначала я подумал, что это какая-то ошибка. — еле слышный смешок вырвался наружу, губы растянулись в ненормальной улыбке, норовя порвать лицо. — Но потом до меня дошло. Пазл сложился. Всё встало на свои места. — открывая безымянный чат с неопределённым номером. — «Время платить по счетам. Где он? Где сейчас господин Чон? Мадмуазель Ким, вы меня игнорируете? Вы забыли о нашем договоре? Не хочется этого писать, но вашему ami сейчас очень плохо…» — зачитывал сообщения вслух, растягивая каждую букву. — Ах да, и ещё вот это. — впервые за долгое время поднимая на неё взгляд и всовывая ей под нос телефон с растянутой на весь экран фотографией еле живого Ким Сокджина.  — Сокджин… — проскулила Тэхи, выхватывая устройство из рук Чона.  — Не произноси имя этого ублюдка. — рычит Чонгук, поднимаясь с места.  Тэхи вздрагивает, роняя телефон вместе с тестом на беременность на паркет. Окровавленное лицо Кима теперь стоит перед её глазами. Её снова начинает мутить.  — Чонгук, ему надо помочь. — словно забыв обо всём на свете, восклицает Ким. — Сделай что-нибудь, прошу тебя. — в ответ лишь тихий смех, он снова уводит взгляд.  — За что, Тэхи? Ты решила так мне отомстить? — спокойный, ровный тон голоса. Только напряжение нарастает.  — Чонгук, я тебе всё объясню.  — Не утруждайся. — кривая гримаса. И в ней не боль и отчаяние. Там разочарование. — Ты теперь в положении. Тебе нельзя беспокоиться. — давит слова из последних сил. Сам не понимает, как у него язык ещё не отсох. — Чёрт, какая же ты всё-таки шлюха.  — Я тебя не понимаю. Я ничего не понимаю. — она на грани. — Что ты делаешь, Чонгук? Отложи пистолет. Давай поговорим. Ты всё неправильно понял.  — Я похож на идиота, Тэхи? — он подступает так близко, что Тэхи приходится задрать голову и судорожно выискивать в его глазах отголоски прежнего понимания и тепла. Только он на неё не смотрит. Всё так же безразлично пялится в пустоту. — Я идиот. Я доверился тебе. Ты даже представить не можешь, на что я был готов ради тебя… А ты просто оказалась грязной, бессовестной, лживой блядью. Усталость. Головные боли. Чувствительность к запахам. Изменение вкусовых предпочтений. Тошнота. Если бы не совет доктора сделать тест, ты бы ещё долго водила меня за нос, да ведь, Тэхи?  — Чонгук, я не знала об этом… — она прикладывает дрожащую ладонь к острой скуле, желая приковать его взгляд к себе, но Чон грубо перехватывает тонкое запястье, сжимая до синеватых отметин.  — Хватит мне врать! — внезапно распаляется, повышая голос. — Не ври мне, чёртова ты стерва! — рычит Чонгук, не сдерживая гнева. — Как долго ты трахалась у меня за спиной с этим выродком? — ледяные пальцы впиваются в шею, перекрывая кислород, и тянут её на себя. Тэхи дёргается, встаёт на носочки, вцепляется в мужскую руку, желая ослабить хватку. Не выходит. — Как давно ты сливаешь информацию Намиэлю? — приставляет пистолет к её виску. — Сколько уже ты мне лжёшь? Месяц? Два? Полгода? Когда это началось? — из её глаз брызгают слёзы, стекают по раскрасневшимся щекам и падают крупными каплями на его запястья. — Я убью тебя, Тэхи. — голос обрывается, звучит тихо, обессилено. Слова даются ему с трудом. Чонгук их из себя клешнями вытаскивает, сам же давится. Говорит так, будто пистолет приставлен не к её голове, а к его. — Пристрелю тебя. Я тебе мозги вышибу, мышонок. — наконец-то заглядывает в наполненные солью глаза. — Убью тебя. — повторяет, точно в бреду. — А потом и себя. Шлюха. Чёртова шлюха. — Чонгук, мне больно. — одними губами, беззвучно.  — Мне тоже.  Тэхи слышит щелчок. Чонгук снимает оружие с предохранителя. Он толкает её к стене, сам подступается поближе. И направляет дуло прямо в центр её лба. Тэхи жадно глотает воздух, закашливается, сглатывает вставший поперёк глотки ком.  — Я не спала с ним. — хрипит, вжимаясь в стену, царапая гладкую поверхность, будто пытаясь ухватиться за неё.  — Это ложь. — беспорядочные выстрелы разрывают барабанные перепонки. Тэхи обнимает себя за плечи, прикрывает глаза и вздрагивает от каждого залпа. Её страшный сон претворяется в жизнь. Но пули почему-то летят мимо. И прошибающей боли она не чувствует. — Зачем ты продолжаешь мне лгать? — снова шмаляет без разбору. — Зачем ты делаешь это? — скулит.  Скулит от боли, от собственного бессилия перед ней. С самого начала Чонгук присвоил её себе, как игрушку. А потом сам стал тем, кем играли.  — Стерва! — орёт Чон не своим голосом, когда вылетает последняя пуля, встречаясь со стеклом плазменного телевизора. Он судорожно жмёт на курок снова и снова, но кроме звонких щелчков спускового крючка больше ничего не раздаётся. — Сука! Почему я не могу просто застрелить тебя? — отбрасывая бесполезное оружие в сторону и хватаясь за голову, спрашивает самого себя. Чонгука вдруг гнёт на части. Внутри поножовщина, истерика. Гул сердца стоит в ушах.  — Ты всё неправильно понял. — еле слышно выговаривает Тэхи, готовая вот-вот отключиться от пережитого ужаса. — Я всё объясню…  — Заткнись. Заткнись, Тэхи.  — Пока ты был во Франции, я встречалась с профессором. Не по своей воле. Я этого не хотела. Всё вышло случайно. — тараторит Ким, пока у неё ещё есть возможность дышать и разговаривать. — Он был тут, в Корее. Я не знала, что еду на встречу именно с ним. Он организовал всё заранее. Мне позвонил Сокджин, сказал, что хочет встретиться, что это срочно. Я ничего не знала. Я ехала на встречу с другом.  — Замолчи, Тэхи. — вцепляясь в дрожащие плечи и встряхивая. Тэхи бьётся затылком о стену, тихо всхлипывает, но не затыкается.  — Джин был его заложником. Они приставляли к его голове пистолет, били ногами по лицу, по животу. Он же не был ни в чём виноват! Намиэль сказал, что убьёт его, если я не раскрою ему твоё местоположение. Чонгук, он держал меня силой. У меня не было другого выбора. Он приказал мне молчать о той встрече, потому что, если бы я открыла рот, жизнь Кима оборвалась бы в ту же секунду. В обмен на мою свободу он потребовал рассказывать о тебе всё, о чём он спросит. Но после того раза я с ним больше не контактировала. Не встречалась и не общалась. До сегодняшнего дня он не объявлялся. Я знаю, я не должна была этого делать. Не должна была покидать особняк и не должна была говорить ему, что ты во Франции. Но что мне ещё оставалось делать? Ты был далеко, Чонгук. Никто не мог мне помочь. Мне пришлось выкручиваться самой. Я не знала, жив ли ты, мёртв ли… Я винила себя каждый божий день. Чонгук, я хотела рассказать тебе об этом. Правда, хотела. Но я боялась того, как ты отреагируешь, боялась, что с Сокджином что-нибудь произойдет. И теперь мои страхи стали реальностью. Ты не в себе. Сокджин на волоске от смерти… — Всё ради этого ублюдка… — звереет Чонгук, врезаясь кулаком в бетонную стену за её спиной.  — Между нами ничего не было.  — Всё ради него. — удар. — Ради. — ещё один. — Какого-то отребья. — и ещё.  Его костяшки залиты кровью, взгляд такой ненормальный, что Тэхи дыхание задерживает, моргать боится, сама не знает, что его останавливает от того, чтобы этим самым окровавленным кулаком не проехаться по её лицу.   — Я просто не хотела, чтобы кто-то пострадал. — шепчет, слыша, как снова хрустят его кости в паре сантиметров от её уха.  — Знаешь, мышонок, — стиснув челюсти, шипит Чонгук. — если этому сопливому ублюдку не хватило яиц постоять за себя, ему следовало порадовать хотя бы пулю и позволить ей пройти через его маленькую черепушку, не втягивая в это дерьмо тебя. Забавно, но именно так поступил бы я. А вообще мне самому следовало пристрелить этого трусливого щенка. Но я вот чего не понимаю… — нависая над ней и ровняя их взгляды. — когда ты стала его шлюхой? В какой момент ты начала скакать на члене этого урода и при этом спать в моей постели?  — Чонгук, между нами…  — Я отрежу твой блядский язык, — ухватившись за ворот её толстовки, злобно выдохнул ей в губы. — если ты ещё раз скажешь это.  — Почему ты мне не веришь? — почти беззвучно скулит Тэхи, бегая глазами по пульсирующим венам, проступившим на его раздутом от злости лице.  — Вы даже не постеснялись заделать маленького выродка. Чем он оказался лучше меня, а, Тэхи? Трахал тебя нежно? Шептал тебе на ушко слова любви, пока кончал? Может, делал что-то из того, чего не мог сделать я? — в его глазах вспыхивает давно угасшая ненависть. Зрачки наполняются ядом, тормоза срывает.  Вот он, прежний Чон Чонгук. Он никуда не уходил. Спрятался. Выжидал момент. Люди не меняются по щелчку пальцев.  — Это не так! — Тэхи кладёт ладони на его окаменевшие от напряжения скулы, мечтая вернуть его взгляду прежнюю ласку.  От этого действия Чонгук злится ещё больше. Он резко хватает её за шиворот толстовки, грубо тянет за собой и откидывает не сопротивляющееся тело на диванные подушки.  — Я говорил, что обязательно узнаю, если ты будешь мне врать. — не позволяя ей подобраться, он вцепляется в края её домашней кофты, насильно стаскивая её с дрожащих плеч. — Говорил, что имя своё на твоей коже выжгу? Я помечу собой каждый миллиметр твоей кожи, вытрахаю из тебя каждую блядскую мысль о другом мужчине.  — Чонгук, я не хочу… — слабо отбиваясь, мямлит Тэхи, когда его руки нагло проходятся по поясу её домашних брюк, стягивая.  — Почему ты сделала это, Тэхи? — нарочно игнорирует. Ким слышит, как звенит бляшка его ремня. И сдаётся. Она не будет брыкаться, не будет сопротивляться, не будет скулить. Она знала, что рано или поздно это повторится. — Смотрела мне в глаза так чисто и честно, клялась в верности, говорила, что беспокоишься за меня. Шлюха. — в который раз за вечер Чонгук бросается в неё этим словом. — Зачем лгала?  — Я не лгала. — у Тэхи не остаётся никаких сил спорить. Глотку сдавливает досада.  — И сейчас лжёшь. — откидывая в сторону кружевное бельё. — Почему не сопротивляешься, мышонок? — наигранно ласковый тон. — Боишься меня? Или тебе нравится, когда я беру тебя силой? Правильно, тебе должно нравиться всё, что я с тобой делаю. А знаешь… — Чонгук проводит ледяной рукой по впалому животу, всматривается в него, будто хочет разглядеть там хоть какой-то намёк на зарождающуюся жизнь. — Я выскоблю из тебя эту тварь.  Входит до упора и видит, как она жмурится от боли, как съезжаются к переносице ее брови, и как она давит в глотке стон. Он по привычке отстраняется, не желая причинять страдания. Потом, будто опомнившись, срывается. Толкается резко, грубо, размашисто. Ненавидит себя за это, но останавливаться не собирается. Хочет притормозить, хочет утереть солёную влагу с её щёк, хочет успокоить её. Но не позволяет себе этого. Он её почти не касается, только если это необходимо. Не целует, как обычно это делает. И даже не смотрит на неё.  