Несвязанные миники "Тотальный содом, или все со всеми"

Чимин летел над городом. Он был сегодня очень зол, но с земли вряд ли можно было об этом догадаться. И не столько из-за того, что он был почти невидим — казался людским глазам серовато-прозрачной тенью, которую тем он менее не могли отбросить привычные предметы. Скорее потому, что Чимин привык сдерживаться, и его злость выдавал только частый трепет больших темных полупрозрачных крыльев за спиной. Он пытался отвлечься и разрядиться. Например, пролетая мимо окна квартиры, где девушка мирно беседовала со своим «просто другом» — щёлкнул своими пухлыми невидимыми пальцами. Её глаза вдруг потемнели от страсти, она медленно расстегнула верхнюю пуговку блузки, словно ей было жарко, и словно во сне, под гипнозом потянулась к обалдевшему парню. Вот наутро будет удивляться, как так могло получиться! Злорадно усмехнувшись, демон спорхнул с карниза, откуда бесстыдно подглядывал, и продолжил свой путь. Ему нисколько не стало легче. Даже два молоденьких полицейских, скучавших в послеобеденную жару возле патрульной машины, не пробудили в нем никакой искры, а ведь ему всегда нравились парни в форме. Но даже слившиеся в долгом поцелуе под удивлёнными взглядами прохожих, полицейские в этот раз не смогли развлечь Чимина. На душе у демона похоти по-прежнему царила непроглядная темнота. Нет, было бы странно, если бы у него там сиял, скажем, свет! Но и так погано он давно себя не чувствовал. — Мерзкий… Сопляк, мальчишка… Не поддается! — шипел он, меряя злобным взглядом лазурь небес. Это была его профессиональная неудача, и перфекционист Чимин переживал ее крайне остро и болезненно. Нет, у него были случаи в виде святых монахов, например, или увлечённых ученых, не замечавших ничего и никого, кроме своих фолиантов. Тех приходилось соблазнять самому, не надеясь на природную тягу людей друг к другу. Одним из последних таких сложных клиентов был известный композитор девятнадцатого века Мин Юнги. Чимин невольно усмехнулся, вспоминая, каких трудов стоило его совратить. Принял человеческий облик, бегал, искал встреч, словно восторженная поклонница-бездельница… Тогда он забросил все дела и полгода занимался исключительно Мином. Но и результат того стоил! Чимин усмехнулся еще раз — всё-таки внушительным достоинством обладал этот скромник, не знавший до него плотской радости. Славно они тогда повеселились. Юнги было тридцать, и после того он прожил ещё сорок лет, но так и не создал семьи, не оставил детей, только писал грустную музыку и все время пытался разыскать возлюбленного. Но никто из горожан, кроме него, не видел парня по имени Пак Чимин, а все портреты таинственно исчезли… Вот это было романтично! Чимин даже языком прищелкнул, делая в воздухе пике — едва не задел крылом колокольню. Но не студент же! Не какой-то желторотый Чон Чонгук, едва оторвавшийся от мамкиной титьки и приехавший покорять Сеул. Демон просто кипел от негодования, вспоминая, каких роскошных девчонок и парней ему подсовывал, пытаясь разбудить естественный инстинкт. Но все бесполезно: смущённо блестя круглыми очками, надвинув на самые глаза черную панаму, этот умник отшил всех. Видите ли, его не интересуют лёгкие знакомства! Так какого хрена тогда таскаться по ночным клубам, а?! Сначала, увидев его там, Чимин чуть в пляс не пустился от радости, думая, что теперь-то студентик у него на крючке. Он подгадал момент и материализовался перед ним в полумраке, словно бы невзначай задев плечом. От толчка оно обнажилось — рубашка соскользнула, и Пак совсем не торопился ее поправлять. Вспыхнувшие щеки и блестящие глаза парня ясно сказали ему, что он на верном пути. Они взяли по коктейлю — платил Чимин, потому что у мальчишки