Искусство умирать

Неделя перед Рождеством выдалась тяжёлой. До среды Тэхи усердно навёрстывала упущенное: дописывала курсовую работу по живописи, заканчивала реферат по истории искусств и закрывала скопившиеся за неделю болезни долги по оставшимся предметам. В четверг вся её группа уже отправилась в небольшое путешествие до Пусана. Семестр официально был окончен. Сокджин за всё это время в университете так и не появился. Ребята из его компании сказали, что он не посещал занятия уже почти две недели. Тэхи осмелилась набрать его номер лишь однажды, но в ответ кроме протяжных гудков так ничего и не услышала. Только спустя время Джин отправил ей скупую весточку в виде сообщения о том, что он в порядке. Тогда Тэхи позвонила во второй раз, но и на второй звонок парень не ответил. В бурном потоке зачётов у малышки Ким не было времени грустить, однако на каждой перемене она с тоской посматривала на двери кабинетов, ожидая, что в них вот-вот появится знакомая кудрявая макушка и потащит её в столовую. Весь четверг Тэхи просидела в пентхаусе, придумывая себе развлечения на грядущие праздники. К вечеру она совсем отчаялась от скуки и таки решилась заглянуть к Чону на нижние этажи с заявлением о том, что она хочет устроить предновогодний шоппинг, чтобы украсить блёклые стены дома. А ещё ей нужны материалы для нового учебного семестра: кисти, краски, акварельные карандаши. Более того, Тэхи намерена поставить в их спальне мольберт, и Чонгук не имеет никакого права отказывать ей в её желании. У Чонгука откуда-то находилось очень много работы. По крайней мере, именно так думала Ким, именно так она объясняла себе его постоянное отсутствие в собственном доме. Чонгук, не изменяя своим привычкам, по ночам сжимал её горячие бока и зарывался носом в жидкий шёлк её волос. Он знал, что она вздрагивает и просыпается от его касаний. Знал, что она хмурится и пытается снова заснуть. Но чего он не знал, так это того, что в последние дни она чувствовала резкий запах дорого виски на кончиках его пальцев и дымку горького табака в его волосах. Чонгук пах блядством. Предупредив охрану, которая в отсутствии хозяина дома неизменно держала пост у лифта, охраняя вход в пентхаус, о том, что она направляется к господину Чону, Тэхи беспрепятственно спустилась на пару этажей вниз и сразу проследовала в зону ожидания перед его кабинетом. Секретарши на рабочем месте не оказалось. На всём этаже было довольно пусто и тихо. Лишь из-за приоткрытой двери его кабинета доносились странные звуки. Что-то дребезжало и скрипело. Тэхи без стука распахнула и без того открытую дверь и в мгновение ока поняла, что это не скрип и не дребезжание. Это шлепки разгорячённых тел и пошлые стоны, похожие на скулёж. Это Чонгук, не имеющий ни грамма стыда. Чонгук, не удосужившийся расстегнуть ни одну пуговицу на своей рубашке. Чонгук, растлевающий покорное тело своей сотрудницы под несколькими дорожками качественного порошка. Тэхи вздрагивает, когда нагловатый взгляд Чона с особым вожделением устремляется прямо на её личико. Его губы изгибаются в удовлетворённой улыбке. Он ни на секунду не останавливается. Напротив, ускоряет поступательные движения, сжимает растрёпанные волосы в кулак, норовя выдрать их с корнем, и сильнее прежнего вдавливает лицо обнажённой секретарши, поставленной раком, в свой письменный стол. Грубо и пошло. Стоны становятся развязнее, а шлепки звонче. Никто не собирается прекращать. Никто не взбудоражен лишней парой глаз. Малышка Ким тут же краснеет, шипит неясное «извините» и пулей вылетает из кабинета, хлопая дверью. Она неподвижно стоит у кнопки вызова лифта около минуты, пытаясь прояснить в собственной голове только что увиденную картину, не в силах протянуть руку и нажать на серую стрелочку, направленную язычком вверх. Малышка Ким на негнущихся ногах добирается до пентхауса. Так и не отойдя от оцепенения, она усаживается на огромный диван в зале и ещё долго пялится на чёрный экран телевизора. Вот и попросила новые кисточки. Всё это время Тэхи лишь догадывалась о гуляниях Чона. Но она даже представить не могла всю мерзость и грязь, которую он вытворял. Не за её спиной, нет-нет! Он никогда не скрывал наличие большого количества женщин в своей жизни. И уж тем более он не давал ей клятв верности. Ким Тэхи они и не были нужны. Она Чонгука упрашивала, умоляла не трогать, оставить её. Переключиться на кого-то другого. Только сейчас почему-то было тошно вспоминать его пальцы, спутанные в волосах той самой «другой» женщины. Этими же руками он каждую ночь ласково выводит созвездия родинок на её спине. Ими же он касается её губ и обнимает крепко её талию. И вдруг её взяла досада. Так резко и больно, так привычно, но с новой стороны, кольнуло осознание, что Чонгуку она нужна только в постели. Тэхи путалась в своих мыслях до самой поздней ночи. Она так и задремала на мягком диване, укутавшись в кашемировый плед. И проснулась лишь от того, что Чонгук потянул её за щиколотки и ловко перехватил за поясницу, отрывая от нагретого места, чтобы перенести в спальню. Вернувшись домой и не застав в их кровати сопящую малышку Ким, Чонук сначала направился в душ, дабы смыть с себя события последних часов, а после отправился на поиски своего мышонка. — Я не хочу сегодня с тобой спать. — забормотала Тэхи сонным голосом, когда Чонук уложил её на взбитые подушки. Она таки чувствовала вставший поперёк глотки сладкий, ядовитый парфюм секретарши, хоть он и был смыт с бронзовой кожи получасом ранее. — С чего вдруг такой протест? — Чонгук уже улёгся рядом и потянул руки к своей сахарной принцессе, как вдруг она отвернулась и дёрнула плечом, не позволяя до себя дотронуться. — Ни с чего. Всё отлично. — саркастично и обиженно. Тэхи вмиг отошла от недолгого дрёма и вновь погрузилась в рассуждения о недавно увиденном. Чонгук лишь усмехнулся с её надувшихся щёк и хмурых бровок. — Я, кажется, догадываюсь. — он не переставал улыбаться, запуская руки в её волосы. — Ты приревновала. — перебирая послушные пряди и подкрадываясь ещё ближе к сливочной коже. — Не льсти себе. Много чести. — задрав носик, хмыкнула малышка Ким. — Точно приревновала. — зашептал Чонгук ей на ухо. — Тебе понравилось смотреть на меня? — Это было отвратительно. Но мне нет до этого никакого дела. Ты можешь спать, с кем пожелаешь. Не трогай меня! — снова шикнула Тэхи, когда рука Чона поползла по её бедру. — Но я желаю тебя. — Чонгук проигнорировал просьбу: оголённым торсом прижался к её спине, а потом и вовсе вынудил её развернуться. Перехватил за талию и усадил на свои бёдра. — Чонгук, если тебе не хватило, ты всё ещё можешь вернуться в свой кабинет к той девушке, но меня оставь в покое! — Ким забрыкалась, и лямки её домашнего сарафана съехали с плеч, а короткий подол задрался. — Мне не хватило, мышонок. — снисходительно отвечал Чонгук. Всё это представлялось ему незамысловатой игрой. И её обида лишь сильнее разжигала в нём интерес. — Хочешь, расскажу тебе секрет? — он за запястья её на себя тянет, и вот его руки уже скользят по обнажённым участкам её спины. — Я представлял на её месте тебя. Тэхи отпрянула, как ошпаренная, и тут же завертелась с большей силой, наконец слезая с Чона и уползая от него на другой край кровати. — Думаешь, мне должно это льстить? — яростно зашипела Тэхи, вся красная то ли от злости, то ли от стыда. — Ты невыносимый придурок, Чонгук! — в Чонгука прилетела сначала одна подушка, потом вторая. Далее в ход пошли тапочки, а он только и делал, что отмахивался от глупых нападок с улыбкой на лице. — Эй, мышонок, не рановато ли мы перешли к скандалам на почве ревности? — уворачиваясь от летящего в него пледа, свёрнутого в большой ком. — Замолчи! Это не ревность. Мне всего лишь противно от тебя. Это грязно, Чонгук! — когда в Чона по второму кругу стали лететь подушки, он не выдержал, вскочил с кровати и, догнав Тэхи, повалил её обратно на смятые простыни. — Тише. Не горячись. — сказал серьёзно, и Тэхи прикусила язык, насупилась. Чонгук уже был готов злиться, ругаться и делать вещи, о которых пожалеет, но заглянув в карамельные глаза, забыл обо всём на свете. Он знал, будь в Тэхи хотя бы одна сотая той покорности и согласия, того желания, которое было в других женщинах, ему бы не то что силы, духу не хватило бы смотреть в сторону чужих юбок. Чонгук хотел только её. — Зачем ты пришла ко мне? Что тебе было надо? — Сначала отпусти меня. Мне тяжело. — всё ещё обиженно и капризно, но уже спокойнее. Чонгук перевалился на свою половину кровати и потянул Тэхи к себе, вынуждая её улечься на своё плечо. — Я шла, чтобы сказать тебе, что хочу на шопинг. Я куплю ёлку и много гирлянд, чтобы украсить дом. Праздник уже совсем скоро, и даже если ты, Гринч-похититель Рождества, против, то я всё равно буду его отмечать. А ещё мне нужны новые материалы для следующего учебного семестра. В твоей спальне теперь будет стоять мольберт. Вон там. — указала пальцем. — Где ты всё время стоишь и смотришь на город. Я буду там писать. А ещё я хочу в книжный, я перечитала уже все книги в этом доме. И вообще, я давно никуда не выходила, кроме учёбы, хочу в спа… И мне надо в парикмахерскую, подстричь кончики, а то они начали сечься из-за того, что ты всё время крутишь их на свои пальцы. — Ох, извините, мадмуазель Ким, — Чонгук уложил руку на сердце и наигранно проговорил: — Как я мог не подумать о том, что у вас может быть столько дел!? — Не смейся. Я серьезно! — встрепенулась Тэхи. — Я скажу водителю. Завтра весь день он будет в твоём распоряжении. Только не сбегай в очередной раз. Если тебе что-то понадобится или ты захочешь куда-то ещё, позвони сначала мне. — Чонгук, — замешкавшись, перебила его. — а ты… Ты поможешь мне поставить ёлку? — Мышонок, по-твоему, мне заняться больше нечем? — Чонгук выпалил это раньше, чем заглянул в её глаза, таящие надежду на положительный ответ. А заглянув, понял, что поставит для неё эту дурацкую ёлку, и гирлянды на неё намотает, и даже носки на камин повесит. Чонгук для этих искрящихся глаз сделает всё, что угодно. Они будут приказывать, а он будет подчиняться. Он добровольно их рабом станет. Только пусть милость в её взгляде никогда не сменяется на гнев и боль. — Ладно, мне достаточно и того, что ты вообще не противишься моей идее. — зевнула Тэхи. Она заснула быстро. Заснула на его груди. Обнимая его в ответ. И Чонгук сегодня спал спокойнее обычного.

