Timeless

Лухан, наконец, в нормальных обстоятельствах знакомится с родителями художника. Они оказываются вполне приятными людьми, правда, на лице матери выражение никогда не покидающего его беспокойства. Но Лухан знает, что Сехун, на самом деле, доставляет им немало треволнений своей такой «независимой» жизнью. Когда они остаются в комнате хозяина дома, то Сехун просто молча запирает её и предупреждает, что если Лухану вдруг понадобится выйти, то, вернувшись, чтобы обязательно закрыл за собой дверь на ключ изнутри. Лухан ничего не понимает, но, видя, что Сехун не собирается ничего объяснять, лишь пожимает плечами и согласно кивает головой. Сехун раздвигает диван, небрежно накрывает его простыней и плюхается поверх всего этого с таким измученным лицом, словно только что с честью выдержал самый сложный экзамен в жизни. Хотя, вообще-то, неловко было Лухану. Знакомство с родителями… Лухан лишь тихонько хихикает в кулачок и, заметив на себе суровый взгляд художника, отрицательно машет сам себе головой, мол, нет, ничего, это я так. И аккуратно ложится рядом. На улице мерно сгущаются сумерки, Лухану дует из приоткрытого окна, и он пытается вслепую нащупать за спиной одеяло, когда Сехун лениво приоткрывает глаза, тянется куда-то за Лухана, почти лежа на нем. И он слишком близко. Но когда Лухан вздрагивает, ещё не успев сообразить, боится он чего-то или, наоборот, хочет, Сехун тянет на себя одеяло, накрывая им сначала фотографа, а потом и себя. И, коротко усмехнувшись, накрывается почти с головой и отворачивается лицом к окну. Лухан, пытаясь побороть смущение (как девственница, ну честное слово!), лежит неподвижно ещё минут 10, а затем сокращает между ними расстояние и обнимает художника за тонкую талию, осторожно прижимая к себе. Тотчас же слыша небрежно-напускное: - Даже не мечтай, родители дома. Смущение улетучивается в миг, и Лухан легонько толкает Сехуна локтем в бок, а спустя мгновение они оба уже лежат на спине и смеются в голос. Когда Лухан, едва касаясь, нежно проводит кончиком носа по молочно-бледной коже художника на хрупком плече и, замерев, уткнувшись носом в изящную шею, засыпает, самолет Криса заходит на посадку в Международном Аэропорту Пекина. Дни летят со скоростью света, в школе начинают настойчиво напоминать об итоговом срезе в конце полугодия, и в подготовке к нему, время успевает безвозвратно ускользнуть песком между пальцев в мгновение ока. Отсутствие Криса не то, чтобы никто не замечает, просто как-то не до этого. Да и легче, наверное. Как бы там ни было, само его присутствие было причиной существования социальной разницы. Потому что он олицетворял верхушку социальной лестницы даже в столь небольшом обществе. Изредка он проскальзывал нитью в общих разговорах во время перерывов, но единственным человеком, для которого его отсутствие тянулось, как каторга, стал Чанёль. Он окончательно выпал из жизни класса, из рутины, как таковой. Казалось, словно с отъездом Криса в классе перестал существовать ещё один человек. Он исправно посещал пары, но, по большей части, отсыпался на них. Административных нареканий к нему не было, о каких нарушениях может идти речь, если человек ведет себя так, словно его нет? В течение 2 недель и учителя свыклись с этой мыслью, вспоминая о нем лишь тогда, когда нужно было делать перекличку на предмет посещаемости. Честно говоря, лишь его поднятая вверх рука в безмолвной тишине класса и напоминала о нём столько раз в день, сколько было занятий. Даже взгляд его стал совершенно отсутствующим. Чонин иногда окликал его, но затем, вспоминая, что теперь верными друзьями Чанёля были только наушники, бросал все попытки привлечь того хоть к какой-нибудь деятельности. За две недели ситуация кардинально поменялась – теперь Лухан стал частым гостем в скромной обители Сехуна. Родители художника трудились посменно, и иногда их не бывало целыми днями, а то и целыми сутками. Лухан начинал сомневаться, что причиной замкнутости Се стало только разбитое сердце. Вполне адекватная