ожидаемо не оказалось и тысячи вон в кармане. (Точнее, не платил, а отвёл глаза бармену и подсунул вместо купюр сухой лист, но ведь это не отменяет того факта, что чертов Чон Чонгук пил за его счёт! Он прямо кипел, когда вспоминал об этом — его, старшего демона ведомства похоти, банальнейше развели на коктейль в клубешнике, а потом не менее банально обломали!) Они болтали, танцевали. Выбегали покурить, словно невзначай прижимаясь друг к другу в дверях, соприкасались плечами, а под утро Чонгук накинул ему на плечи свою безразмерную толстовку, восхитительно пахнущую им. Все шло как по маслу, и Чимин мысленно тёр ладошки, наблюдая, как от одного только его демонического присутствия холодеет и электризуется ночной воздух, толкая парочки в теплые объятия. Отовсюду слышался тихий трепетный смех и звуки поцелуев, а случайно встретившиеся кот и кошка без стеснения принялись любить друг друга на крыше машины, в ярком неоновом свете. Дав покрасневшему Чонгуку полюбоваться этим зрелищем, Чимин выразительно прижался к нему. Глаза демона казались узкими черными провалами, в самой глубине которых горел огонь желания. Он отнюдь не собирался скрывать своих целей и терпеливо ждал, пока до девственника наконец дойдет. Вокруг них целовались, шептали, вздыхали, выдавали свое присутствие десятки влюблённых, а розовые полные губы Чимина, чуть влажные от слюны, маняще усмехались… Чонгук потянулся к нему. Все внутри Пака сладко замерло предвкушением, он закрыл глаза. Отчего-то слишком сильно кружила ему голову атмосфера этой студенческой вечеринки. Если бы он был человеком, то подумал бы, что попросту опьянел от вкусных разноцветных коктейлей, но демоны не пьянеют. Во всяком случае, не от алкоголя. Он ждал этого поцелуя — тёплого прикосновения Чонгуковых губ. Ждал мгновения, когда мальчишка наконец-то очутится в его власти — ведь если смертный уже согрешил в своем сердце, то все остальное только дело техники, так говорил его мудрый адский босс. Он вдыхал запах невинности, исходящий от мальчишки, и предвкушал, ловя себя на том, что человеческое сердце в его груди стучит гулко, как от волнения. И что же сделал Чонгук?! Целомудренно чмокнул его в щёчку, проговорив с трепетной наивностью: «Уже поздно, хён, а мне завтра рано вставать в универ». Хён! Потом, уже немного поостыв, Чимин не смог удержаться от смеха: хён! Тогда уж аджосси, потому что он старше этого мелкого говнюка как минимум веков на двадцать. Что он вообще, нахрен, о себе возомнил?! Облом Чимина был так велик, словно его не очередная жертва продинамила, а кинул первый любовник. Случалось с ним и такое — правда, давно, когда он ещё сам был человеком. Стоит ли говорить, что назавтра демон прямо спозаранку материализовался в холле универа с полным рюкзаком книжек и стаканчиком кофе в руке. Он ненавидел проигрывать. «Что, не ждал?» — весело поприветствовал он Чонгука. И с удовольствием увидел, как у того глаза вспыхнули от радости. Чимин до сих пор не понимал, как это произошло — что они стали дружить. Пак, не говоря худого слова, оказался у этого сопляка во френдзоне и осознал это слишком поздно! Восемь месяцев — его личный антирекорд. Предыдущий упрямец, Мин Юнги, продержался полгода. Ещё был какой-то святой монах в пустыне — того хватило на четыре месяца непрерывного искушения. Но тут ни конца, ни краю не было видно! За это время Чимину ни на шаг не удалось приблизиться к своей цели. Чон Чонгук продолжал ходить с ним по кино и кафешкам, проводить время между парами, обнимать, называть хёном и нагло рассказывать, что его первый раз произойдет только по любви. Это ж надо так обесценить всю карьеру Чимина! Демон снизился и полетел плавнее. Ему попалась бабка, шедшая, по всему