Несвязанные миники "Тотальный содом, или все со всеми"

Если ты не можешь уснуть, чувствуя чье-то присутствие в своей спальне Выйди на улицу, посмотри в свои окна — пусть тот, кто находится сейчас в твоей спальне, Тоже чувствует твой взгляд

— Что ни говори, а графа жаль… Совсем молодым умер, сколько ему лет было? — Получил по заслугам! Жил во грехе и умер так же, без исповеди и покаяния. Две пожилые крестьянки в темных платьях посторонилась, завидев идущего по дороге священника с Библией и святыми дарами в серебряной дароносице. — Благословите, святой отец Мин! — закудахтали они, бестолково падая на колени прямо в дорожную пыль. Падре, добродушно улыбаясь, осенил каждую размашистым крестом. — Сплетни это грех, матушки, — мягко укорил он их. — Господь завещал нам не судить своих ближних, а молиться за них… Так попросите и вы покоя душе несчастного графа Кима. Он ушел, а пристыженные старухи с трудом поднялись с колен и, задыхаясь, продолжили свой путь в гору к графскому замку. Мысль о поминальном столе с яствами, который родные знатного покойника по обычаю накрывали специально для стекавшейся со всей округи бедноты, поддерживала их. — А падре Мин-то какой бледный, — заметила одна. — Похоже, совсем не отдыхает — то у него служба, то воскресная школа, а то какого-то больного из деревни надо исповедовать… И пожертвований не берет, и всё пешком, всё пешком, такой уж благочестивый. — Ещё бы! Древним апостолам подражает, — с уважением заметила другая и без всякой связи вспомнила: — А что, наследники молодого графа объявились ли? Вот ведь горе — и жениться не успел! Кому ж достанется именье? — Не нам с тобой, — урезонила ее подруга и, воровато оглянувшись по сторонам, зашептала: — Что бы ни говорил падре Юнги, а его сиятельство был охальник тот ещё — упокой, Господи, с миром его грешную душу! Говорят, он вообще не женщин предпочитал, а юношей! — А это как? — сверх меры изумилась крестьянка, и ее морщинистое простодушное лицо даже вытянулось от любопытства. — Как-как… Меньше будешь знать, крепче будешь спать… Давай лучше, прибавь шагу, а то не только к поминкам, а и к завтрему не поспеем! И старушки, подобрав подолы длинных юбок, довольно резво для своих лет устремились по дороге к чернеющему вдалеке графскому замку. Юнги обогнал их совсем немного. За ним выслали коляску с парой отменных рысаков, и остаток пути он проделал в комфорте, следя за проплывающими мимо горными пейзажами. Облака цеплялись за сторожевые башни, скрывая их вершины, и осиротевший замок глядел печально и грозно. Граф Ким скончался вчера. Это был шок для всех, кто его знал — молодой, ничем не болевший человек просто не проснулся утром, когда слуга пришел его будить! В течение последних нескольких недель он несколько раз весьма настойчиво посылал за священником, с которым они вместе росли и воспитывались в этом самом замке, но у падре Юнги было столько дел на приходе, что он, к своему стыду, не мог выбраться посетить друга своего детства и названного брата уже несколько лет. И вот, не успел в последней раз исповедовать графа Тэхёна. Тот отошел в лучшие миры без причастия святых даров, и это обстоятельство сильно печалило священника. Заботливо оберегая дароносицу от случайного толчка, Мин пытался побороть греховное уныние, окутавшее вдруг его душу, как сизые облака скрыли высокие дозорные башни. Вряд ли найдется ещё человек в целой округе, искренне скорбящий по его сиятельству, горько думал Юнги. Крестьяне ненавидели его покойного отца, и эта ненависть перенеслась на нынешнего графа Ким, хотя тот не делал ничего плохого — наоборот, как мог пытался облегчить их тяжёлую долю. Соседние дворянчики завидовали богатству и родовитости, которыми сами не обладали, а женщины исходили ядом из-за того, что он никогда не искал их расположения. Говорили, что он колдун, как его покойный отец. Что летает, обернувшись змеем, по ночам над лесом и соблазняет крестьянских парней, которые потом сохнут, болеют и сходят в могилу. Юнги знал, что сплетням доверять не стоит, но его сердце все равно болезненно сжималось, когда он слышал такое о Тэхёне, с которым они вместе росли, играя во внутреннем дворе замка. Старый граф подобрал когда-то корзинку со спящим ребёнком на дороге, ведущей к замку. Назвал подкидыша Юнги, оставил его в доме товарищем своего