***

Тэхи проснулась очень рано. Настолько рано, что даже застала Чонгука, выходящего из душа. День обещал быть насыщенным, и внутреннее возбуждение погнало её из постели сразу же после пробуждения. Вчера ночью сил ликовать уже не было, а сегодня скрывать восторг не представлялось возможным. Тэхи от счастья почти парила над полом. — Доброе утро! — просияла малышка Ким и влетела в ванную комнату вслед за Чоном. — Доброе… — бросил он ей в спину и в недоумении пожал плечами, когда дверь захлопнулась прямо перед его носом. За завтраком она всё так же была взвинчена. Тэхи с трудом усиживала на стуле, дожидаясь свою овсянку с голубикой, и Чонгук никак не понимал, чем она так взбудоражена. — Ну что ты так смотришь на меня? — Тэхи не выдержала его допытывающего взгляда и, цокнув кружкой кофе об блюдце, задала вопрос в лоб. — Думаю о том, что же творится в твоей прелестной голове. — он поглядел на наручные часы и поднялся со своего места. — Мне пора. Повеселись сегодня. — Чонгук… — её голос остановил его у самого выхода из обеденной залы. Чон замер на полсекунды, но разворачиваться не стал. — Хорошего тебе дня! — И тебе, мышонок. — после короткой паузы бросил через плечо и сразу двинулся дальше, скрывая ото всех свою глупую улыбку. Весь день Ким Тэхи гуляла по магазинам, выбирая сначала праздничный декор, а после милую канцелярию и материалы для следующего учебного периода. Во втором семестре у неё появятся новые предметы, и это было ещё одним поводом для радости. И даже следующий по пятам телохранитель не омрачал её прекрасного настроения. Напротив, он тащил на себе бесчисленное количество пакетов, которые самостоятельно унести малышка Ким уж точно не смогла бы. Она прошлась и по магазинчикам с домашней утварью, и по лавочкам с ёлочными игрушками, и даже заглянула в брендовые бутики с одеждой. Все магазинчики пестрили красными новогодними шарами, лентами и гирляндами, а марширующие щелкунчики ещё сильнее подогревали интерес покупателей, зазывая их к своим прилавкам. Отовсюду доносились звоны колокольчиков и радостные голоса людей. В воздухе стоял запах омелы, имбирных пряников и карамельных тросточек. За это Тэхи и любила Рождество. Оно дарило тепло и добавляло щепотку волшебства в каждую минуту, приближающую к праздничной ночи. Следующей остановкой Ким был спа-салон. Несколько часов в релаксе сделали её ещё более довольной и разнеженной. Домой она вернулась полная сил, готовая потратить весь вечер на украшение грустных стен пентхауса, ни разу не тронутых предрождественской магией. Ёлку обещали привезти к вечеру, однако доставка задерживалась из-за большого спроса на товар и была перенесена на утро следующего дня. Тэхи расстраиваться не стала. Она решила, что успеет сделать запланированное до завтрашнего вечера. Всю ночь она потратила на развешивание гирлянд и венков. Конечно, она могла раздать поручения прислуге и спокойно отправиться спать, но делать это самой было гораздо приятнее. В пентхаусе давно уже было пусто. Все, кроме бугаев на входе, разошлись по домам. Телохранители стояли на посту всю ночь, потому что Чонгук домой так и не вернулся. Один дьявол знал, где он пропадает. Тэхи же не замечала ход времени. Она слушала Фрэнка Синатру на полной громкости и плела подсвечники из еловых веток. А когда с рождественским декором было покончено, Ким переместилась на кухню и, пританцовывая под мелодичный мужской голос, стала заводить тесто для имбирных пряников. Спать она легла лишь в четвёртом часу утра. Проснувшись ближе к обеду, малышка Ким поняла, что грубые руки Чона так и не сжимали её в объятиях этой ночью. Приняв душ и накинув на домашнюю одежду лёгкий халат, Тэхи сразу отправилась в обеденную комнату, но не смогла пройти мимо залы. Так и замерла в середине своего пути, между кухней и столовой. Чонгук как раз насаживал макушку огромной трёхметровой ёлки на её ствол. Ёлка была неотличима от настоящей: пушистая, яркая, тёмно-зелёная, с длинными колючими ветками. Она идеально вписывалась в интерьер дорогих апартаментов. Но поражала даже не колючее дерево, а то, как сосредоточен и увлечён был Чон, совсем недавно заверявший её, что у него полно дел, и что ставить ёлку в его планы не входит. — Госпожа Ин, — тихо шепнула Тэхи домработнице, перехватив её, когда та несла поднос с поздним завтраком для малышки Ким в обеденную. — Доброе утро, госпожа Ким! — воскликнула Ин Минсо, приковав к себе внимание сконцентрированного на ёлке Чона. — Тс-с! — шикнула девушка домработнице и неловко улыбнулась Чонгуку, заметившему её присутствие. — Что это с ним? — прошептала почти на ухо Минсо. — Не знаю, госпожа Ким, — виновато ответила женщина, расстроенная своим случайным проколом. — Он с самого утра с ней возится. Всех разогнал, сказал, что ему не нужна помощь, сам справится с этой «пластмасской». — процитировала Чона. — А, вот оно что… — заулыбалась Тэхи. — Спасибо. Сегодня вечером можете идти домой, я сама приготовлю ужин. Отпразднуйте Рождество со своей семьей. — Спасибо, госпожа Ким, — почтительно согнувшись в поклоне, пролепетала домработница. — Вы очень добры. Тэхи не стала больше задерживаться. Она быстро позавтракала и тут же помчалась обратно в залу, но Чонгука там уже не было. Зато была ёлка. И оставленная рядышком стремянка. Чонгук оставил её для того, чтобы она могла развесить игрушки. Малышка Ким уже схватилась за огромные нарядные коробки с красными шарами, купленными вчера на рождественской ярмарке, но потом вспомнила об одной очень важной вещи. Она достала из кармана телефон и, немного помешкав, набрала номер Чона. — Что такое? — послышался мужской голос в динамике после нескольких гудков. — Чонгук, спасибо за помощь. Не знаю, сколько бы провозилась сама… — Мышонок, ты выбрала такую огромную ёлку. — перебил её Чон. — Ты бы и ветки её поднять не смогла. — рассмеялся. — Чонгук, — она снова замялась, подбирая слова. — ты придёшь сегодня вечером домой? Как никак, это Рождество. Я украшу ёлку, и ты увидишь, насколько это будет красиво. И я сделаю имбирные пряники. И… — на одном дыхании тараторила Тэхи. — Приду, Мини. Мне не нужны причины, чтобы поужинать с тобой. Хоть Рождество, хоть второе пришествие Христа, хоть грёбаный конец света. Если ты зовёшь меня, я приду. — Хорошо. Тогда до вечера? — такие простые разговоры вводили Тэхи в ступор. Она чувствовала неуверенность и совсем не понимала, в какой момент их общение стало таким житейским. — До вечера. — Чон скинул вызов, а Тэхи ещё долго просидела подле ёлки, никак не принимаясь к распаковке коробок с новогодними игрушками.

***

Чонгук вернулся в пентхаус около шести вечера. Этот день был долгим, и ему казалось, что вечера он уже никогда не дождётся. А ждал он его просто потому, что скучал по милому взгляду карамельных глаз. Он знал, что она его ждёт. Впервые кто-то ждёт его возвращения домой. И от этого минуты тянулись часами, и один час равнялся вечности. Вечность без Ким Тэхи стала для Чонгука Адом. Поэтому вернувшись в пентхаус, первым делом он стал искать свой Рай, заключённый в одном маленьком человеке. Тэхи провела на кухне полдня и прихода Чона не заметила. Проверить именно кухню Чонгук решил в последнюю очередь. Найти своего мышонка у плиты он не ожидал, потому так и застыл в проходе, поражённый видом Ким Тэхи в кухонном фартуке. Она как раз доставала Гратен Дофинуа из духовки и готовила приборы для сервировки праздничного стола. — Ты уже пришёл!? — воскликнула Ким, вздрогнув от бесшумного появления Чона за её спиной. — Ты рано… Я только ставлю утку в духовку. И спаржа ещё не настоялась в маринаде. — не отвлекаясь от дела, бормотала Тэхи. Ранний приход Чонгука рушил все её планы. — А где вся прислуга? Почему ты… — Я всех отпустила. Рождество – это семейный праздник. — поспешила объясниться. — Моя бабушка всегда говорила, что Рождественский ужин должен быть приготовлен членами семьи. Поэтому они должны быть в этот вечер со своими. Бабушка учила меня жарить молодую утку, когда я была совсем малышкой. Я знаю, что так же вкусно, как у неё, у меня не получится, но кое-что я всё-таки запомнила. — Тэхи тепло улыбалась, рассказывая Чонгуку про кулинарные уроки от своей бабушки, и продолжала хлопотать. — Тебе помочь? — спросил Чон, когда Тэхи с третьего раза не удалось дотянуться до винных бокалов, что стояли за прозрачным стеклом огромного стеллажа. — Да, пожалуйста! — заулыбалась Ким, тут же пустившись к фарфоровым тарелкам и натёртым до блеска ножам и вилкам, которыми принялась сервировать накрытый белоснежной скатертью стол в обеденной комнате. Она носилась из кухни в столовую и обратно, пока Чонгук выбирал вино для ужина. Он выставил бокалы на высоких ножках и бутыль красного сухого на праздничный стол, разукрашенный всеми возможными атрибутами Рождества, и уселся за барную стойку на кухне. Молчаливо потягивая стакан своего ирландского скотча и наблюдая за стараниями Тэхи, он постепенно начинал думать о том, что Рождество – не такой уж и плохой праздник. И правда есть в нём что-то волшебное. Только волшебство это заключается не в самом дне, а в маленьком эстете на его кухне, пыхтящем над спаржей. — Чонгук, я поставила таймер на духовке. Достань, пожалуйста, утку, когда придёт время. Мне надо сходить в душ и переодеться. И Чонгук скучал ещё целый час. Он просмотрел все новостные ленты в телефоне, опрокинул ещё два стакана янтарного скотча, достал из духовки мясо, как и просила Тэхи, подремал на барном стуле и готов уже был биться головой об стенку в ожидании своего мышонка. За огромным панорамным остеклением давным-давно разыгрались огни ночного города, мерцающие в унисон хрустальным хлопьям снега. Стихли моторы дрожащих такси. Люди в домах приглушили свет, зажгли свечи и уселись за праздничные столы, ожидая наступление чудесной ночи. А она всё никак не возвращалась. Тогда Чонгук решил отправиться за ней самостоятельно, но до их спальни так и не дошёл. Замер в просторном коридоре, когда до этого тёмная зала вдруг залилась маленькими огоньками, окутавшими каждый сантиметр гостиной. Комната наполнилась жизнью. Яркой, бойкой, кипучей жизнью. Всё вокруг мерцало и искрилось, но ярче всего горела ёлка, увешенная крупными, хрустальными шарами цвета спелой вишни. И Тэхи крутилась около неё, зажигая свечи, коими был уставлен весь журнальный столик. Она сияла так же сильно, как эти огоньки вокруг, сияла вместе с ними. Чонгук смотрел только на неё. Её красное, коротенькое, корсетное платье походило на колокольчик, и вся она выглядела как фея из детской сказки. Неприличная длина юбки так беспардонно демонстрировало её длинные, стройные ноги. Роскошные ноги, по мнению Чонгука. А внизу – туфельки в цвет платья с острым носиком и на тонкой шпильке, показывающие хрупкие щиколотки. На острых ключицах лежало то самое увесистое ожерелье, которым он когда-то обозначил её цену. Только бриллиантовая крошка в её сверкающем взгляде была дороже бриллиантов на её шее, дороже всех денег мира. Потому что имела ценность, а не цену. Её локоны аккуратно спадали на плечи, а от длинных ресничек были вырисованы маленькие стрелочки, делающие её глазки ещё более раскосыми. — Эй, Чонгук, я же говорила, что будет красиво! — её слова вырвали Чона из приятного забытия, в котором он пребывал последние две минуты, рассматривая Тэхи. — Тебе нравится? — сверкая белоснежной улыбкой. — Очень нравится. — почти шёпотом проговорил Чонгук, наблюдая за тем, как она грациозно проносится мимо и зазывает его за собой. Он сдвинулся с места не сразу. Точно заворожённый, на ватных ногах поплёлся по её следу до обеденной комнаты. Тэхи как раз вынесла стеклянное блюдо с