видно, из церкви — белый платок, постная рожа святоши. В складках длинной юбки ещё гнездился ладан, и Чимин, чихнув и злобно матюкнувшись, повел над ее головой своим большим прозрачным крылом. Эффект не заставил себя ждать: удовлетворенно усмехаясь, он видел, как морщинистые щеки святоши вдруг зарумянились. Она торопливо поправила подол длинной юбки и ускорила семенящие шажки, словно от вспыхнувшего в крови искушения можно было убежать. Ну как дети, ей-богу. Но тут старушонка подняла морщинистую граблю — перекреститься. Этого Чимин допустить уже не мог. Злобно прошипев: «Да хрен тебе, старая греховодница!» — он удачно отвлёк ее внимание на проходившего мимо паренька лет двадцати, который беззаботно пыхал своим вейпом, ничего не подозревая. — Орудие диавола! — набожно пробормотала карга, имея в виду дымок. Чимин невидимо показал ей непристойный жест. Его настроение стало чуть лучше, когда он снова повел крылом — наискосок, от старухи к мальчишке, задавая направление. Пухлые губы сложились в невидимое сердечко, он тихонько подул и секунду порадовался незамутненной радостью пакостника: зрачки у бабки вдруг разлились во весь глаз, и она уставилась на парня, не понимая, почему он кажется ей таким красивым и желанным. Пак набирал высоту с чувством удовлетворенного мщения: сегодня она не уснёт и наверняка сотрет себе пальцы до мозолей совсем не чётками. Но уже спустя пять минут мимолетная радость испарилась, а мысли вернулись к Чонгуку. Ей-дьяволе, даже в Средневековье людишки не были так упёрты. Видите ли, он переспит только с тем, кого полюбит и кто полюбит его в ответ так же сильно. Чимин готов быть взвыть от досады: даже то, что мальчишка явно втюхался в него, не значило абсолютно ничего! Он не чувствовал от Чимина ответного тепла, да и не мог чувствовать. Демонам ведь любить не полагается. Знал бы — организовал бы ему эту самую взаимную любовь с кем-нибудь, ангел с ним! Но теперь сердце Чонгука уже принадлежало «хёну», неспособному на человеческие чувства, и это грозило стать самой глобальной профессиональной неудачей Чимина за всю его карьеру. Подумать только — не евнух, не сумасшедший учёный, не монах-затворник, а обычный мальчишка-студент посрамил его. Ведь даже самый сильный демон не может ничего поделать против воли смертного — только разжечь в нем те греховные помыслы, что уже есть. Но Чонгук был невинен как младенец, и Чимин, с каждым днём всё больше запутываясь, ощущал себя в тупике. Кажется, он уже знал про этого парня всю подноготную: и что ему совсем не даётся математика, и самое чувствительное на щекотку место на его теле (лопатки), и то, что шрамик у него на левой щеке — результат драки со старшим братом за пульт телевизора. И даже то, что Чонгук мечтает впервые заняться любовью где-нибудь на сеновале, под звёздами. Он какого-то хрена помнил кучу историй из Чонгукового детства и даже умудрился понравиться его маме, общаясь с ней по телефону. Только все это ничем не могло ему помочь. Он летел, все ещё ощущая на щеке поцелуй, и думал, что это смешно — встретить своего идеального человека, будучи демоном. Ведь именно о таком, как Чонгук, он мечтал, когда сам был юным и мечтательным. Совсем недавно по демонским меркам, всего-то две тысячи лет назад. Почему этот большой ребенок не встретился ему тогда? Сам Чимин уже успел позабыть, как ощущается человеческое счастье, но глядя в сияющие глаза Чонгука, почему-то не сомневался, что был бы с ним счастлив. А сейчас, если Чон все же поддастся ему, то пополнит сонм соблазненных жертв, и они больше никогда не увидятся. А если не поддастся — Чимин останется возле него до конца отпущенных ему лет, не чувствуя ровно ничего, потому что демоны не могут чувствовать. Он