сына и даже подписал небольшую сумму в завещании. Поэтому молодого священника так задевали все эти нелепые слухи и сплетни! Пусть его благодетель рано умер, и Юнги почти не помнил его, но все равно испытывал горячую благодарность. Он рос тихим и серьезным, а Тэхён наоборот — шумным, любящим буйные увеселения. Юный граф Ким целыми сутками готов был крутиться в кадрили под звуки скрипки или ночи напролет играть в карты. Опасаясь за его здоровье, Юнги старался сдерживать его, но в этих увеселениях проявлялась Тэхёнова жажда жизни, до которой ему самому было далеко. Мин любил книги и старую, пыльную библиотеку замка, в который он проводил ночи за очередным томом в пергаменте. Повзрослев, он принял сан и стал служить в сельской церкви, Тэ же продолжал проводить свои дни в пирах и танцах, как будто предчувствуя, что остаётся ему не так уж и много. Да, он любил жизнь, и не допускающий ошибок Господь, вероятно, знал, что делает, отнимая ее у него — так старался утешиться Юнги, чувствуя, как слезы жгут ему глаза. Со вчерашнего дня он был как в тумане, безуспешно пытаясь осознать, что Тэхёна больше нет. Почему так внезапно умер он, которому было всего двадцать четыре года?! Могли ли его попросту отравить завистливые дворянские отпрыски? Они регулярно пировали у него в замке, но Мин слышал также и распускаемые про него этими людьми омерзительные слухи. Это поражало его в самое сердце! Он то пылко молился за этих господ, то негодовал, пока не услышал однажды на гумне крестьянские толки. Те поминали своего господина ещё худшими словами, и Мин, бессильно сжавший кулаки, вынужден был признать, что люди в разных сословиях совершенно одинаковы. Коляска уже подъезжала к замку, и ему упорно казалось, что вот сейчас Тэхён выбежит и бросится ему на шею, как обычно нисколько не чинясь. «Почему мы не можем жить всегда вместе, хён?» — с грустью говорил он, когда старший только собирался принять сан. — «Я бы бросил свои развлечения, если тебе они не нравятся…» Глядя в его молящие, затуманенные печалью глаза, Юнги никогда не сомневался, что он бросил бы. Такого Тэхёна он вспоминал в самые тяжелые минуты, когда ему бывало плохо или делали больно люди, и когда казалось, что сам Бог от него отворачивается. «У нас разные пути, Тэхён-а», — произносил он вслух и улыбался вымученно, отводя свой взгляд. Нельзя, нехорошо, опасно было любить так сильно, как любил его Юнги! С самых детских лет, едва осознав себя. Всегда много читавший и много думавший, он был развит не по годам и скоро понял, что за чувство родилось в его душе. И принял единственно правильное, как ему казалось, решение — стал избегать Тэхёна. Оберегаемый им ребенок не заслужил этой грязи, ожесточенно думал Юнги, стоя на коленях на горохе — так он наказывал самого себя за непотребные мечты и желания. Все больше замыкаясь, он схватился за соломинку — небесную любовь, и с тех пор Господь стал его единственной отрадой и утешением. Тэхён мог плакать, кричать, обвинять его в жестокости. Юнги его все равно любил и безошибочно знал, что для него будет лучше: конечно, расстаться. Сын его благодетеля и названный брат должен был пощажён дьяволом, терзающим самого Мина. Отчасти и поэтому он не навещал его столько лет. Мечтал, что Тэ сначала обидится на показное равнодушие, потом будет злиться, возненавидит, а потом… забудет его? Если бы случилось так, Юнги бы обошел пешком все святые обители страны, славя милость Господа. Но Тэ, как обычно, проявил себя своенравным. Он предпочел умереть, но все равно победил: ведь в итоге Юнги к нему пришел!  — … Здравствуйте, господин кюре. Давненько вы нас не навещали. Седой дворецкий помог ему выйти из коляски. — Хотите вина? Подогрели к вашему приезду. Закусите с дороги. Но он отказался от пищи и только выпил вино, чувствуя, что ему нужно сейчас откуда-то взять силы. При мысли, что он увидит Тэхёна в гробу, у Юнги резко заболело сердце. За годы служения он не раз исповедовал и соборовал умирающих, привык к смерти, но сейчас сила его духа куда-то ушла. Всё стало неважным, даже вера! Ведь Тэхён был сначала, а Господь уже после — к Нему он пришел, потому что не смог быть с Тэхёном. Поймав себя на таком кощунстве и ужаснувшись своим мыслям, Юнги хотел было попросить у неба прощения, но вместо этого потянулся за ещё одним стаканом вина.