Он был предан ей, и оказался преданным ею же.  — Ты грязная, Тэхи.  — Чонгук, — протяжно зовёт его. Он чувствует нежные пальцы на своей груди, они ползут до шеи, окольцовывая, тянут к себе. Чонгуку нехорошо. Головой он понимает, что делает всё правильно, но сердце щемит от одной мысли, что он снова заставляет её проходить через это. — я не изменяла тебе. — говорит так искренне, так честно, так проницательно.  И он хочет верить. Очень хочет. Но знает, что это ложь. А Чонгук ненавидит, когда ему лгут.  — Как у тебя язык поворачивается… — шипит Чон, давясь воздухом.  — Посмотри на меня… — просит Тэхи. — Смотри, прошу тебя. — вцепляясь в его скулы, вынуждая смотреть ей в лицо. Он отбивается от чутких касаний, но Тэхи не перестаёт, пытается снова и снова. И Чонгук сдаётся. Опять сдаётся. Ему не победить. — Я не вру. — со слезами на глазах, с пеной у рта.  — Почему ты предала меня… — глухо и разочарованно, словно заевшая шарманка.  Если бы он умел плакать, то сейчас рыдал бы в голос.  С Тэхи он часто себя так чувствовал. Она доставала из него то, чего, казалось, в нём никогда не было. С ней он всегда был на грани, на волоске, будто ещё чуть-чуть, и он тронется умом.  — Чонгук… — на выдохе. — это твой ребёнок.  Чонгуку сносит крышу. Он заводится по-новой. Зрачки затапливает ярость. Но Тэхи не понимает, почему его неверие так сильно и не поддаётся никаким законам логики. Кажется, будто гневается Чон не только от того, что крысой, которую он так отчаянно желал изловить, оказалась сама Тэхи. Его разрывает от убеждённости в том, что сделала она это ради другого мужчины. Он отстраняется на секунду, перехватывает её за бёдра, разворачивает безвольное тело так, чтобы не смотреть ей в глаза, и вновь срывается на размашистые толчки.  — Этот выродок в тебе – не мой. Ясно тебе? — резко вцепившись в растрёпанные волосы, шипит ей на ухо.  — П-почему ты так говоришь? — задыхаясь от каждого толчка. — У меня не будет детей. Никогда.  — П-почему…  — Потому что у меня не может их быть! — орёт Чонгук не своим голосом, впиваясь в ягодицы и давя на её поясницу, нарочно причиняя ещё больше боли. Выбивая из неё удушливые вздохи, сам крошится на части. — Я, мать твою, физически не способен на это. Не знала? Не догадывалась? Дрянь. Ты маленькая блядь, Тэхи. Но ничего… Мы вытащим из тебя сукиного ребёнка.  — Чонгук… — у Тэхи вдруг перехватывает дыхание. От слов Чона паника набирает новые обороты. Он ведь не шутит. — Тест на отцовство. Сделай тест на отцовство. Клянусь, я не спала ни с кем, кроме тебя. Отец ребёнка – это ты. — Тэхи плачет. — Это твой ребёнок. — протяжно, отчаянно.  Она больше ничего не говорит. Вздрагивает от каждого толчка. Всё время всхлипывает, не стараясь даже утереть бегущие ручьем слёзы. И еле слышно стонет. Чонгук, стиснув от злости зубы, нарочно кончает внутрь. Он не может иметь детей. И даже если бы Тэхи, тронувшись умом, когда-нибудь захотела от него ребёнка, он не смог бы ей дать желаемого. Так почему бы не заполнить её частичкой себя хотя бы так? Он часто так делал, почти всегда. Потому что знал наверняка – последствий не будет. Ни при каких обстоятельствах.  Через секунду, словно в отвращении, Чон отталкивает от себя озябшее тело. Натянув брюки обратно на пояс, хватается за телефон, набирая номер доктора Хвана.  — Одевайся. Поедем в клинику. Это дерьмо надо достать из тебя сегодня же.