будет смотреть в глаза мальчишки, в которых трепетная нежность однажды сменится равнодушием — люди ведь такие люди, для них полюбить или разлюбить одинаково быстро и просто. Вероятно, это хорошо для них и вообще правильно, только Чимин, думая о том, что Чонгук однажды его разлюбит, ощущал что-то очень близкое к бешенству. Ему что, до конца дней этого смертного придется созерцать его в счастливом союзе с кем-нибудь другим? Да ни за что! Скорее Пак собственноручно спихнет его в метро под поезд и с удовольствием прочтет в вечерних новостях, как нелепо погиб совсем ещё молодой парень. Над взаимной любовью силы Тьмы не имеют никакой власти. Представив себя невидимо наблюдающим за Чонгуком и его новым избранником, Чимин до того взбесился, что на горизонте в тучках даже промелькнула пара молний. Хуже всего то, что даже смерть этого жалкого человека ничего не изменит — так или иначе, демон похоти все равно проиграл! Разлюбит его Чон или затаит эту любовь на дне души до конца своих коротких человеческих дней — все равно не видать ему радости. Когда старик Мин Юнги умер с его именем на губах, Чимин почему-то не думал об этом. Но что будет, когда умрет так и не покорившийся Чонгук, оставив ему воспоминаний на целую вечность? Он мчался по небу, не обращая внимания на темнеющие густо-сизые облака, которые как будто теснили его, брали в кольцо. Ветер налетал порывами, явно предвещая близкую грозу. Несколько тяжёлых капель сорвались, пролетели сквозь прозрачные очертания демона и шмякнулись далеко внизу, на земле. Прогрохотал отдаленный гром, но Чимин, уйдя в свои мысли, не обратил на него внимания. А зря. В следующую минуту ему показалось, что небо над ним раскалывается надвое от вспышки и последующего за ней грохота. Если бы он был человеком и имел в ушах барабанные перепонки, они точно разорвались бы! Только тогда Чимин поднял голову и с удивлением огляделся, вдруг догадавшись, что это не обычная гроза. — Ну, наконец-то! — прозвучало раздраженным громовым раскатом прямо над его головой. Хоть какой-то плюс был в том, что демоны не испытывают страха в человеческом понимании, потому что бесплотное существо перед ним внушало душе тёмное, тягостное чувство. Он не видел его, но чувствовал по порывам ледяного ветра его присутствие. Верховный Владыка. Повелитель, редко удостаивавший посещением своих слуг. Тот, чьего имени не принято произносить, потому что оно обман. Недаром один из его любимых титулов — «Отец лжи». Чимин испытал это на себе, когда ему была обещана вечность счастья. Он был молод и глуп тогда. Красота, здоровье, нечеловеческая притягательность, людская любовь, бессмертие… Всё сбылось, кроме этого самого чувства счастья. У него все было всё, о чем он мечтал человеком, но он не чувствовал себя счастливым и секунды, потому что демоны не могут чувствовать. Поэтому, поняв, что его обманули, Пак не испытал гнева или отчаяния. Путь назад все равно был закрыт, стать обратно смертным невозможно. Да и зачем? Ему хватило страданий безответной любви и боли от потери родителей, умерших от чумы. На земле его ждали бы ещё презрение, насмешки, нужда, а потом старость и смерть. Владыка всё рассчитал правильно — девяносто девять из сотни людей отказались бы служить ему, но Чимин согласился. Он не видел босса со дня заключения того самого договора, две тысячи лет назад, и склонился в смиренном поклоне, гадая, что понадобилось от него теперь. Но Владыка молчал. Пак ощущал лишь его тяжёлое присутствие, наводящее смертный ужас. Всю живую тварь от него защищает Создатель, но демоны сами сделали свой выбор. — Покайся! Одно-единственное слово коротко громыхнуло из-за туч, и все существо Чимина пронизало потусторонним холодом. У него занялся