стипендия, которую получал Лухан, как иностранный студент, за академические успехи, уходила, в основном на еду и мелочи. Поп-корн, чипсы, кола, фильмы и сон в обнимку стали неотъемлемым атрибутом их жизни в последние 2 недели. Фотограф стал находить плюсы в странной привычке Сехуна всегда запираться изнутри даже в собственном доме. В конце концов, он не думал, что родители бы очень обрадовались, увидев их мирно спящими в объятиях друг друга. К тому же судя по всему, привычка запирать дверь была у Сехуна с незапамятных времен, потому как родители совершенно спокойно реагировали на это. Сехун стал спокойнее спать. Это приносило мир в рой мыслей в голове Лухана. Потому что одной головной болью, одним беспокойством стало меньше. Он действительно очень волновался за своего мальчика. Ещё Лухан с удивлением для себя отметил, что он не может охарактеризовать их отношения в полной мере. Они засыпали и просыпались вместе, чувствуя себя абсолютно комфортно в присутствии друг друга. Объятия, сплетенные пальцы рук, заснувший невзначай на коленях Лухана Сехун, осторожные прикосновения, но… В воздухе неизбежно витало ощущение того, что для поцелуев им нужен особенный повод. Ведь с момента признаний их поцелуи можно было пересчитать по пальцам одной руки. Не то, чтобы Лухана это очень огорчало, нет. Его огорчало именно это вязкое чувство неловкости, словно каждый из них хочет потянуться и взять с вазы последнюю конфету, но никак не может на это решиться. Впрочем, скоро и эта проблем разрешилась сама собой. Придя к Сехуну после школы и намереваясь вернуться к вечеру к себе в общежитие, Лухан ещё не знал, что совсем скоро все его планы пойдут прахом. Наспех пообедав, Лухан отправил Сехуна убираться в комнате, а сам остался в кухне – помыть посуду. Закончив, он тихо постучал в дверь cехуновской комнаты. Тот, как выяснилось, уже тоже закончил с закидыванием валяющихся вещей в шкаф. Лухан обвел взглядом освободившееся пространство и услышал за спиной знакомый щелчок. В голове снова возник знак вопроса. Сехуна ординарным уж точно не назовешь. Даже сейчас, находясь в своей собственной квартире, где нет никого, кроме него и Лухана, он все равно запирался изнутри. Однажды фотограф пытался получить объяснение на этот счет. - Не люблю открытые двери. Кому нужно – постучится, - ответ вышел не очень-то исчерпывающим, но продолжать расспросы Лухан не стал. Сехун обошел Лухана, встав прямо напротив, и просто заглянул ему в глаза. Фотограф выдержал взгляд, на что художник лишь тепло улыбнулся и просто подался вперед, а руки его обвили талию Лу. Тот опешил. Только что Сехун обнял его. Сам. Но счастье длилось недолго. Сехун отстранился, но не совсем – так, чтобы они с Луханом соприкоснулись лбами, все так же, не размыкая объятий. Фотограф просто стоял, и на лице его эмоции сменялись одна за другой. Сехун тепло улыбнулся и прошептал: - Ну же, просто поцелуй меня, глупый. Неужели это так сложно? Но у Лухана словно разом отказали все конечности. Тогда Сехун взял его за руку и подвел к дивану, куда присел сам и усадил на свои колени фотографа лицом к себе. Он провел рукой по тонким чертам лица напротив и осторожно прикоснулся губами к холодной щеке. Лухан сидел, как кукла – кровь моментально отхлынула от лица – оно стало действительно фарфорово-бледным. Он и чувствовал себя куклой – Сехун делал все так, словно боялся разбить, причинить вред, его прикосновения были очень мягкими и аккуратными. В голове промелькнула мысль, что, вообще-то, это он должен обращаться с художником как с особо ценной вещью. Сколько ещё скрытой боли таит в себе его душа? Сехун же, тем временем, спустился поцелуями к шее, но замер. Он обхватил лицо фотографа ладонями и взглянул прямо в глаза: - Что-то не так? Лухан очень честно ответил: - Немного страшно. - Можем… - Но мы не станем останавливаться. Просто дай мне ещё немного времени… Сехун непонимающе уставился на него. Но Лухан продолжил: - Можно сначала я изучу тебя? – и, не дождавшись ответа, оттянул