уткой, залитой брусничным соусом, и выставила его в центр сервированного на две персоны стола. Чонгук по просьбе Тэхи зажёг свечи, отодвинул для неё стул и наконец сам сел напротив. Он впервые задумался о том, зачем ему такой большой стол в обеденной. Зачем вообще ему обеденная. Несмотря на то, что накрыто было на двоих, и сидели они на расстоянии вытянутой друг от друга руки, эти лишние сантиметры между ними казались Чону самым большим каньоном в мире. — Чонгук, попробуй. — пока Чон откупоривал бутыль дорогого вина и разливал его по бокалам, Тэхи выложила утиную ножку и стручки спаржи на его тарелку. — Мини, скажи честно, ты решила меня отравить? — лукаво улыбаясь, ловя блики трясущихся огоньков в глазах напротив и упиваясь строгим, будто родительским укором в её взгляде. — Если бы я хотела тебя убить, то придумала бы что-нибудь получше. — задрала носик. — Ты права, это слишком банально. Как тебе удушье во время секса? Оригинально, но для тебя трудновыполнимо. — Чонгук, если честно, я не хочу тебя убивать. — Тэхи вклинилась в его рассуждения и скрипнула ножом по тарелке, показывая своё недовольство этой темой. — Но, мышонок, если мне придётся умирать, то я бы хотел умереть на твоих руках. Умереть от них же – самое лучшее, что может со мной случиться. — Ты идиот, Чонгук! — вспыхнула Тэхи. — По-твоему, смерть – это шутка? — тихо ругалась Ким, совсем не понимая, что Чонгук не шутит, что, если сейчас она прикажет ему выброситься из окна, он в него полезет. Пока Тэхи рядом, Чонгук готов жить. Но если хотя бы на секунду она исчезнет из его жизни, всякий смысл будет потерян. — Тэхи, — он прервал её бормотание о том, как легкомысленны его слова о смерти и как плохо он поступает, когда решается шутить на такие темы. Чонгук вдруг потянулся к её руке и накрыл тёплые пальчики своей ладонью. — если однажды ты захочешь плакать, позови меня. Я не смогу плакать вместе с тобой, но я обещаю тебя рассмешить. Если однажды тебе будет страшно, позови меня. Я не смогу развеять твои страхи, но я обещаю, что ты будешь в безопасности. Если однажды ты не захочешь вообще кого-либо слышать, позови меня. Я обещаю придти и вести себя тихо. Но если однажды ты позовёшь меня, а я не откликнусь, вероятно, меня уже нет. Поняла? Тэхи вздрогнула, когда он довёл мысль до конца, и сразу погрустнела. Она и правда не желала ему смерти. Но смерть сама желала его. Она даже вечных мук и страданий для него больше не хотела. Напортив, всё, чего ей хотелось – это показать Чонгуку, что есть в этой жизни не только агония, что чёрное обязательно сменяется белым, что после дождя есть радуга и что самая тёмная ночь растворяется в самых ярких лучах утреннего солнца. — Не говори так! Не говори об этом! — взмолилась Тэхи, вырывая кисть из его осторожной хватки. — Ты ругаешь меня, когда я говорю о смерти. Так вот оставайся верным своим словам, когда они касаются не только меня, но и тебя тоже. В конце концов, мы все когда-нибудь умрём, но смерть не должна быть насильственной. — Во сне и от старости… — засмеялся Чонгук. — Мышонок, я думал, что к годам тридцати уже буду в могиле. Твой папочка покушался на мою жизнь бесчисленное количество раз. Но ты права, давай сменим тему. Утка и правда очень вкусная. Вкуснее я не пробовал. Тэхи отпила вина и, поставив бокал обратно на стол, тяжело вздохнула. А потом снова улыбнулась. — Спасибо. Секретный ингредиент – прованские травы в брусничном соусе. — и Чонгук улыбнулся ей в ответ. Если она когда-нибудь уйдёт, у Чонгука будет ломка. А если останется – передоз. То ли ангелы их сводили воедино, то ли бесы сводили с ума. И всё же одно было очевидно: их друг к другу приговорили. Они совсем разные, совсем друг другу не подходящие, как чёрное и белое. Но тёмными, густыми ночами, когда затихает весь белый свет, когда даже Дьявол уходит на покой, а Небеса складывают оружие, можно услышать, как их сердца бьются с одинаковой частотой. — Знаешь, я тут подумал, Рождество и правда не такой уж плохой день. — сказал Чонгук, протянув бокал, чтобы чокнуться. — Почему ты его не празднуешь? — Тэхи цокнула краем своего бокала об протянутый ей сосуд и немного отпила. — Потому что я не верю в рождение Христа. Я не верю в Бога. Я не верю, потому что он не поверил в меня. Он от меня отвернулся. Он закрыл на меня глаза. Он обрушил на меня всю свою ненависть. Но зато теперь я верю в кое-что другое. — Чонгук вдруг встал из-за стола и протянул Тэхи руку. Она взглянула на его лицо, и по его виду поняла, что он хочет ей что-то показать. Ким приняла приглашение, и Чонгук повёл её за собой обратно в залу, пестрящую желтыми бликами гирлянд и танцующими огоньками свечей. Он приказал ей встать лицом к ёлке и ни в коем случае не оборачиваться. — Не подглядывай! — строго говорил Чонгук, продолжая шуршать у неё за спиной. Тэхи, глупо улыбаясь, наблюдала за плавно переливающимися в полумраке язычками гирлянд и блеском вишнёвых шаров. Почему-то ей думалось, что сейчас он вручит ей очередной подарок в виде дорогих серёжек с крупными бриллиантами. Или навесит на её запястья сапфиры. Или обсыпет красными алмазами с ног до головы. Но Чонгук лишь включил спокойный голос Джо Дассена и осторожно подступился к ней со спины. Его руки поползли по узкой талии, а после развернули податливое тело к себе. Он пробежался кончиками пальцев по её предплечьям и немного склонился вперёд, чтобы закинуть хрупкие кисти к себе на плечи, смыкая их за своей шеей. Он вдруг плавно закачал бёдрами и прижал стройное тельце к себе. — Чонгук, — её мягкий смех разлился по комнате, но он, слегка прищурившись, зашептал: — Потанцуй со мной, мышонок. — не позволяя ей думать ни о чём, кроме собственных рук, страстно скользящих по талии, упоённо сжимающих бока. И малышка Ким заулыбалась, потому что медленный танец с Чонгуком оказался в сотни, тысячи раз приятнее, чем не случившаяся алмазная крошка в золотой оправе на её теле. Чонгук прижал её ещё плотнее, и Тэхи молча следовала за его ведущими движениями. Он медленно кружил её в такт музыке. И пока его руки беспорядочно блуждали по спине, касаясь открытых лопаток и сползая обратно к талии, взгляд его был напряжён и сконцентрирован. Чонгук своими глазами искал её карамельные радужки, а Тэхи всё продолжала их уводить, стеснительно опуская голову или поглядывая за его плечо. Тогда Чонгук ухватил её за запястья, крепко сплёл их пальцы и слегка оттолкнул её от себя, чтобы прокрутить вокруг своей оси и, заведя их руки над её головой, снова прижаться к ней, но уже со спины. — Смотри на меня. — прошептал на ухо почти разочарованно. — Почему ты не смотришь? — кончик его носа мазнул по молочной шее. Чонгука размазывало от такой близости. Не выдержав, он снова развернул её к себе: одной рукой завладел её кистью, а свободной скользнул по пояснице. Наткнувшись на её разнеженный, умиротворённый взгляд, он успокоился. Но лишь на долю секунды. Дальше взыграло волчье нутро, и Чонгук, прижав её к себе так сильно, что Тэхи перестала чувствовать под собой пола, вновь потянулся к её шее. — Помнишь, я сказал, что чудес не бывает? — с придыханием зашептал Чонгук, обжигая сливочную кожу ключиц. — Я ошибся. Чудеса случаются. Теперь я в них верю. — он вдруг остановился, позабыв про танец, и крепко обхватил её обеими руками, обнимая так сильно, насколько это было возможно. Если бы Чонгук мог, он бы никогда больше не двигался. Так и замер бы навеки в таком положении. — Мышонок, ты – моё чудо. — и её руки заскользили по широкой спине, обнимая в ответ. Музыка давно стихла, но Чонгук её не отпускал. Не мог. И Тэхи рук своих не убирала. Они ни за что на свете не смогли бы объяснить друг другу эту случайную нежность. Поэтому так и молчали, пока у Чона в кармане не завибрировал телефон. Он чертыхнулся, быстро сбросил вызов и вновь посмотрел на улыбающуюся Тэхи. — Чонгук, у меня для тебя есть подарок. — она сначала медлила, рассматривая маленький шрам на смуглой скуле, а после ловко подобрала под ёлкой аккуратно упакованную коробочку, которая, в отличие от других, была не бутафорской, и протянула её Чону. — Открой. Я знаю, что у тебя есть всё на свете, и тебе ничего не надо, но на Рождество принято дарить подарки. Несмотря на то, что времени было мало, я всё равно сделала его сама. — Чонгук выудил вещицу из небольшой коробочки и вытянул её перед собой. — Что это? — он рассматривал переплетения лески из белого золота и совсем не понимал, что держит в руках. — Это ловец снов. Мудрецы считают, что он защищает спящего от злых духов и болезней. По преданиям, плохие сны запутываются в паутине, — она указала на сплетение узелков вокруг маленького колечка. — а хорошие проскальзывают сквозь отверстие в середине. Я знаю, что ты можешь не верить в такое, но я надеюсь, что он поможет тебе спать спокойнее, и тебя больше никогда не будут мучить кошмары. Чонгук стоял, точно лишённый всякого рассудка, и рассматривал витиеватые сплетения. Его кровь вдруг стала заражена, и его бросило в лихорадку. Он будто простудился, заболел. Кости заныли, и тошнота подступила к корню языка. Ему никогда в жизни никто не дарил подарков, даже маленьких. Если он чего-то хотел, то обязательно это получал. Но добиваться желаемого всегда приходилось самостоятельно, подачек ему никто не делал, подарков не дарил тем более. Растерянность и даже испуг овладели Чонгуком так резко и так сильно, что он даже пошатнулся, будто выпитое вино дало свой запоздалый эффект только сейчас. Ему стало страшно от того, что кто-то когда-нибудь непременно решится отобрать его подарок. Не маленькую побрякушку, нет. Отобрать человека, который эту побрякушку сотворил. Тэхи и была его подарком. — Тэхи, я… — Тебе он нравится? — нетерпеливо спрашивала Тэхи, пытаясь рассмотреть выражение его лица. — Тебе не стоило… — Нравится или нет? — допытывала, крутясь вокруг него. — Нравится. — Чон сдался. Натиск её прямодушной натуры оказался сильнее его смущения. — Мне нравится всё, что ты делаешь. — Повесь его сегодня перед сном рядом с кроватью. Надеюсь, тебе приснится что-то хорошее. — широкая улыбка засияла на её лице, и Чонгук понял, что несмотря на сорок пятый калибр у него за поясом, в этой комнате вооружена только Тэхи. — Тэхи, — сложив подарок в карман брюк, он вдруг подступился к ней совсем близко и стал осторожно поправлять пряди её волос, заправляя их за ухо. — можешь подарить мне ещё кое-что? — его свободная рука нырнула под копну густых волос, и пальцы стали гладить загривок. Чон подался вперед и слегка прищурился, касаясь кончиком носа её щеки. — Ты знаешь, чего я хочу. — Чонгук, я просто хотела показать тебе, что значит для меня Рождество. — неуверенно промямлила в ответ. — Но я очень хочу, чтобы ты меня поцеловала. Я хочу, чтобы ты была моей. — горячий поцелуй обжог краешек её губ. И Тэхи обрывисто выдохнула, чувствуя, как он прижался к ней всем телом. Его губы стали оставлять полыхающие следы на уязвимой шее, язык заскользил по сонной артерии. Он втягивал в лёгкие аромат свежих пионов, и непослушные руки сами полезли на талию. Чонгук выцеловывал каждый миллиметр её острых ключиц, спускаясь к приподнятой плотным корсетом груди и поднимаясь обратно до подбородка. Когда тяга к чужим касаниям стала непреодолимой, Тэхи запустила пальцы в жёсткие волосы Чона. И тут внутри него разорвались все снаряды, которые он с упорством бетонировал, обезвреживал уже очень долгое время. Это случилось очень быстро, за секунду, как это всегда бывает, когда это делает Тэхи. Чонгуку сорвало крышу. Он впился в податливые губы. Вылизывая с них вишнёвый сахар, он думал лишь о том, что хочет целовать их больше всего на свете. Он предпочёл