Timeless

Во вторник утром, когда Лухан заходит в класс, то первым делом замечает, что Сехун в привычной позе сидит за своей партой и снова вне времени. На самого Лу, впрочем, тоже никто не обращает внимания. Не то, чтобы его это беспокоит, просто он немного удивлен. На первой перемене Лухан инстинктивно поворачивается в сторону парты Сехуна, боковым зрением заметив, что туда направляется Чанёль. Чутье не обманывает – Чанёль вырывает тетрадь едва ли не из рук её хозяина и с насмешкой произносит: - А ты всё шкрябаешь… Как похмельице? Сехун цедит сквозь зубы: - Тетрадь. - Ну что ты такой недружелюбный? Помнится, раньше ты был более… ммм… раскованным. Особенно, после пары-тройки бокалов виски. Ой, я забыл. Наш мальчик перешел на текилу. - Тетрадь. Лухан медленно поднимается со своего места. Но не успевает и шагу ступить, как позади него слышится голос, который ни с кем нельзя спутать: - Чанёль, туда, где взял. Сехун вздрогнул, Лухан обратно присел – ему даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто этот человек, в чьем голосе стальные нотки заставляют замирать и повиноваться. Чанёль широко улыбнулся, чтобы скрыть своё смятение, затем быстро положил тетрадь на парту Се и пропел: - Крииис, ну я же пошутил. Сехун прекрасно это понял! Я просто хотел узнать, как он себя чувствует после вечеринки. Не сердись. Я не слышал, как ты вошёл. Внимание класса рассеялось вмиг вместе с напряжением, и лишь Лухан заметил, как дрогнула рука художника, потянувшись за своей тетрадью на край стола. Когда прозвенел звонок с последнего урока, Сехун быстро смахнул все принадлежности со стола в рюкзак и выбежал из класса. Таким образом, когда Лухан обернулся, то парта уже пустовала. Он тоже быстро собрал свои вещи и вылетел следом. Догнав Сехуна на улице, Лухан тронул его за плечо: - Ты в порядке? Не возражаешь, если я тебя провожу? Сехун кивнул. Путь домой сопровождался нечастыми возгласами Лухана в воздух о природе-погоде, но лишь тогда, когда ему было совсем невмоготу идти в полной тишине. Сехун только иногда чуть сильнее сжимал его ладонь, словно в эти моменты думал о чем-то очень волнующем его изящно-творческую душевную организацию. Наконец, пришли. Художник отпустил руку фотографа. Но когда Лухан раскрыл рот, чтобы попрощаться, Сехун неожиданно опередил его тихим: - Зайдешь? Лухан, вообще-то, хотел отказаться. Ему тоже требовалось время обдумать всё, что сегодня зацепило его внимательный взгляд и чувства. Но, взглянув на такого разбитого Сехуна – он не смог отказать, предугадывая, насколько его поддержка сейчас важна близкому человеку. Потому он коротко кивнул и последовал за хозяином внутрь квартиры. После двух чашек чая и 30 минут звенящей тишины, в которой лишь слышно позвякивание керамики о стол, Сехун сдался: - Помоги мне. Лухан чуть не выронил чашку из рук. - Просто помоги мне. Я думал, твоего присутствия будет достаточно. Но я ошибался. Я не имею права грузить тебя этим. Как ты можешь не слушать весь мой бред. Но, если позволишь, мне необходимо выговориться. Я больше не могу так. Лухан поднял на него изумленный взгляд и выдавил из себя: - Разумеется, я выслушаю тебя. Что бы там ни было. Ты можешь мне довериться. - Я… Может, это слишком эгоистично. Я допускаю, что после этого всего ты разочаруешься во мне. Я прошу лишь об одном. Я не надеюсь на то, что ты поймешь мою глупость. Просто выслушай и не перебивай. А затем можешь уйти. Лухан хотел что-то сказать, но Сехун уже начал, видимо, так боясь не успеть: - Мы учимся в этом составе с 5-го класса. Время от времени были какие-то незначительные изменения, но, в целом, класс сохранился почти таким же. Я не могу сказать, что мы дружны. Сам видишь – разные социальные слои – та ещё проблема. Крис всегда был самым обеспеченным. Чанёль всегда был на его стороне. Крис не слишком зазнавался, но друзей у него никогда не было много. Мне было жаль его ещё с того самого момента, как я стал понимать хоть что-то в этой жизни. Да и не нужно было много знать, чтобы сложить два плюс два – цена, которую он заплатил за свою мнимую независимость и вседозволенность – постоянное отсутствие родителей. Они всегда были заняты. И у них совсем не было времени на единственного сына. Они считали, что, обеспечив его материально, они проложат ему дорогу в беззаботное будущее. В чем-то