вырез футболки и нежно припал губами к ключицам художника. С губ Сехуна сорвался невольный стон. Спустя мгновение Лухан оторвался от столь чувствительной части тела и, наконец, вовлек партнера в мягкий, долгий, но очень чувственный поцелуй, незаметно опуская Сехуна на лопатки и нависая сверху. Художник все понял и, когда Лухан слегка отстранился, чтобы перевести дыхание, стянул с себя футболку и потянул вверх низ футболки фотографа. Лухан избавился от ненужной детали гардероба и хитро улыбнулся: - Я так и не понял, кто ведет. Но Сехун уже опрокинул его на спину, оказавшись сверху и, наклонившись близко-близко, прошептал ему на ухо: - Сейчас узнаешь. Исследуя губами, едва касаясь, целуя каждый миллиметр любимого тела, Сехун добрался до джинсов. Лухан протянул руки, чтобы помочь, но Сехун прервал все попытки и, четким движением расстегнув пуговицу, а затем и молнию – стянул джинсы вместе с боксерами с их обладателя. Лухан залился краской, но Сехун лишь приблизился к нему и, мягко припадая к желанным губам, накрыл ладонью напряженную плоть. Лухан застонал в поцелуе, ещё больше распаляя желание обоих. Сехун стал медленно двигать рукой, заставляя Лухана стонать громче. Но в какой-то момент Лухан сам остановил любовника и прошептал, пытаясь привести в порядок сбившееся дыхание: - Так не пойдет. Затем он приподнялся и потянулся к домашним шортам Се, стягивая их, оставив того в одном белье. Которого он, впрочем, лишился в следующий момент. Поцеловав своего мальчика в так вызывающе выступающую тазовую косточку, он спустился поцелуями чуть ниже, чувствуя, как извивается под ним Сехун. Обхватив губами подрагивающую плоть, Лухан с наслаждением заметил, как грациозно выгнулся Сехун в немом стоне. Прикосновения пальцев обжигали кожу, сводя с ума, художник не издавал теперь ни звука, лишь с силой комкая простынь под собой. Но кончить ему Лухан не дал. Изверг. Он наклонился к самому уху и протянул: - Где? Я знаю, ты готовился. Сехун мало что соображал, разум его был затуманен желанием, а мысли плавились в наслаждении. Поэтому он лишь на секунду пришел в себя, указывая на первый ящик в письменном столе. Лухан оказался быстр, как никогда. Через пару мгновений Сехун почувствовал холодные пальцы внутри себя, но опомниться ему не дали – второй рукой Лухан продолжал стимулировать его член. Понимая, что больше не может сдерживаться, Сехун, наконец, проскулил почти жалобно: - Лухан, ещё немного и я… Просто дай мне то, что я прошу. Когда тела слились в единое целое, движения стали ритмичнее, а сердца, казалось, забились в унисон. Надолго не хватило их обоих – несколько четких движений, которые скрывали смазанные поцелуи и сбитое дыхание – и оргазм накрыл их обоих. Лухан сделал ещё движение внутри Сехуна и вышел из него, повалившись рядом. Когда дыхание и сердцебиение пришло в норму, он завернул совершенно обессиленного Сехуна в простынь и понес в душ. Обратно завернутый в желтое полотенце, как цыпленок, Сехун пришлепал уже сам. Когда Лухан вернулся в комнату, то на диване уже красовалась другая простынь, а на ней мирно притворялся спящим его мальчик. Лухан улыбнулся и лишь только коснувшись головой подушки совсем рядом с Сехуном, понял, что сил совсем не осталось, кроме как на то, чтобы, крепко прижавшись к любимому телу, забыться сном на долгие часы. Проваливаясь в объятия Морфея, он почувствовал, как Сехун поправляет его волосы, и улыбнулся сквозь сон. дорогие мои читатели, не устану благодарить вас за ваше терпеливое ожидание! ваш нерадивый автор не сумел сдержать обещание, потому как уехал раньше. но уехал раньше - и приехал раньше. так что стараюсь, по возможности) у меня завтра экзамен по корейскому, а я главу пишу ахахахах) но это, на самом деле, не то, о чем я хотела предупредить) дорогие мои, признаюсь, такой откровенной R-ки у меня ещё не было (и R-ка ли это вообще у меня получилась xD) надеюсь, вы не увидите ничего страшного в этом. в общем, с нетерпением жду ваши отзывы, а пока я ушел учить темы на завтра <3