бы эти губы самой качественной травке, самому крепкому виски и самому развязному сексу. Пока они отвечали ему взаимностью, все пули летели мимо, все шрамы переставали болеть, вся ненависть, скопленная в нём и пускающая по его телу токсичные яды, стихала. И даже телефон, настойчиво завибрировавший уже в второй раз, не заставил его прерваться. Чонгук становился напористее, а Тэхи его напору не противилась. Его руки беспрепятственно блуждали по талии, сжимали грудь, сбивая лямки с плеч, и скользили по бёдрам, исчезая под короткой юбкой-колокольчиком. Но стоило телефону зазвонить в третий раз, Тэхи вмиг разорвала жадный поцелуй. — Ответь. Вдруг, это важно. — загнанно дыша, она еле отцепила от себя Чона, не желающего реагировать ни на что, кроме самой Ким Тэхи. — Да чтоб его… — злобно рычал Чонгук, принимая вызов от Хосока. — Что тебе надо? Говори быстро. — несколько слов от человека с того конца, и разгневанное лицо Чона стало ещё более яростным и пугающим. Тэхи лишь сильнее напряглась, когда всякая эмоция растворилась в холодном оскале, и Чонгук самостоятельно отпустил её, внимательно вслушиваясь в рассказ друга. — Скоро буду. Держи в курсе. — До тебя, блять, не дозвонишься… — орал в динамик Хосок, когда Чонгук, сморщившись, уже сбрасывал вызов. — Что-то случилось? — встревоженно спросила малышка Ким. — Ничего серьёзного. Мне надо ехать. Я скоро вернусь. Только через два часа после ухода Чонгука Тэхи поняла, что он соврал. Навязчивое, зудящее чувство надвигающейся беды засело глубоко в животе малышки Ким. Сначала с лёгкой дрожью, интуитивно разлившейся по всему телу, справляться было несложно. Тэхи убрала стол, заправила посудомойку, разложила остатки праздничного ужина по контейнерам, отправив их в холодильник. Она до блеска начистила все столешницы и кухонные фасады, а когда принялась тереть хромированные ручки шкафов, поняла, что руки её не слушаются. Озноб не позволял ей не то что держать в руках тряпку, она не могла даже стоять ровно. Ким стянула с запястий резиновые перчатки, отбросила в сторону чистящее средство и кухонное полотенце и, вымыв руки тёплой водой, направилась обратно в гостиную, наполненную оставшимися искрами внезапной страсти. Но даже вмиг раскрасневшиеся щёчки, питаемые неблагопристойными воспоминаниями, не перебили свербящее под ложечкой предчувствие. Будто должно было случиться что-то плохое, а что именно, Тэхи не знала и знать никак не могла. Она уселась на диван, укуталась в шерстяной плед, прячась в мягком ворсе от лихорадочного волнения, и включила телевизор, остановив его на первом попавшемся канале. Отвлекать себя передачей про животных Тэхи долго не смогла. Срочные новости, передаваемые по всем каналам, довели необъяснимую тревогу малышки Ким до кульминационного предела. Тэхи вскочила в ту же секунду, как только голос дикторши телевидения упомянул перестрелку в недавно открывшемся казино, которое принадлежало дочерним компаниям холдинга JJCompany. Количество погибших пока неизвестно, число пострадавших увеличилось до сорока человек, в том числе тяжелораненых. По первоначальным данным, причиной открывшегося огня стал конфликт интересов между посетителями. Сообщается, что владелец заведения присутствовал на момент перестрелки и был тяжело ранен. Тэхи с ужасом смотрела на репортаж с места событий: смазанные фигуры жертв перекладывали в чёрные пакеты, вся территория была оцеплена, полиция и службы безопасности работали на месте в режиме боевой готовности. Но когда на экране всплыла фотография Чонгука, упомянутого как пострадавшего и на данный момент пребывающего в состоянии, близком к реанимационному, Тэхи сорвалась с места, отшвырнув в сторону плед. Дрожащими руками она набирала его номер десятки раз. Раняя телефон на дорогой паркет и снова подбирая его трясущимися пальцами, Тэхи молилась всем богам, которых знала, чтобы он ответил на звонок. Но протяжные гудки без жалости топтали все надежды на то, что по новостям говорят неправду. Тогда Ким схватила первый попавшийся под руку жакет и сорвалась к выходу. — Отвезите меня к господину Чону! — заплетающимся языком просила она стоящих у лифта бугаев. — Где сейчас Чонгук? Вы что-нибудь знаете? — мужчины в ответ лишь качали головой. — Отвезите меня к нему! Он в казино. — Господин Чон приказал охранять вас и не выпускать из пентхауса ни при каких обстоятельствах. — был ответ. — Можете связать меня. Я не сбегу, честно. Делайте, что хотите, но заберите меня к нему! Клянусь, если вы меня не пропустите, я что-нибудь с собой сделаю. Что тогда вы будете говорить своему боссу? Вы хотя бы видели новости? — чуть ли не плача, в бреду ругалась Тэхи. После четырёх отказов, нескольких угроз и десяти минут истерики, Тэхи таки смогла уговорить громил отвезти её на место происшествия, к господину Чону. Всю дорогу Ким думала о том, что ещё одну смерть она просто не переживёт. Что с Чонгуком не всё так плохо, как говорили по телевизору. Что он точно не погибнет так просто. Иначе зачем ему всегда за поясом пистолет, зачем ему охрана и столько мер безопасности. Зачем тогда он называет смерть своей мамой. Тэхи новостям не верила, но стук сердца продолжал оглушать барабанные перепонки, а звонки так и оставались без ответа. Долго ехать не пришлось. Спустя двадцать минут она уже оказалась на передней парковке роскошного казино. Полицейских машин было много, но ещё больше фургонов скорой помощи. Врачи реанимировали людей прямо на холодном асфальте. Белоснежные сугробы были вымазаны алой кровью. На всю округу выли спасательные сирены, полицейские отряды караулили территорию, вход в здание был перекрыт и обтянут жёлтой лентой. Тэхи видела перекошенные от боли лица людей, видела прострелянные животы и переломанные кости пострадавших, видела убитых пулей и убитых горем. Но Чонгука среди них не было. Один из телохранителей не отходил от неё ни на шаг, а второй разведывал информацию. Как позже он выяснил, господина Чона никуда не увозили, его вообще никто не видел, так как из здания он не выходил. — Мне надо попасть внутрь. — еле слышно проговорила Тэхи себе под нос и сорвалась на бег в сторону одного из полицейских, стоящих на посту около оградительной ленты. — Госпожа Ким, нет, стойте! — только и успел окликнуть телохранитель, пустившись за ней. — Я должна попасть внутрь. Я… Я… — заторможенно объясняла Тэхи блюстителю закона, пытаясь разглядеть обстановку за треснувшими от пуль стёклами главного входа. — Я знаю пострадавшего. Я должна его увидеть. — Проход временно перекрыт. Внутри ведутся работы по зачистке преступников, открывших огонь. — Вы не понимаете. Внутри ещё остались люди. Он там. Чонгук, скорее всего, там. — в попытках прорвать блокаду, Тэхи оказалась чуть ли не за шкирку оттянута назад мужчиной в форме. — Держи руки при себе. — рявкнул бугай за её спиной, тут же вырастая стеной перед полицейским. — Что там у вас происходит? — послышался голос одного из старших лейтенантов, охраняющих вторую стеклянную дверь, насквозь выбитую пулемётным оружием. И пока телохранители Ким выяснили отношения с полицейской бригадой, Тэхи ловко юркнула внутрь через пробитое стекло запасной двери. Она влетела в огромный холл самого элитного казино в городе и сразу помчалась в его глубь. — Держите её! — кричали ей в спину. Но Тэхи эти голоса игнорировала. Увидеть Чонгука – единственное, что её сейчас интересовало. Хотя бы на долю секунды. Хотя бы одним глазком. Ей нужно было просто знать. Знать, что он жив. И всё. Внутри людей было даже больше, чем снаружи. Но это были не полицейские. На всех была форма. В бронежилетах, в тяжёлых армейских берцах, в чёрных касках, с рациями и с оружием на перевес, они бросались в сторону летящей не пойми куда Тэхи. — Ты кто такая? Что ты здесь забыла? — лишь добравшись до главного игрового холла, Тэхи наконец оказалась поймана. На мгновение знакомая фигура, еле видная среди массивных тел, закованных в чёрные доспехи, мелькнула около раздробленной барной стойки с перебитыми бокалами и бутылями дорогого алкоголя. — Чонгук! — почти радостно воскликнула Тэхи, тут же взвизгнув от чужой хватки, вцепившейся в её волосы, точно в шиворот бездомной собачки. Её грубо оттащили назад, пережав руки за спиной. Ким забрыкалась, задёргалась, орава бугаев, до зубов вооружённых, окружила хрупкую девушку, одетую в лёгкое праздничное платьице, контрастирующее с суровым, толстокожим снаряжением людей в касках. — Ты что себе позволяешь, куколка? — засмеялся один из мужланов, когда Тэхи на мгновение утихомирилась и повисла на руках у одного из местных охранников без возможности двинуться даже на миллиметр. — Не видишь что ли, шлюший дом на сегодня закрыт. — резко вцепившись в её подбородок и грубо потянув его на себя. — Отпустите! — заскулила Тэхи, не в силах дёрнуть головой, так как чужие руки всё ещё крепко держали её волосы. — Сука, да я тебя по кругу пущу! На фарш блядские руки порублю! Не трогай её! — тяжёлый бас раздался за спинами вооружённых громил в бронежилетах, и Тэхи от испуга даже не сразу поняла, кому он принадлежит. — Эй ты, я непонятно выразился? — но эту леденящую душу ярость малышка Ким узнала сразу. В ту же секунду причиняющая боль хватка исчезла, и бугаи обернулись на приближающийся издалека голос. — Чонгук! — Тэхи вмиг сорвалась на бег к идущей ей на встречу мужской фигуре. Чонгук был в ярости. От гнева, грудину его переполнившего, на лбу проступила синяя вена. Его ноздри раздувались от злости, и взгляд его предвещал лишь катастрофу. Каждый, кто её тронет – будет убит. Каждый, кто посмотрит – ослепнет. Каждый, кто возжелает, оскорбит, заговорит – познает агонию. Чонгук, точно зверь, скалится, показывает клыки, жаждущие тепла чьей-то крови. Потому что, стоило ему услышать этот милый, мягкий голос, стоило только осознать, что он ему не мерещится, что мужской гогот в реальности рассекает знакомый голосок, как в ту же секунду волна дрожи прошибла его тело насквозь, причём так сильно, что за долю секунды жажда смерти разлилась по его крови ядом. Но когда Тэхи влетела в Чонгука на огромной скорости, сама же ударилась об массивное тело, ни на миллиметр не шелохнувшееся, и крепко вцепилась в его торс, действие яда прекратилось. Стало спокойно. Её руки моментально сцепились на мужской пояснице и поползли вверх до лопаток. Тэхи прижалась щекой к тяжело вздымающейся груди и наконец-то выдохнула, когда он инстинктивно обхватил её в ответ и по привычке зарылся носом в её макушку. Только сейчас она поняла, как сильно переживала за Чонгука, как сходило с ума её сердце, несясь к нему навстречу и не видя очевидной опасности. Да её могли изрешетить пулями в ту же секунду, как она попала внутрь. Но Тэхи это совсем не волновало. — Ты в порядке. — захныкала Тэхи, чувствуя, как больше не может сдерживать слёз. — Ты не ранен? — она тяжело дышала, заикалась, и Чонгук почти не мог разобрать её речи. — Мышонок, всё хорошо. Что ты здесь делаешь? Тут небезопасно. — Чон хотел было разорвать объятия, но перепуганная Тэхи никак его не отпускала. — Мини, всё правда в порядке. Что случилось? Почему ты не дома? — Ты не отвечал на звонки… — с придыханием объясняла Ким. — По новостям сказали, что ты тяжело ранен. Ты ничего не объяснил и уехал. У меня было предчувствие. — невпопад тараторила девушка. — Давай я тебя сейчас выведу отсюда, и ты поедешь домой. А после, когда я вернусь, ты мне всё спокойно объяснишь. — Чонгук, — встрепенулась Тэхи, наконец заглянув в его глаза. — без тебя я никуда не поеду. Мне страшно. — решительно. Чон тяжело вздохнул и, схватив Ким за запястье, куда-то её потащил. Лишь на мгновение обернулся, глянув на своих