дух, когда он понял, что нечувствительность была очередным обманом Владыки, и он с трудом сдержал крик негодования. — В чем мне покаяться, о Верховный?! — Разве ты не помнишь, что написано в Книге? — загремел голос, а молния ударила в трепещущую тень, причинив Чимину ещё одну острую боль. Он упал на колени, содрогаясь. — Ты согрешил в своем сердце! Ты предал меня, своего господина, жалел о том, что тебе не досталось земной любви! Ты захотел быть с тем ничтожным мальчишкой! С каждым «ты» молнии все били и били в дрожащую тень. Чимин хотел закричать от боли и не мог — он не был человеком, у него не было теперь языка и голоса. Была только мучительная боль и ужас приближающего конца. Владыка обладает всей полнотой власти над провинившимися, Чимин помнил этот пункт своего контракта. Бессмертие гарантируется послушанием, а он роптал, и его мысли были услышаны. Но не всё ли теперь равно? Он мнил себя могущественным, неуязвимым, только это немного утешало, но оказалось, что это был обман. Он в полном рабстве у Владыки, как и его чувства. Чего ещё ожидать от Отца лжи! Чимин соблазняет людей вот уже две тысячи лет, не испытывая от этого ни удовольствия, ни радости. Как соблазнили когда-то его самого. Раньше он об этом не задумывался, а сейчас озарило как молния, снова ударившая в бесплотное тело. — Покайся! — загремел гром. — Покайся, и я тебя прощу! И он мог бы, но подумал о вечности — целой вечности рабства, пресной, без желаний и разочарований, наполненной воспоминаниями о Чонгуке, которого всего через шестьдесят лет не будет, а Чимин останется. Он собрал силы и крикнул Владыке ада: — Мне не нужно твоего прощения, Отец лжи! Я тебе больше не слуга! На секунду вокруг настала тишина, словно гром умолк, испугавшись такой дерзости. Ветер и тот бросил трепать листья старых тополей, и они бессильно повисли. А потом Чимина ослепила яркая-яркая белая вспышка, после которой он уже ничего не видел и не слышал. Его подбросило, опрокинуло, он камнем полетел вниз и далеко внизу ударился о землю тяжёлым как чугун телом. ### — Хён! Хён? Доброе утро! Незнакомый голос, но приятный. В полусне поворачиваясь на бок, он сквозь ресницы видел мелькавшую крепкую белую спину, широкие плечи и черные длинные пряди волос. Лица за ними не было видно, но он откуда-то знал, что оно красивое. Просто знал, и всё. — Хён, вставай, а то на занятия опоздаешь. Не дождавшись ответа, обладатель голоса сполз с кровати (матрас прогнулся), надел тапочки и прошлепал на кухню, откуда раздался звон посуды и запах дешманского растворимого кофе. А Чимин лежал с закрытыми глазами под теплым одеялом и сонно-медленно, но уже с ощутимо подступающей паникой пытался сообразить: кто это? И о чем он только что говорил? Похоже, что молчание затянулось, потому что со стороны кухни раздался негодующий фырк носом и бормотание: — Мы все время опаздываем. Каждый грёбаный раз! Назови мне хоть один день, когда мы пришли вовремя, а? Профессор Кан съест меня живьём. «А я вообще где?» — панически подумал Чимин, и руки у него стали противно влажнеть. Совсем не оттого, что он пока не мог дать четкого ответа на свой же вопрос. Черноволосый парень, которого он украдкой разглядывал через щёлочку ресниц, не казался опасным от слова вообще, а окружающая обстановка дышала миром и покоем. Страшно же Паку стало оттого, что он не помнил, где он должен быть! И самое страшное — кто он сам такой. Черноволосого забыть было ещё полбеды. — Чимин! Чимин-хён! —тут же нетерпеливо и настойчиво позвали с кухни. И Пак открыл глаза, про себя решив, что дальше притворяться нет никакого смысла. Видно, Чимин — это он, потому что больше в маленькой залитой солнечным светом комнате никого не было. — У тебя