***

Тэхён лежал в гробу, одетый в роскошный костюм, накрытый по грудь белым покрывалом. Под ним очерчивались сложенные его руки. Ни дуновения не доносилось из раскрытого окна, но длинное пламя свечей все равно колебалось и потрескивало, шевеля тени под потолком и в тонущих во мраке углах огромного, торжественно тихого зала. — Всю ночь не читайте, сударь, — с явным неодобрением произнес старик дворецкий, вырастивший их с Тэ ещё детьми. — Молодой господин, как вы помните, не слишком-то жаловал запах ладана… Лучше помяните его бочонком доброго вина, закусите барашком да отправляйтесь спать, слышите? Ни к чему торчать здесь ночью. Я вам приготовил постель во флигеле. — Спасибо, Анджело. Ступай с миром. Но когда старик ушел, Юнги стало неуютно. Стараясь не смотреть в лицо Тэ — такое же прекрасное, как было при жизни, нисколько не изменившееся! — он раскрыл свою потрепанную Библию и положил на аналой. Но понял, что не разбирает мелких букв, и взял со столика ещё несколько свечей. Он зажёг их от тех, что горели возле гроба. Его шаги по каменному полу эхом отдавались от стен, искажаясь и превращаясь в какой-то невнятный шепот. А Тэхён, который, бывало, умел развеселить его одной улыбкой, лежал неподвижный и строгий. Юнги невольно задался вопросом — таит ли он до сих пор обиду? И будто в ответ на этот мысленный вопрос в шуме его шагов послышался как будто тихий смешок, от которого мурашки пробежали у Юнги по затылку. Зажгя свечи, он не посмел повернуться к гробу спиной и попятился задом, невольно отмечая, как злопамятно сдвинуты черные брови и сжаты губы у лежащего графа. Такое выражение у него бывало, когда он очень сердился, и Юнги расстроился, хотя и понимал, насколько он сам сейчас глуп со своими бабьими суевериями. Но ему по-прежнему казалось, что ещё несколько минут назад выражение у Тэхёна было другое. Но свечи лили свой неверный свет, на стенах и потолке трепетали искаженные тени, и Мин, поглядев на них, немного успокоился. — Прости, — виновато нарушил он тишину, как будто ожидал, что названный брат откликнется и они помирятся, как мирились в детстве после небольших размолвок. — Ты ведь знаешь, что я очень старался все сделать правильно, Тэ! Кто знал, что ты так упрям? Звук собственного голоса успокаивал его расходившиеся нервы. (И, наверно, все же не стоило выпивать второй стаканчик подогретого вина). Еле слышный долгий вздох разнёсся по залу, словно в ответ на его слова. Юнги тут же понял, что это просто повеяло ночным ветерком из раскрытого огромного окна. Он чуть кашлянул и поспешно раскрыл Библию, начав читать негромким мягким баритоном и усиленно стараясь выбросить из головы крестьянские россказни о старом графе. Юнги его почти не помнил — Тэ остался сиротой в четыре года, и вырастили его нянька и дворецкий Анджело. Граф будто бы «знался с ведьмами» и умел, как говорили, оборачиваться птицей. Ему было уже за шестьдесят, когда Тэхён родился, и он никогда не был женат. Да и вообще в замке не было женщин, за исключением старой-престарой кормилицы. Просто в один день возник откуда-то кричащий младенец, в котором даже неопытный глаз без труда признал бы родовые черты графов Ким. В деревне шептались, что это сын одной из ведьм, с которыми встречался его отец, дроздом улетая по ночам из замка. Но Тэхён рос обычным ребёнком, нежным, добрым, очень привязанным к кормилице и к названному брату. Он также любил животных, и они платили ему полной взаимностью. Особенно птицы — без всякого страха садились на его плечи и аккуратно брали крошки прямо из рук. Если бы Юнги не был глубоко верующим человеком, он подумал бы, что Господь был ужасно несправедлив, позволив ему умереть в расцвете молодости, когда столько негодяев живут и здравствуют. Но Мин стал священником потому, что всем сердцем верил: воля Божия непостижима для понимания смертными. Он не смел роптать, лишь с глубокой скорбью бросая взгляды на безжизненно-прекрасное лицо Тэ. Теперь его выражение как будто смягчилось и больше напоминало спящее — так он вслушивался