людей, которые продолжали пялиться на парочку всю последнюю минуту. — Я разрешал покидать пост? — рявкнул Чонгук. — Нет, господин. — вытянувшись по струнке смирно, ответил старший по званию. — Тогда что вы тут до сих пор делаете? — Принято, господин Чон. Чонгук завёл Тэхи в свой кабинет, располагающийся на втором этаже огромного игрового комплекса, и осторожно усадил её на кожаный диванчик, накинув на дрожащие плечи свой пиджак. — Стоп-стоп-стоп! — присвистнул Хосок, обернувшись на цокот каблуков за спиной. — А она что здесь делает? — Поверь, я задаюсь тем же вопросом. — зашипел Чонгук через плечо. — Есть новости по поводу стрелков? — Одного поймали. Второй смылся, но мы его ищем. Остальные уже на том свете. Нет, может она объяснит… — любопытство, щедро припыленное змеиным ехидством, всегда были впереди Хосоковой логики. — Не лезь, Хосок! — зарычал Чонгук, и без того находящийся на грани, чтобы не пережать кому-нибудь сонную артерию. — Да я просто спросил… — недовольно забормотал младший Чон, наигранно обидевшись. — Так уж и быть, дам вам время выяснить отношения. Надеюсь, вы сможете найти общий язык. — Хосок язвил, намеренно медленно и вальяжно двигался к выходу из кабинета. — Только не долго, Чонгук, — внезапно серьёзным голосом. — парни уже ведут допрос с пристрастием пойманного с поличным мудилы. — А теперь объясни мне, что ты здесь делаешь и где твоя охрана? — оперевшись об стол, спросил Чонгук, как только за его придурковатым другом захлопнулась дверь. — Чонгук, я просто… — Просто что? — забасил Чон, до которого только сейчас стало доходить, какой опасности она себя подвергла, влетев в полуразрушенное казино через главный вход, миновав его парней с огнестрелами, что весом больше неё самой, и умудрившись добраться аж до игрового холла. — Не злись на меня! — вспылила Тэхи в ответ, внезапно поднявшись с мягких диванных подушек. — По всем каналам крутят новости о том, что ты одной ногой уже на том свете. — Я всегда одной ногой на том свете. Это я приказал сделать заявление. — Чон бесился, продолжая повышать голос. — Но ты не отвечал на звонки. О чём я должна была думать? Что я должна была делать? — Тэхи ему не уступала. Шагая навстречу взвинченному до предела Чону, она продолжала сыпать в него обвинения. — Я приказал охране не выпускать тебя. — Я попросила их привезти меня сюда. — С каких пор они слушаются твоих приказов? — С тех самых, как я живу с тобой под одной крышей. — Так ты хочешь помериться со мной силой? — Чонгук, — тихо выдохнула Тэхи, устав от словесной перепалки. — я испугалась. Понятно? Я думала, случилось что-то плохое. — опустила глаза, не в силах больше выдерживать его прожигающего взгляда. — Я испугалась печальных новостей. — Мышонок, — наконец-то смягчился Чон, сократив между ними расстояние. Он обхватил её запястье и поднёс его к своим губам, оставляя на тыльной стороне ладони короткий поцелуй. — Даже если сегодня Небеса решат рухнуть на эту Землю, я их подержу, и с тобой ничего не случится. — тишина в ответ. Тэхи, не поднимая головы, боролось с собственным языком, заглатывала слова, не позволяя даже хрипу выскользнуть из её уст. — А с тобой? — не выдержала, платину разорвало на части. Её стены, как и осада Чона, пали. Она резко вскинула голову, резанув по сердцу Чона слезящимися от страха глазами. — С тобой тоже ничего не случится? — отчаянно выпалила Тэхи, и дрожь, давно охватившая её тело, завладела и Чонгуком. Боль в её взгляде Чонгук переносил хуже всего. — Тэхи, всё… — не договорил. Она ухватилась за ворот его рубашки и подалась вперёд, сталкиваясь с обветренными губами, чтобы разделить с ними отчаяние последних часов, в которых ей казалось, будто она потеряет его навсегда. Оторопевший Чонгук не сразу понимает, что получает то, о чём грезил последние месяцы, превратившиеся в сто лет одиночества. Его брови съезжаются к переносице, дрожащие веки смыкаются, и он вцепляется в её шею, склоняя голову и позволяя Тэхи спуститься с цыпочек. Свободная рука ныряет под пиджак, нащупывая талию, и малышка Ким вновь не чувствует земли под собственными каблучками. Чонгук тянет её на себя, и нежные руки обхватывают шею со вздувшимися венами, скользят по загривку и наконец-то зарываются в смоляные волосы. Чону на мгновение кажется, что коленки подкашиваются, что ноги перестают держать, что он теряет равновесие. Он упирается одной рукой в письменный стол за своей спиной и тут же усаживает на него Тэхи, на секунду разрывая поцелуй. Чтобы в следующее мгновение столкнуться с податливыми губами с ещё большим напором. — Я хочу тебя. — скулит Чонгук, утыкаясь носом в бледную шею, пока его руки разводят розовые коленки по разным сторонам и, вцепившись в ягодицы, тянут её таз на себя. — Не здесь… — неуверенно мычит Тэхи, оставляя на линии его челюсти короткие поцелуи и ощущая, как в её бедро резко упирается очевидный стояк. — Тэхи, у меня дел по самые гланды, а ты приходишь, кричишь на меня и начинаешь целовать в шею. Я сейчас сойду с ума. — шипит Чон, когда на его ключицах загораются жгучие, влажные следы от вишнёвых губ. — Я очень хочу тебя. — хрипит, будто из последних сил, снова впиваясь в налившиеся краской пухлые губки. — Чонгук, мы нашли второго! — грохот резко распахнувшейся двери вынуждает Тэхи дёрнуться, мигом оттолкнув от себя Чона и случайно прикусив при этом ему губу. Расслабленный Чонгук отшатывается в сторону, а малышка Ким быстро спрыгивает со стола, отворачиваясь от двери и поправляя подол короткого платья. — Оу… Извините… — Хосок, клянусь своим стояком, я сегодня отрежу тебе яйца! — шипит Чонгук, прикусывая выступившие капельки крови на губе и прикрывая Тэхи за своей спиной. — Когда я сказал «найти общий язык», я не имел в виду буквально. — стыдливо бормочет Хо. — Где второй стрелок? — На седьмом. Мы берём его в кольцо. Но есть риск, что он слиняет через вентиляцию. — Не слиняет. — Чон вытаскивает из-за пояса матовый глок, заряжает обойму и снимает оружие с предохранителя. — Ублюдку конец. — Чонгук, — Тэхи хватается за манжет его рубашки и тянет его на себя, не желая отпускать Чона. Он замирает, оборачиваясь к девушке, и выжидающе смотрит в её сверкающие глаза. — будь осторожен, ладно? — Буду. — улыбнувшись, шепчет мужчина и осторожно отцепляет её руку. — Хосок, побудь пока здесь. Запри дверь. Не отходи от неё ни на шаг. Как друга тебя прошу. Своими яйцами за неё отвечаешь. Ты сегодня мне должен. — хмыкает Чон и срывается с места. — Как ты его только терпишь? — младший Чон закатывает глаза, закрывает дверь на замок и проскальзывает к мини-бару рядом с письменным столом. Хосок крутится в эпицентре катастрофы последние четыре часа и, если он сейчас не выпьет, отрезать яйца Чонгук будет уже трупу этого змея. — Хосок, можно спросить? — Тэхи впервые за последний час понимает, что ей холодно. Она подбирает с пола некогда скинутый с плеч пиджак Чонгука, отряхивает его и, укутавшись, присаживается на диванчик. Свой жакет она забыла в машине. Мозг её не соображал, работая в режиме повышенной опасности, а потому о холоде не думал. — Спрашивай. — отпив крепкий виски и уместившись на краешке стола. — Что здесь произошло? — Не знаю, рассказывал ли тебе Чонгук, но твой французский дружок, как ты его там называешь… Monsieur le Professeur Kauné… — пародировал Хосок. — Он совсем не тот, за кого себя выдаёт. Это долгая история, но если вкратце, перестрелка – его рук дело. — Что ему нужно? Как он это организовал? Он же просто профессор искусств… — Если бы этот ублюдок просто рисовал свои каракули, у нас было бы на дюжину меньше проблем. По всей видимости, твой братец на момент конфликта с Чонгуком искал поддержку на стороне, потому-то и вручил тебя в руки этого подонка, сославшись на общность ваших интересов. Но, Тэхи, Намиэль наркобарон, каких ещё надо поискать. Проституция, оружие, порошок, даже фармацевтика. А ещё органы и травка. Этот тип ничем не гнушается. Он держит на героине всю Европу. А у Чонгука амбиции, они ему жить спокойно не дают. По крайней мере, так было раньше, пока мы не выяснили, что личность этого профессора – липовая. Кан Намджун – настоящее имя этой фальшивки. Помнишь старика, Кан Хонсока, которого Чонгук кочергой проткнул? — Тэхи сморщилась и кивнула. — Извини за подробности, но тот старикашка был министром иностранных дел, выступал против поставок нашей продукции в Европу. А всё потому, что он прикрывал спину своего сыночка, Намджуна. Более того, малышу Кану рекой текла информация по всем нашим делам, а в этом бизнесе конфиденциальность – чуть ли не залог успешной деятельности. — Так зачем же Намиэлю, то есть Намджуну, раздувать конфликт? — Потому что Чонгук хочет Францию, хочет Европу. Но отжать торговые точки у твоего, без обид, мерзкого папаши – это одно. Развязать вооружённый конфликт с Европой, перевернув весь преступный мир с ног на голову, вот это уже задачка не из простых. Однако всё куда хуже, чем кажется на первый взгляд. С самого начала Намджун подрывал наши мощности изнутри с помощью своего родственничка. Фактически, Кан начал конфликт за долго до того, как Чонгук позарился на его бизнес. Я не знаю его прежних мотивов. В мире столько кокаина, а он решил сунуть свой нос в наши дела. — Я всё ещё не совсем понимаю, зачем профессору надо было начинать перестрелку, открывать огонь по мирным людям? — Это предупреждение. — Предупреждение о чём? — О начале войны. — Тэхи вздрогнула и сильнее завернулась в пиджак, пропитанный запахом Чонгука. — Намджун будет мстить за своего несговорчивого папашу. Для него, как и для нас, это дело чести. Теперь никто не в безопасности. Когда-то давно Чонгук предложил Кану мирные переговоры, хён горел идеей создать новые точки сбыта во Франции. Франция – сердце криминальной индустрии во всей Европе. Заполучив её, автоматически получаешь и Германию, и Италию, и Грецию… Суть в том, что Намджун отказывал Чонгуку в переговорах около трёх или четырёх раз. А теперь выход только один – противостояние двух сторон. Нас буквально облили помоями, указав нам на своё место. Но Намджун, ушлый французский интриган, не понимает, что у Чонгука за спиной не просто наёмники в масках. Вся национальная военная сила держится на его слове. — А как же тот благотворительный вечер… — Чонгук заявился без приглашения. Это было хамством, не больше. — отмахнулся Хосок. — Намджун отыгрался на вас, послал парочку наёмников от лица своего папаши. — Хосок, вы влезли в опасную игру… — Чон заглянул в глаза малышки Ким и, кажется, понял, почему Чонгук поехал головой. Сопереживание, граничащее с отчаянием, питало блеск этих искрящихся глаз, в которых никогда не было порочного начала, и это заставляло обливаться потом и чувствовать своё ничтожество. — Мне кажется, это не закончится хорошо. Может, вы всё-таки уладите конфликт мирно? — Не получится. — Хосок замотал головой и до дна осушил бокал. — Пока мы натирали дула, он стрелял в упор. — Я хорошо знакома с профессором. Может, я смогу как-то помочь… — Что? — вскочил Хосок, чуть не выронив из рук пустой стакан. — Не вздумай даже думать о таком, тем более не произноси этих слов при Чонгуке. Он же и правда отрежет мне яйца, если поймёт, что я надоумил тебя на эти мысли! Малышка Ким, ты точно не захочешь в этом участвовать. И ты не будешь. Чонгук запрёт тебя за семью замками, если услышит то, что ты только что сказала. Поверь, он боится потерять тебя гораздо больше, чем ты его. — Но я не хочу, чтобы кто-то пострадал. — Кто-то точно пострадает. Криминальный мир, в котором мы живём – это джунгли. А в джунглях есть только один закон. Убей… — Или будешь убит. — прошептала Тэхи. — Поэтому Чонгук убил