они правы. Я не могу сказать, что у всех нас дома царила полнейшая идиллия. Но никому не было так одиноко, как Крису. Именно поэтому он ввел традицию посиделок у себя дома, которые со временем, впрочем, переросли в грандиозные вечеринки, но уже реже. Он рос – и ему уже не так было необходимо присутствие большого количества людей рядом. Взрослея, он все больше ограничивался маленьким кругом лиц, которым, если не доверял, то, по крайней мере, в их присутствии чувствовал себя более или менее комфортно. Сехун перевел дыхание. И задумался на секунду. - Я знаю, ты поймешь меня правильно, если я скажу, как было на самом деле. Не приукрашивая. Он с детства получал все, что хотел. Девочки мечтали привлечь его внимание, наряжаясь на его вечеринки по принципу «пригласи меня в ресторан – и я надену все лучшее СРАЗУ», правда, были и такие, которые, видимо, действовали по правилам «оголи как можно больше частей тела». Всякие бывали. Но хотели они только одного. Я не считал себя замкнутым. Просто я никогда не нуждался в постоянном общении. Но даже я жалел Криса. Все восхищались им, а мне просто было жаль его. Его хотели многие. Но парадокс оказался в том, что он захотел меня. Лухан поперхнулся. Сехун продолжал: - Он подошел ко мне в обычный день и будничным тоном сказал: «Послезавтра. Я хочу, чтобы ты был». Я знал, о чем идет речь. Послезавтра намечалась как раз очередная вечеринка в его доме. Я ни разу там не был, считая, что мне это ни к чему. Но в тот раз отказать ему почему-то не смог. Ведь он лично пригласил меня. Я тогда ещё ничего не знал. Я пришёл к нему, думая, что я просто один из многочисленных гостей, а закончилось все тем, что мы, запершись в его комнате, валялись на той огромной кровати, пили виски и говорили по душам. Он показался мне слишком умным. Настолько, чтобы не показывать этого при всех, следуя поговорке и не тратя время на пресловутое метание бисера перед свиньями. Его нельзя было назвать глупым в школе, но до того вечера я и не подозревал, насколько он умен. И насколько несчастен. В его глазах я увидел то, чего мне стоило остерегаться, как собственной погибели. Но я понял это слишком поздно. Тогда, когда эта невыразимая боль в его глазах уже зацепила меня за живое. Сехун крепко сжал кружку в своих руках так, что Лухану на миг показалось, что она лопнет в его руках и разлетится на миллионы маленьких осколков. - Мне вдруг показалось, что я могу смягчить эту боль. Мы разговаривали всю ночь напролет. Темы не иссякали, а мне казалось, что я нашёл человека, с которым мне абсолютно комфортно. С которым я чувствую себя спокойно и уютно, как никогда. Который понимает меня с полуслова, с полужеста. А я понимаю его. Когда первые лучи солнца заглянули в комнату, я уже знал, что люблю его. Слишком. Я знал, что никогда не встречал подобного человека. Его улыбки вдруг приобрели огромное значение, а то, как он хмурил брови, задумавшись на миг – особую ценность. Когда солнце полностью осветило комнату, я уже был уверен, что это взаимно. Я знал: я могу помочь ему. Приспособиться к этому миру. Привыкнуть. Снять боль. Даже защитить. Лухан закусил губу. Вопросы готовы были вот-вот сорваться с губ, но он сдержался. Он ведь обещал. - Вечеринки продолжались. Даже участились на время. Наши отношения потеряли моральную ценность, как только мы переступили грань платонических отношений. Он целовал так, что хотелось умереть, отдать ему всё, окунуться в омут с головой, пойти за ним куда угодно – одновременно. Я тонул в нём. Я тонул в его боли. И в его любви. В его темноте. И в его красках. Сехун замолк. Внутри него противоречивые чувства вели борьбу над тем, что нужно было сказать, но болью отдавалось в груди, бередя кровоточащие воспоминания: - А потом, когда он окончательно привязал меня к себе, вдруг оказалось, что я ему больше не нужен. Что всё, что я старался исправить – ему ни к чему. Он не хотел исправляться. Ему нравилось умирать в своём малодушии, в своём гневе, в своей обиде на весь мир, в своей ненависти и сарказме, в своей жизни, которая не имела никакого смысла. Ему казалось, что все равно уже все потеряно для него, и лишь такой образ жизни может помочь ему забыться. И он забывался. Каждый раз. Он до сих пор забывается… Голос Сехуна дрогнул. Но он договорил полушёпотом: - А мне до сих пор его жаль.