в глуховатый голос Юнги, когда тот в детстве читал ему сказку. И Мин почти совсем успокоился. Он монотонно бубнил, переворачивая склеенные воском странички Библии, и думал о том, что напрасно испугался своего доброго, милого Тэ. Но только хотел перевернуть очередную страничку, как лёгкое дуновение воздуха достигло его лица, и почти сразу раздалось резкое чириканье. Вздрогнув и едва не уронив священную книгу, Юнги повернул голову и увидел на подоконнике раскрытого окна черного дрозда! Ничего особенного в этом не было, эти птицы очень распространены на юге и не боятся человеческого жилья, но… Половина первого ночи. Серьезно? Сад лежал за окном непроницаемо черный и тихий, луна пряталась за облаками, и вся живая тварь крепко и тихо спала эти короткие летние часы до рассвета. Ему показалось, что черные птичьи глаза-бусинки насмешливо поблескивают в свете свечей, и холодок опять пробежал у священника по спине. — Кыш, — хриплым от неожиданности голосом отрезал он и даже потряс на дрозда Библией. — Кыш! Но тот наклонил голову и чирикнул с такой явной насмешкой, что Юнги стало страшно. И стыдно за свой страх. Он вскинул книгу повыше, словно птица могла прочитать название, и двинулся к ней. Дрозд резко вскрикнул, словно засмеялся, и улетел лишь когда Мин подошёл настолько близко, что мог бы не напрягаясь прижать к подоконнику его хвост. Юнги нервно захлопнул за ним высокое готическое окошко. Этот стук и возня немедленно отразились от стен, исказившись очень неприятно для напряжённых нервов — теперь смешок послышался куда отчетливее. «Ты боишься», — словно шептал кто-то. — «Боишься!» — Нет! — дрожа и не осознавая этого, резко ответил он вслух — так взбесила его насмешка, да и собственное малодушие. В конце концов, что бы его ни стращало сейчас, Господь в силах защитить своего слугу! А потом он бросил случайный взгляд на Тэхёна и оцепенел от ужаса, увидев на его лице улыбку. Юнги вздрогнул всем телом и уронил Библию. Она шумно упала на каменные плиты пола, и он подхватил ее почти тотчас же, потому что просто не мог остаться без своего главного оружия! А потом так же быстро выпрямился и стиснул в руке свой шейный крест, направив его к гробу Тэ: — Dissipentur inimici Deius! * Но молодой граф остался равнодушным к пылкой страсти, которая прозвучала в его голосе. Вытянувшись под своим покрывалом, очень бледный, он спал вечным сном, и на его лице как и прежде отражалась только усталость и грусть. Никакой улыбки не было, да и не могло быть — без сомнения, она причудилась Юнги, не спавшему двое суток и выпившему с дороги пару стаканов вина. Он попытался вспомнить, когда в последний раз что-то ел, но отчётливый и довольно громкий стук в раму окна снова наполнил все его тело приступом холодного панического страха. Освещенный забытой на подоконнике свечой, за стеклом сидел черный дрозд и насмешливо смотрел на него. Юнги медленно осенил его крестом, нарочито-медленно приблизился к окну… и, конечно, убедился, что снаружи никого нет. Тогда, так же медленно повернувшись снова к гробу, он размашисто благословил Тэхёна и начал читать отходной канон, потому что вспомнил, что совершенно забыл про эту молитву по приезде. Может, оттого и попустил ему Бог принять страхования от нечистой силы, что он отнёсся так небрежно к своим обязанностям! И, когда в окно снова раздался уже знакомый стук клюва, он лишь возвысил голос: — Deus tu vides luctum nostrum! * Но стук не прекращался. Юнги читал все громче и громче, с трудом преодолевая себя, но вскоре в зале стоял уже такой ужасный грохот, что он не мог продолжать. Мин лишь старался не смотреть в сторону окна. Он не был уверен, что не упадет замертво, если случайно увидит ту тварь, что производила весь этот жуткий шум. Но вместо этого за дверью залы вдруг послышался стариковский сухой кашель и голос: — Сударь, это я, Анджело. Стучу, стучу, а вы не откликаетесь. Протиснувшись в дверь, старик поклонился и бросил пытливый (как показалось Юнги) взгляд на гроб. — Что это вы тут делаете так долго? — Молюсь, — кротко