моего брата… — Нет. — неуверенно протянул Хосок, не совсем понимая, насколько Тэхи владеет информацией. — Кажется, вы с Чонгуком совсем не разговариваете. — Чонгук ненавидит, когда я говорю о Тэхёне. — Это неудивительно. Ничего личного, но Тэхён был не только дерьмовым бизнесменом, но и братом так себе. — Хосок подумал о том, что сам он не лучше. — О чём ты говоришь? Ты повторяешь слова Чонгука. Но вы совсем не знали его так, как знала я. — Тэхи завелась за полсекунды. — Малышка Ким, я знал его гораздо лучше, чем ты думаешь. И Чонгук знал. Это, кажется, ты совсем не знала своего брата. — Что ты имеешь в виду? — яростно выпалила девушка. — Спокойнее. Злиться тебе не к лицу. Нахваталась дурных привычек от Чонгука. Раз уж ты совсем ничего не знаешь, спроси лучше у него, почему он оставил тебя в живых. — Потому что я ему понравилась? — Дело не только в симпатии. Не мне тебе рассказывать… — ответ Хосока прервала пулемётная дробь, раздавшаяся на верхних этажах, а после шорох рации, висящей у него на поясе рядом с до блеска натёртым стволом. — Тайпан, на связи четвёртая группа. Меня слышно? Приём. — Чон поднёс рацию к губам. — Тайпан. Что случилось? Приём. — Нашли ещё одного. Дальнейшие действия? Приём. — Оставить живым. Ведите к Морту. Приём. — Принято. Конец связи. — Кто такой Морт? — спросила Тэхи, когда Хосок отложил рацию в сторону и налил ещё виски в свой бокал. — Это позывной Чонгука. Не у всех они есть. Мы даём позывной, только если человек занимает высокую позицию в отряде. — Ким погрустнела, опустила взгляд. — Какие-то проблемы? — На французском «mort» означает смерть. Или мёртвый. — Думаю, его это устраивает. — В этом и проблема. Чонгук слишком близок к смерти. — Нет. Чонгук и есть смерть. Дверная ручка резко задёргалась, вынудив Тэхи взвизгнуть и подпрыгнуть на месте. Хосок ухватился за сорок пятый калибр и принял устойчивую позицию, жестом приказав ей молчать. — Хосок, это я. Открывай. — раздался голос Чона за дверью. Тэхи выдохнула, а младший уже поворачивал замок, чтобы впустить друга. Фигура Чона мелькнула в тёмном проходе, и лицо его можно было разглядеть не сразу. Руки Чонгука, по локоть измазанные кровью, держали по огнестрелу каждая, и воздух резко наполнился запахом дымящихся дул вперемешку с железом. Сердце Тэхи забилось в пять раз быстрее, как только его лицо, вражеской кровью залитое, наконец осветил приглушённый свет. Чонгук сразу проследовал к двери, ведущей в санузел с душем, предусмотренным как раз на такие случаи. На ходу стянул с себя испачканную рубашку и, ни слова не проговорив, заперся в ванной комнате. А когда вышел, тут же направился к неприглядному шкафу, в котором хранилось парочку сменных вещей. Если Чонгук не ночевал дома, вероятнее всего, он оставался именно здесь. — Может, уже расскажешь, как прошло? — поинтересовался Хосок, когда Чонгук стал натягивать на себя чистую водолазку. — Мышонок, надень это. — Чон протянул девушке свой спортивный комплект из джоггеров и толстовки. — И это. — сложил поверх стопки вещей чистые носки и тапочки. — На улице холодно. — кивнул головой в сторону ванной комнаты, намекая ей поскорее переодеться. Тэхи молча приняла вещи из его рук и скрылась за дверью. — Мы уходим. — Чонгук наконец-то взглянул на младшего, недовольного длительным игнорированием его персоны. — Оставляю тебе самое вкусное на закуску. Их трое. Один еле живой. Язык у него был длинный. Я немного перестарался. Ты у нас спец по пыткам. Нам нужна информация про главные точки сбыта Нама. — Думаешь, они что-то знают? — Они знают то, что им положено знать. Если не выйдет… — Тэхи оборвала его на полуслове, появившись на выходе из санузла в мешковатых штанах, кое-как собранных по длине, и худи, свисающем до самых её колен. — Я готова. — тихо проговорила Ким, неловка шурша своим платьем и красными каблучками в руках. — Если не выйдет, — продолжил Чон. — набери своему этому… Мелкому… Как его там… — Юнги. Запомни уже. Хороший парень. — Да-да! Пусть начинает искать рабочее гнёздышко малыша Кана. — Оставляешь меня одного? — Хосок стал саркастично возмущаться, хватаясь за раненое сердце. — А раньше мы всё делали вместе! Были неразлучны! Что теперь? Променял меня на женщину! Так легко предал нашу дружбу! Юнги бы так не поступил. — младший ради собственного спектакля готов был разрыдаться. — Прекращай ломать комедию. Если я вернусь туда, точно не сдержусь и всем троим к чёрту перережу глотки. А нам нужна информация. Ты знаешь, что делать с полицией. Казино придётся закрыть на какое-то время. Нам пора. Я не хочу, чтобы она… — ухватил малышку Ким за предплечье, слегка потянув за собой в сторону выхода. — провела здесь ещё хотя бы минуту. Потом ещё обвинит меня в своих ночных кошмарах. — Она, вроде, не жалуется. — протянул Хо. — Я всё ещё тут! — Тэхи насупилась и высвободила руку из хватки Чона. — И я вас слышу! — обиженно вздёрнула нос. — Пошли уже, неженка. — усмехнулся Чонгук, натянув капюшон толстовки ей на нос и вновь ухватившись за хрупкое запястье, спрятанное под длинными рукавами кофты, пока она крутила головой, чтобы избавиться от темноты перед глазами. — Эй! Это нечестно! — забурчала Тэхи, еле успевая перебирать ногами вслед за мужчиной. Брабус Чона был припаркован у заднего входа для персонала казино. Поэтому никто не видел, как он входит и выходит из здания. Чон, как можно аккуратнее, вывел Тэхи из полуразрушенного заведения и помог усесться на сидение промёрзшей машины. — И правда холодно. — Тэхи застучала зубами и потянулась к печке, прикладывая к ней ледяные пальчики, когда Чонгук завёл машину. — Накинь на плечи. — вытянул с задних сидений свою куртку, вручив её Ким, и выкрутил кнопку обогрева на максимум. — Потерпи пару минут. — вырулил на главную дорогу и засвистел колёсами по мёрзлому асфальту. — О чём ты думала, выходя из дома в таком виде? — Я не выходила, а выбегала. Как только увидела новости, сразу сорвалась с места. — Никогда больше так не делай. — Что не делать? Не переживать? Если бы ты ответил на звонок, если бы сказал, что всё в порядке, я бы не стала проделывать такой путь. — Сильно устала? — снисходительно. — День был долгим и насыщенным, но спать почему-то не хочется. — Добро пожаловать в мой мир, мышонок. — Чонгук заулыбался, щёлкнул Тэхи по кончику носа и сконцентрировался на дороге, делая вид, что игнорирует её яростное бормотание на французском. — Если не хочешь спать, тогда давай заедем в ещё одно место. — Какое? — Увидишь. Тэхи улицы города особо не знала, но когда они подъехали к огромному стеклянному зданию в форме куба, со всех сторон подсвеченному высокими прожекторами, она поняла, что они в центре Сеула. Тэхи только успела глянуть на геометрическую террасу на последнем этаже, как Чонгук снова незаметно завёл руку над её головой и натянул капюшон до самого её носа, не позволяя ей смотреть перед собой. — Закрой глаза и не открывай, пока я не скажу. — проговорил и сразу выскользнул из машины, чтобы открыть ей дверцу и помочь выбраться из огромной иномарки. — Чонгук, это глупо. Можно я сниму капюшон. — ворчала Тэхи, пока он, стоя за спиной и держа её за плечи, вёл в неизвестность. Тэхи этой неизвестности не боялась, но детская капризность и любопытство были присущи ей в той же степени, что и изящество и грация. — Нет. Не подсматривай. Мы почти пришли. — схватился за край капюшона и потянул его ещё ниже. — Тут порожек. — предупредил, когда они заходили внутрь. — Я и так с закрытыми глазами, честно. Может, уже хватит! — не унималась малышка Ким, желая поскорее удовлетворить свой интерес. — Куда ты меня ведёшь? Мы в лифте? Чонгук уже не отвечал на её капризный ропот. Продолжал осторожно вести её вперёд, понимая, что Тэхи, точно ребёнок, не угомонится, пока сама всё не увидит. Они вдруг остановились, и Ким замолчала. Но Чонгук всё ещё не отпускал её капюшона. — Уже можно открыть глаза? — Открывай. — тепло чужого тела резко пропало, Чонгук отступил на шаг назад. Тэхи зашуршала капюшоном, распахнула глазки и часто заморгала, привыкая к полутьме и ярким бликам, рассекающим черноту. Огни города за прозрачным остеклением от потолка до пола сначала ослепили её. Тэхи зажмурилась и принялась аккуратно массировать веки. Перед её взором предстал вид на весь центр Сеула. Они были не сильно высоко, но лучи искусственного света, что освещали фактурное здание снаружи, били в глаза. Тэхи закрутила головой, осматривая пустое помещение с голыми белыми стенами. — Что это за место? — тихо пробормотала девушка, всматриваясь в высокие потолки, на которых разливался свет уличных прожекторов. — Это твой подарок на Рождество. — Тэхи замерла, не совсем понимая смысл такого подарка. — Мы должны были приехать сюда раньше, но кое-что пошло не по плану. Мышонок, это «огромная белая галерея, каждый уголок которой будет завешен твоими работами. Ты можешь приходить сюда в любое время и уходить, когда тебе заблагорассудится. Ты можешь работать, творить и проводить тут выставки, собирая с проданных картин средства на благотворительность…» — процитировал он слова, которые когда-то слетели с её губ отчаянным шёпотом. — Я знаю, что ты хотела поехать со своей группой в Пусан, но это правда было бы небезопасно. Сегодняшняя ночь тому доказательство. И я надеюсь, мой подарок компенсирует несостоявшуюся поездку. Ты заслуживаешь этого, мышонок. Ты заслуживаешь, чтобы твои мечты стали реальностью больше, чем кто-либо другой. И ты не должна отказываться от желаемого во благо других людей, как, например, сделала это, согласившись выйти замуж за Пака. Это твоё здание. Все девять этажей, включая террасу. Делай с ними, что хочешь. Хочешь – продай. Хочешь – уничтожь. Хочешь – вообще ничего не предпринимай. Я не буду тебе мешать. Это твоя свобода. Взамен попрошу у тебя только одно. Мне нужна твоя улыбка. Мышонок, ты не представляешь, как она мне нужна. Наверное, даже больше, чем космонавту нужен скафандр или больному саркомой новое сердце. Ради твоей улыбки я готов весь этот мир обратить в прах, сжечь дотла Рим, развязать третью мировую. Если ты когда-нибудь перестанешь улыбаться, я стану самым жестоким террористом, самым сумасшедшим преступником, я перестану быть человеком. Но, Мини, ты только улыбайся мне, и я буду дарить тебе по одному такому зданию в день, буду ставить для тебя ёлку на Рождество и буду спать самым крепким сном рядом с тобой. Тэхи, без твоей улыбки я не смогу жить. Нет… — а потом бесконечное, тихое, но явственное, из самого далёкого угла его сердца. — Даже если бы смог, отказался. Она резко оборачивается, и Чонгука бросает в жар, и он уже готов прямо сейчас стрелять себе в висок. Потому что Тэхи не улыбается. Из её глаз летят искрящиеся слёзы. Солёные капли так стремительно скользят по щекам, что Ким даже не старается утирать их. Тэхи на секунду прикрывает ладонью рот, давит в глотке стон и срывается с места, бросаясь к Чонгуку. Не трепетно и нежно, как это обычно бывает, а с напором, с таким чувством, испытай которое сам Чонгук, он тут же развалился бы на части от этой силы. У Тэхи вместо слов благодарности только хрип из уст льётся, она часто дышит, шмыгает носом и жмётся к растерянному Чону. А он чувствует, что её объятия стали для него необходимостью, как и её улыбка. Как и вся Ким Тэхи. — Не плачь, мышонок. От твоих слёз я начинаю болеть. — Тэхи нехотя отстраняется, чтобы заглянуть своей смерти в человеческом обличии в глаза. — Ты безумен. Ты говоришь страшные вещи, Чонгук. Но плачу я от радости. — почти не врёт. Ким радуется. Сильно радуется. Но так же сильно грустит. Потому что ни одна душа в этом мире так не прислушивалась к её словам. Деньгами