ответил священник, хотя сердце у него все ещё выпрыгивало из груди от только что пережитого. — Ночь на дворе, — проворчал старый слуга. — Если бы молитвы могли воскрешать, сударь, то ещё другое дело. — Душа моего названного брата здесь, дорогой Анджело, — строго перебил Юнги, задетый за живое этим всегдашним скепсисом старика. — Он смотрит на нас, слышит наши речи, и ему наверняка очень неприятно, что вы… Свечи затрещали, пламя их заколебалось, и едва слышный смешок долетел до слуха Юнги, уже начавшего было снова старательно убеждать себя в том, что все слышанное и виденное в этом зале было просто галлюцинациями после двух бессонных ночей. А Анджело, заметив, как он побледнел, воскликнул: — Пойдёмте! На вас лица нет от усталости, господин кюре. Без возражений последовав за ним, Юнги почти проклинал себя за то, что у него не хватило духу отказаться. И было ещё не поздно, но… Но едва он представил, что сейчас Анджело уйдет, и он снова останется один (наедине с Тэхёном!) в этой гулкой зале, где под высоким потолком роятся тени, а в закрытое окно стучит клюв чёрного дрозда — как его охватил такой страх, смешанный с тоской, что он невольно даже прибавил шагу, чтобы не отстать от старика. Проходя мимо гроба Тэ, он бросил полный горечи и извинения взгляд, но граф, как и следовало ожидать, остался к нему совершенно равнодушным. Юнги поправил свечку, подушку мимоходом с жалостью коснувшись черных волос, и провел по плечу, ощущая его каменный холод. Он даже сам себе никогда бы не признался, что боялся дотронуться до Тэ, когда они были здесь одни! После этого, почти совсем успокоенный и исполненный глубокой печали, он догнал старого дворецкого. Но лишь пройдя несколько шагов, Юнги вдруг понял, что помешало ему успокоиться окончательно. Бледная, красивая, холёная рука Тэхёна, вся в дорогих фамильных кольцах, величественно лежавшая на его груди, на белом покрывале. Но Мин ярко и совершенно точно помнил, что когда он начал читать молитву, руки у Тэ были сложены под покровом, как полагалось по обычаю! Священник ощутил, как в его похолодевшую спину из оставшегося позади зала ударился уже знакомый шепот и смех. Он продолжал слышать это, даже когда съел ужин, по отеческому совету Анджело щедро запил его пивом и вином и остался один в своем флигеле, на высоких подушках из взбитого сена. «Боишься, боишься!» — звучал в его голове издевательский шепот, и он, сжимая в руке крест, так же вслух отвечал в темноту: — Нет, нет, нет! Господь хранит меня от зла! Dominus custodit meam incolumem a malo! Только после многократного повторения этой молитвы, мало-помалу, бесовский шёпот стал утихать. Пропел первый петух — Юнги слышал его сквозь панические удары сердца и шум крови в ушах. И вдруг посреди тишины раздался такой живой, родной, захлебывающийся и жалобный шёпот Тэхёна, что молодой священник подскочил на постели и широко раскрыл глаза, устремив их в утренний полумрак! Само собой, в комнате никого не оказалось, но голос Кима продолжал шептать, и Юнги без труда различал в нем свойственные младшему интонации. — Ты не боишься, но оставил меня одного с ним и пошел спать! А как же молитвы за мою душу, Юнги? Она грешная, и я очень боюсь того места, где вечно обречены мучиться грешные души! Ты старший, ты хён, но и ты тоже боишься. Значит, он сильнее?! — Нет! — невольно вскрикнул Мин, сжимая в ладони крест, как меч. — Нет никого сильнее Господа. Прости меня, Тэ! Я не должен был уходить! Он вскочил с постели, потянулся за свой сутаной, но на мгновение замешкался и застыл в тоске, вспомнив полутёмный зал и гроб посреди него. Сердце заболело и заныло так, что пришлось приложить к нему руку. В затуманенном мозгу Юнги промелькнули обрывки семинарских лекций про то, что мертвые не могут говорить с живыми, а тот, кто говорит от их лица — Враг. Но это был Тэ, его родной, любимый мальчик, и он звал его. — Возвращайся, Юнги, — тепло и ласково повторил в тишине голос Кима. — Будь мужественным и возвращайся! Я жду тебя. Священник улыбнулся и кивнул.