Тэхи была озабочена вся Азия. Но её сердце никого не интересовало. Её желания смешивались с грязью и считались неважными. Даже Тэхён никогда не думал о том, чтобы отпустить сестру в свободное плавание, выпустить её из кровожадных лап богатой жизни, которой она была обременена. Заткнуть своё «хочу» так глубоко, чтобы самому о нём забыть – обратная сторона роскоши. — Я не знаю, как сказать тебе «спасибо». — Улыбнись. Этого будет достаточно. И на её миловидном личике расцветает солёная улыбка. Чонгуку сразу спокойно. Тэхи – доза. А Чонгук самый зависимый наркоман. Она сцепляет руки на его пояснице и замирает, ровняя дыхание. — Я не хочу тебя отпускать. — признаётся тихо. — Даже не осмотришь помещение? — спрашивает, еле улыбаясь. Сам сжимает в ответ ещё крепче. Тэхи захочет – выбраться из объятий не сможет. — Нет. Давай ещё так постоим, а потом поедем домой. Чонгук согласен. Он её радость чувствует, заразительный блеск глаз видит. И сам удивляется, откуда в нём столько желания удержать её рядом. Постоять вот так подольше. Подержать её руку подольше. Целовать её губы подольше. Смотреть на её сон подольше. Гладить её макушку подольше. Чонгуку её не хватает. Даже когда она в сантиметре от него. Даже когда она в его руках. Он давно сдался, давно перестал отрицать, что Тэхи его воздух, что вся власть над его несуществующим сердцем в её ангельских глазах, что каждое её слово для него суверенно. И сколько бы Чонгук ей не приказывал, по-настоящему повелевать может только она. — Теперь домой? — спрашивает Тэхи, отступая. Чонгуку уже плохо. — Домой. — не отпускает её руки до самой машины. А когда приходится оставить даже её кисть, чтобы обойти автомобиль и сесть за руль, Чона выжигать начинает от пустоты и холода. Он никогда не думал о том, что тяга к человеку может быть настолько разрушительной. — Почему ты сделал это? — спрашивает Тэхи, врезаясь в Чона уверенным, напористым взглядом, когда он заводит двигатель. — Почему подарил мне галерею? Мне казалось, что ты ни за что на свете не позволишь мне иметь что-то своё. — Почему ты так думала? — Потому что это значит, что я буду уходить и приходить. А ещё это значит, что однажды я могу уйти и не вернуться. Чонгук вдруг напрягается, сжимает зубы, играет желваками и тяжело сглатывает. — Мини, — смеётся из последних сил. — разве не ясно, что я найду тебя, где бы ты не пряталась. — говорит, молясь о том, чтобы тот день, когда она вдруг решит не возвращаться, никогда не настал. — Я сделал тебе этот подарок лишь для того, чтобы ты улыбнулась, и твоя улыбка была обращена только мне. Но ты же не оставишь меня, да? Тэхи, ты же не уйдёшь? — лицо Чона становится отчаянным, уставшим, заранее разочарованным. И в голове его, точно заевшая пластинка третьесортного кино, крутится одна и та же мысль, звучащая собственным надорванным, истошным воплем: Не уходи. Не уходи. Пожалуйста, не уходи. Не бросай меня. Не поступай так. Не уходи. — Чонгук, — шепчет Тэхи, дотрагиваясь до его ледяной руки. — если бы я хотела уйти, стала бы я тогда сейчас так сильно желать поцеловать тебя? Чонгук резко поднимает глаза. В его сердце врезается граната, разрывая на куски жизненно важный орган. От слов её спирает дыхание, и кровь перестаёт поступать к мозгу. У Чонгука едет крыша, потому что он очень долго был мёртвым, а теперь чувствует себя живее всех живых. Потому что перед ним не расплывчатый образ, это не его грёзы. Это настоящая Ким Тэхи, скользящая нежными пальцами по его запястью. И ему большего не надо, чтобы за секунду сойти с ума: вцепиться в плечи топорщащейся толстовки, потянуть её на себя и столкнуться с мягкими губами, покорно принимающими его грубый поцелуй. Чонгук не чувствует собственных рук, не осознаёт своих действий. Весь его мир сжимается в крохотную точку на линии судьбы, в одно мгновение, которое хочется поставить на паузу, чтобы оно длилось вечность. То ли безумие завладевает Чоном, то ли это руки Ким Тэхи, жадно тянущие его навстречу вишнёвым губам, но когда последняя крупица воздуха покидает его лёгкие, лишь в тот момент он начинает дышать по-настоящему. — Tu es ma mort. Tu vas me détruire.— хрипло шепчет Тэхи, когда Чон обжигает губами её шею, распаляя нутро. — Ma mort, je te veux tellement. — холодные руки ныряют по толстовку, скользят по спине, обхватывают поясницу, тянут на себя. Тэхи больше не может себя сдерживать. Она тянется к чужой нежности, навечно спрятанной под грубоватыми движениями и резкими словами. Она тянется к Чонгуку, желая наконец-то встретить свою погибель. Тэхи больше не понимает, переступает она через себя или своим желаниям потакает. Разве может она считать Ад – Адом, если ей нравится, как он горит. — Мышонок, я ни слова не понимаю. — Чонгук и не хочет понимать. Её французский доводит его до исступления. Одно лишь звучание побуждает Чона перехватить её под ягодицами, чтобы перетащить на свою сторону и усадить к себе на бёдра, перекинув её ноги через широкий подлокотник. — Чонгук, — останавливая его руку, что ползёт по лопатке, не находит бюстгальтера и сразу через рёбра добирается до груди. — может… — Тэхи загнано дышит, еле слова из себя давит, ёрзает на мужских бёдрах, чувствуя его возбуждение. — Домой. Может, лучше дома… — Мышонок, я ждал слишком долго. — отрезает Чон, опуская спинку водительского сидения назад. — Ты давно уже здорова. Прошло уже больше месяца. Я ждал дольше положенного. Я терпел. Но больше сдерживать себя не могу. — хватаясь кончиками пальцев за пояс джоггеров, что велики и беспрепятственно сползают с её талии до бёдер. — Я соскучился по твоим касаниям. И по твоему телу. Я соскучился по тебе. Я хочу тебя прямо сейчас. — он мажет холодной рукой по дрожащему животу и спускается ниже, выбивая из Ким первый тихий стон. — И ты… Ты же тоже хочешь этого. Не останавливай себя. — шепчет и снова впивается в раскрасневшиеся губки, зная наверняка их ответ. Тэхи чувствует разряды тока в кончиках собственных пальцев, когда они касаются его плеча и осторожно скользят вниз, ощущая перекаты мышц под чёрной водолазкой. Ей вдруг нестерпимо сильно хочется дотронуться до его кожи, и она осторожно задирает кофту, неуверенно прикладывая дрожащие пальцы к косым мышцам его живота. Чонгук тяжело выдыхает, почти стонет, разрывая поцелуй. Водолазка начинает душить, и он моментально избавляется от вещи. Одного её касания достаточно, чтобы простое возбуждение стало катастрофой, настоящим штормом в кровеносной системе. Тэхи замирает, не дышит, на крепкую грудину смотрит. Каждую татуировку, каждый рубец, каждую отметину разглядывает и всё никак дотронуться не решается. Чонгук за её взглядом следит, голову опускает. — Я не знала, что у тебя столько шрамов. — грусть внезапно начинает переполнять её зрачки, и Чонгуку тошно, горько, некомфортно. Но короткий поцелуй, оставленный на его ключице, там, где когда-то пеклась его алая кровь, пролитая вражеским ножом, выбивает из головы остатки здравого смысла. Чонгук плывёт. Её губы каждый рубец на его коже исследуют. Там, где они касаются, перестаёт болеть. Раны больше не ноют, не кровоточат. Тэхи до его шеи дотрагивается, нежными пальцами плечи гладит, рёбра щекочет, бешеный стук его сердца ощущает под подушечками и до самого пупка ведёт, задевая пряжку кожаного ремня. Чонгуку начинает казаться, будто его истязают, мучают, а он по рукам и ногам связан, не может даже пальцем шевельнуть. Но когда её губы мажут по пульсирующей вене на шее, а ладонь накрывает изнывающий в брюках член, он сам не понимает, как подхватывает её за поясницу, чтобы сдернуть и без того съехавшие спортивные штаны с её бёдер. А после вынуждает Ким перекинуть одну ногу через его таз и полностью оседлать его. — Давай, мышонок. Ты любишь быть сверху. — басит Чонгук, вцепляясь в края толстовки и задирая её до самой груди. — Чонгук! — Тэхи вдруг дёргается, отстраняется, хватает его за запястья, останавливая. — Я… — теряется, сталкиваясь с мутнеющим взглядом Чона. — Я сама. — он сглатывает вставший поперёк глотки ком, ведёт языком по зубному ряду и, еле сдерживаясь, поднимает руки в воздух, сдаваясь. — Ты точно хочешь свести меня с ума. — бормочет Чонгук. — Как ты можешь до сих пор стесняться? — Тэхи прикусывает губу и тупит взгляд, будто провинилась. — Ты прав. — она неуверенно приподнимает руки и смотрит на Чона исподлобья. — Давай. Чонгук лишь хмыкает. Впивается в излюбленные губы, прижимая к себе дрожащее тело. Он грубо языком толкается в горячий ротик, размазывает слюну по щекам, кусает язычок. Руками ныряет под толстовку, гладит спину и наконец-то стягивает тёплую кофту, откидывая её в сторону. Чонгук дорожку из поцелуев прокладывает от тонкой шеи до груди, осторожно обхватывает полушария, еле сжимая их, и Тэхи голову назад закидывает, скулит от наслаждения, пальцы в жестких волосах путает, тазом инстинктивно вперёд двигает. А когда желание становится невыносимым, она сама к ремню тянется, никак не может непослушные пальцы приструнить. Чонгук от её действия на атомы распадается, заводится ещё сильнее. Помогает расправиться и с ремнём, и с замком на брюках, и даже с боксерами. Стоит Тэхи увидеть оголённый член, упирающийся в живот Чона, она по привычке робеет. Её брови съезжаются к переносице, истерзанные губы снова оказываются под натиском острых зубов. Тэхи вся подбирается, опасливо поглядывает на Чонгука и робко касается члена, размазывая предэякулят по напухшему стволу. Чонгук утробно рычит, толкается навстречу и нетерпеливо подхватывает Ким за ягодицы. Он тянет кружевные трусики вниз, злится из-за того, что поза не удобная, что снять не получается; шёпотом ругается, матерится, а потом, вцепляясь в ажурный край, рвёт тонкую ткань, избавляя Тэхи от ненужной вещицы. Тэхи хнычет, скулит, морщится, ногтями впивается в плечи Чона, желая соскочить, когда он проскальзывает внутрь лишь наполовину. — Больно? — выдыхает Чонгук, утыкаясь носом в острую ключицу. — Нет. — лжёт Тэхи, чувствуя, как слёзы невольно собираются в уголках её глаз. Чонгук мечется взглядом по ангельскому личику, вот-вот готовому разрыдаться, ёрзает на месте, тянет её таз обратно вверх, не зная, как ей помочь, как уменьшить дискомфорт. — Всё в порядке. — малышка Ким не отступает, сама насаживается на член, вся съёживается, скулит. — Это пройдёт. Чонгук смотрит на солёные капли, брызнувшие из миндалевидных глаз, и совсем о своём возбуждении забывает. Он овал её лица обхватывает, выбившиеся пряди волос за уши заправляет, прямо в посветлевшие от соли радужки смотрит и, аккуратно смахнув большими пальцами с её щёк горячие дорожки, шепчет прямо в губы: — Ты – моя. Моя, моя, моя… — лихорадочный бред. — Ты мне принадлежишь. Я сделал тебя своей. Я не позволю тебе уйти. Если когда-нибудь захочешь не вернуться, лучше пристрели меня прямо сейчас. — а потом снова болезненно-беспокойный шёпот. — Моя, моя, моя… — Oui, ma mort… — так же возбуждённо, торопливо в ответ. Судорожные поцелуи. Дрожащие пальцы. Обрывистое дыхание. У Чонгука и Тэхи – помешательство. Они помешались друг на друге. Свели друг друга с ума буквально. Их души больны и прокляты. Их никто не примет и не поймёт. Но они друга друга принимают и понимают. И большего не просят. Они стали безумными, и своим безумством довольны. Чонгук от сахарных губ никак отстать не может, он с них всю горечь слизывает, осторожно делая первые толчки. Тэхи млеет от мягкого поцелуя, забывая о том, кто она такая и кому она отдаётся, и весь дискомфорт отходит на второй план, уступая возбуждению. Она сама двигает тазом, скачет на его члене, выбивая из Чонгука гортанные стоны. Ким Тэхи вдруг всего мало: мало воздуха, мало места, мало Чонгука. Она вцепляется в плечи Чона, оставляет полумесяцы ногтей на влажной коже, рисует царапины на раскалённых мышцах предплечий, двигается активнее, не замечая собственных вздохов-стонов. А Чонгук ей помогает, сжимает ягодицы до красных отметин, насаживает Ким до упора, упиваясь её протяжными всхлипами. У Чона на лбу испарина, у Тэхи – растрёпанные волосы. Она вдруг назад откидывается, спиной на руль давит, машина сигналит в пустоту, и ни один из них звонкого сигнала не слышит, слушая лишь сбитое дыхание друг друга. Чонгуку так хорошо, что уже плохо. Вцепившись в её бёдра, он сам толкаться начинает, позволяя Ким расслабиться. А она лишь сильнее напрягается, изнутри его сжимает, стонет громче, одной рукой в мужское плечо упирается, а второй в запотевшее стекло автомобиля врезается, скользит по нему, оставляя разводы. Тэхи внезапно Чона за шею обхватывает, всем своим естеством вжимается в его раскалённую грудину и, охваченная лихорадочной дрожью, вскрикивает, обмякая. Чонгук улыбается, точно умалишённый, думая о том, что ему даже не пришлось побуждать её к оргазму. Тэхи хватило одного проникновения, чтобы задрожать в его руках. Он и сам не понимает, как ещё не кончил, потому что если Тэхи достаточно размашистых толчков, Чонгуку хватит её ласковых стонов. Он сжимает хрупкое тело в объятиях, вынуждает Тэхи прогнуться в пояснице, меняя угол проникновения, пару раз толкается и, сжав челюсти, утробно рычит. Тэхи чувствует, как сперма толчками заполняет её изнутри. Тёплые капли стекает по стенкам её промежности, и она вертит бёдрами, размазывая жидкость по ягодицам. Чонгук наконец-то расслабляется, откидывает голову на спинку водительского сиденья и тянет Тэхи к себе, укладывая её макушку на своё онемевшее от напряжения плечо. — Пьёшь таблетки? — спрашивает, прикрывая глаза. — Да. И они ещё долго так лежат, не отпуская друг друга. Все их действия больше похожи на любовь, чем на секс. Но два упрямых сердца слишком напуганы, чтобы называть вещи своими именами. Да как они могут? Как смеют? Что они знают о любви? — Чонгук, — шепчет Тэхи в момент, когда он, натянув боксеры и брюки обратно на пояс, помогает ей просунуть голову и руки в огромную толстовку, что за пару часов пропиталась запахом малышки Ким. — можно кое-что спросить? Только обещай не злиться. — Почему я должен злиться? — Чон снова тянет её к себе, усаживает поудобнее на своих бёдрах и зарывается носом в нежную шею. — Потому что это касается Тэхёна. И моей жизни. Ответь мне честно. — Хорошо. — выдыхает в её ухо, крепче сжимая в объятиях. — Мышонок, как я могу злиться, когда ты сидишь у меня на коленях и гладишь мои волосы… — Тогда скажи, почему ты не убил меня, когда только нашёл? Почему оставил в живых, а не прикончил, как моего брата? — Тэхён был ублюдком, разве этого недостаточно? — Недостаточно! — вдруг злится Тэхи. — Хосок сказал… — Хосок? — хмурится Чон. — Что тебе наговорил этот мелкий засранец? Я знал, что это плохая идея – оставлять тебя с ним. — Просто ответь на вопрос! — Мини, — Чонгук тяжело вздыхает и морщится. — иногда бывает такая правда, которую, когда узнаёшь, думаешь о том, что лучше бы ты её никогда не знал вовсе. — Это не даёт мне покоя. Почему? Почему я жива, а он – нет. Почему ты так жестоко решил, кто достоин жизни, а кто нет? Всё дело во власти, да ведь? Убей – или будешь убит? Но почему тогда ты не убил и меня? А если бы я взяла в свои руки всё то, чем занимались мой брат и отец? Ты же не мог так рисковать!? — Тэхи! — прервал её догадки Чонгук, помрачнев. — Тебе не понравится ответ. — закачал головой. — Более того, ты в мои слова не поверишь. — Это важно для меня. — говорит, отвернув голову и вперив взгляд в бегущие по запотевшему лобовому стеклу капли. — Тогда обещай не думать об этом после. И не плакать из-за этого. — Чон её руку находит и пальцы их сплетает, а Тэхи лишь исподлобья на него косится и коротко кивает. — Ты хочешь знать реальную причину того, почему ты сейчас сидишь здесь, а не лежишь в могиле рядом с братом? Я тебе скажу. Твоя смерть – пустая трата патронов. Ты её не заслуживаешь. — голосом, полным дьявольской насмешки. — Та выставка картин эпохи ренессанса была самым банальным прикрытием для сбора людей, которых Тэхён переманил на свою сторону, когда понял, что дела его совсем плохи. Я прижал его. Я шёл по его душу. Он знал, что ему не спастись, но продолжал закапывать себя всё глубже, и глубже, и глубже… Он ставил на кон жизни сотней в обмен на одну свою. Надеялся, что это поможет. Но это не помогло. Пак Чимин, имея не самый большой авторитет в криминальных кругах, по глупости решил примкнуть к твоему братцу, хотя я предупреждал его о последствиях. Он меня не послушал и поплатился. В тот день у меня не оставалось выбора – пришлось избавляться ото всех. Ты, мышонок, поклялась сидеть тихо, но наделала такого шуму, что мне ещё месяц пришлось возиться с последствиями твоих публичных обвинений в мой адрес. Но главное не это. Важно лишь то, кто заставил тебя поднять эту шумиху. Это была самая бредовая, тупая, опрометчивая идея твоего брата. Этот идиот думал, что я поверю в его спектакль, будто это ты решаешь вопросы, связанные с управлением бизнеса. Он ведь отправил тебя в Италию после этого. Была ли у тебя охрана? Не было. Часто ли ты говорила с семьёй? Нет. Потому что каждый ваш разговор выдавал не только твоё местоположение, но и то, где находится сам Тэхён. Ты спросишь, куда же он мог деться? Ублюдок удрал на другой конец света, надеясь скрыться от меня. И у него это получалось какое-то время. Когда я пришёл в твой дом, я и не надеялся найти в нём Тэхёна. Мне нужны были твои родители в качестве заложников. Я не собирался их убивать. Я и не убивал. Их кровь не на моих руках. Старик справился без моей помощи – он был маразматиком, давно передавшим все дела в руки своего непутёвого сына. Твой папочка проклял меня до седьмого колена и отказался от позорной роли пленника. Ким Тэхван сам сделал свой выбор. Он на моих глазах пустил пулю сначала в свою жену, а после выстрелил себе в висок, тем самым отсрочив поимку своего сына всего лишь на пару недель. Пожар был подстроен уже после смерти твоего брата, дабы общественность не сошла с ума от правды. Так было проще. — Чонгук вдруг замолкает, чувствуя, как её пальцы, держащие его руку, сжимают крепкую кисть, впиваясь полумесяцами ногтей в смуглую кожу. — Продолжай. — давится Тэхи, клешнями вытягивая из самой глотки одно несчастное слово. — Тэхи, ты до сих пор не поняла, что произошло? Твой брат тебя не просто подставил, он тебя предал. — у Тэхи внутри поножовщина, каждое слово Чонгука равняется одной пуле, выскользнувшей из дула самого опасного пистолета прямо в её сердце. И так этих пуль много, что у Ким вместо органа, кровь перекачивающего, остаётся лишь зияющая дыра. Но она виду не показывает: голову опускает, дрожь унимает, сжимает зубы и всё сносит. — Тэхёну казалось, что, пролив твою кровь во второй раз, я оставлю его в покое. Твой брат был трусом – ни чести, ни мужества, ни совести. Знаешь, что первое он спросил у меня, когда я нашёл его? — Чонгук на шёпот переходит, сам не понимает, почему слова начинают даваться с трудом. — Он спросил, почему я пришёл за ним, а не за тобой? Почему ты до сих пор жива, а он – на волоске от смерти? Он кинул тебя, как кусок мяса, мне на съедение. В нём не было ни грамма сожаления, ни капли той любви, которую ты помнишь и о которой рассказываешь. Может, он когда-то и был заботливым братом, но мне довелось увидеть лишь руины того человека. Тэхён был никчёмным. После нескольких ударов по лицу и парочки дней без еды и воды, капризный и избалованный Ким Тэхён стал умолять меня оставить его в живых. Недоумку хватало наглости продолжать торговаться со мной. Он менял свою жизнь на твою, мышонок. И заставил я тебя пустить в него пулю лишь потому, что единственное, чего он желал тебе на самом деле – это смерти. Это самая малость, которую заслужил этот чёртов ублюдок. Пасть от руки той, кого он хотел погубить. Предатель. Если этого человека ты называла семьёй, то я счастлив, что у меня никогда её не было. Тэхи отворачивает голову. Чонгук лица её не видит, думает, что щёки её горят от вулканических солёных дорожек, потому что Тэхи не дышит, Тэхи бледнеет. Но когда он цепляет её за подбородок, чтобы взгляд её обернуть в свою сторону, натыкается лишь на измученную, потрёпанную, неживую улыбку. Её улыбкой можно вскрывать вены. И Чонгуку становится страшно, что эта гримаса теперь останется с ней навсегда. Он на самого себя злится за то, что попросил её не плакать. Пусть лучше катятся по её скулам горячие слёзы, чем лицо будет изуродовано болезненным оскалом. — Это всё? — Всё. — Это правда? — Каждое слово. — Почему ты рассказал только сейчас? — сипло, почти не слышно, из последних сил. — Что мне теперь делать, Чонгук? Я не хочу в это верить. Как он мог? Как? И как мне его возненавидеть? Он же мой брат… — Если в тебе только любовь, откуда взяться ненависти? — её губы начинают дрожать, кончик носа дёргаться. — Не улыбайся, если хочешь плакать. Но не плачь, если считаешь, что тот, из-за кого страдаешь, этого недостоин. А он недостоин, Тэхи. Твоей любви он не заслуживал. И твоей вечной памяти он не заслужил. Тэхён втянул тебя в игру без твоего ведома. Поэтому я злюсь на него, я жалею, что не переломал каждую его кость, когда у меня была возможность. Но ещё больше я злюсь на самого себя, потому что этими руками… — взмахивает кистями перед её лицом. — я делал тебе больно. Я виноват перед тобой. Исполосуй мои запястья. Прострели мой живот. Дай мне пощёчину. Сотни пощёчин. Придуши меня. Убей. И этого всё равно не будет достаточно. Мне правда жаль. — Чонгук, — скулит Тэхи, мотая головой, сглатывая разрывающий глотку ком. — не говори этого. Лучше бы ты убил меня тогда. Лучше бы я не очнулась на той больничной койке. Почему единственный человек, которому я доверяла больше, чем самой себе, так поступил? Почему, Чонгук? Почему он предал меня? — Мышонок, Тэхён не хотел проигрывать. И не хотел умирать. Может, я бы и сохранил ему жизнь, не будь он столь тщеславен и упрям. Но когда он так просто отказался от тебя, я разозлился. Если даже кровь близкого не сжимало его сердце, он был мертвее тех, кто был убит, и страшнее тех, кто убивает. Я не мог оставить его в живых. Но, радость моя, клянусь, я от тебя не отрекусь даже под страхом вечных пыток и бесконечной агонии. Самое лучшее, что я сделал – это не сумел лишить тебя жизни. Моя рука тогда дрогнула, соскользнула с сердца к животу. Я не смог тогда. Не смогу сейчас. И никогда уже не смогу. Я каждый волос твой буду беречь, каждую ресницу. А ты просто будь рядом. Всегда будь рядом. Хорошо? — солёная капля падает на его обнажённую грудину, оставляя ожог. Тэхи часто кивает, соглашается, обхватывает его шею и зарывается носом в татуированные ключицы, успокаиваясь. Она уже когда-то поклялась ему головой. Теперь клянётся сердцем. — Мышонок, а что значит мамор? — внезапно говорит Чон, меняя тему. — Моя очередь задавать вопросы. — Ma mort? — переспрашивает Тэхи, вскидывая брови. — Ты всё время повторяла это слово. Что оно значит? — Tu es ma mort. Ты – моя смерть. Мой мамор. — переводит малышка Ким. — Мамор. Мой человек, от которого нельзя уйти. — переходит на шёпот, обжигая оголённый торс лёгкими касаниями и зарываясь носом в шею, пропитанную привычным запахом цитрусового одеколона. — А как будет «моя жизнь» по-французски? — Ma vie. — Тогда… tu es ma vie, правильно? — Тэхи слабо улыбается, оставляет короткий поцелуй на его сонной артерии и приглаживает её пальцем. — Правильно.