сегодня зачёт, к тому же! Совсем память отшибло, что ли? — Да. Я и тебя не помню, — сорвалось у него, и сам испугался. Наверно, не надо было так сходу признаваться! Но поздно: парень уже появился в дверях, и его красивое (как Чимин и думал) лицо озарилось милой и коварной улыбкой. — Я тебе её поправлю, — пообещал он и вдруг бросился вперёд, прыгнул на кровать как тигр, рыча и подминая Пака под себя. Так Чимин узнал про себя первый факт: оказывается, он безумно боится щекотки. До дрожи, до высокого позорного визга пополам со стонами, до сведенных на мощных плечах пальцев и громко вырвавшегося «Чонгукиииии, хватит!!!» из задыхающейся от смеха груди. — Вот и вспомнил, — весело констатировал парень, тоже почему-то задыхаясь. И вдруг посерьёзнел, притих, сжал над головой Чиминовы руки, словно сам не торопил его подниматься. Его глаза, утратив смешинки, погрустнели. — В тот день, хён, когда ты скажешь, что любишь меня в ответ, я буду самым счастливым на свете. Но долго ли ещё ждать? Застигнутый врасплох Чимин не имел представления и только поэтому промолчал. В конце концов, он всего лишь несколько минут назад узнал о существовании Чонгука в принципе! Не рановато ли говорить о любви? Но парень уже отпустил его руки, чуть заметно вздохнул и слез с кровати: — Кофе на столе, хён. Пей быстрее и идём. Пак помедлил и вдруг, словно по наитию, неуверенно произнес: — Иди один. Мне что-то нездоровится. Знать бы ещё, куда ему нужно идти и зачем! Но он рассчитывал получить хотя бы примерные ответы на эти вопросы, оставшись в одиночестве в Чонгуковой квартире. Если, конечно, тот его не выгонит. — На пересдаче тоже так скажешь? — недоверчиво вздёрнул бровь парень, но всё-таки сделал шаг к двери и снял со спинки стула внушительный черный рюкзак, битком набитый папками и книжками. — Ты же к зачёту вроде бы готовился? Ну, если не готов — не ходи, конечно, — поспешно добавил он, видя, что Пак мотает головой. — Отсидись дома и жди меня… А ты не заболел на самом деле? Искренняя забота, прозвучавшая в его голосе, почему-то отдалась в сердце Чимина лёгким болезненным уколом. Он ещё раз мотнул головой, но послушно позволил Чонгуку коснуться губами своего лба. — Не горячий, — с удовлетворением произнес парень. — Но все равно дождись меня, хорошо, хён? — Конечно, — заверил Пак, не имея ни малейшего представления, куда ему идти без памяти и без понятия о том, кто он такой и чем занимается. Может, это все же удается аккуратно выяснить, не признаваясь ни в чем? Хоть бы. — Тогда я пошел? Чонгук обнял его, коснулся тёплыми губами губ, и Пака охватило странное, но приятное ощущение — словно он наконец оказался дома после долгих и трудных скитаний. Он невольно подался навстречу и удержал парня, который хотел уже отстраниться. Короткий поцелуй «на прощание» затянулся. Чимин чувствовал, что у него шумит в ушах и сердце делает перебои, словно он падает откуда-то с огромной высоты. Он даже зажмурился и ещё крепче прижался к Чонгуку, находя успокоение в том, как надёжно держат его сильные руки. Голова вдруг закружилась и заболела. Молнии, темнота, боль, чей-то ледяной взгляд, тоска, страх… Он ещё крепче вцепился в Чонгука, который даже не думал отстраняться, а наоборот входил во вкус и целовал все горячее. Оглушительные раскаты грома, ясное чувство конца, падение с огромной высоты, удар… Чимин содрогнулся. Острая боль прошла по телу от макушки до пят, и он обмяк, застонав и беспомощно повиснув в руках Чона. — Хён! — испуганно вскрикнул тот, открыв затуманенные глаза и тяжело дыша. — Что случилось? Тебе плохо?  — Чонгук, — откликнулся Чимин тихо и отстраненно, точно разговаривал сам с собой. — Тебя зовут Чон Чонгук, тебе девятнадцать, учишься на архитектора, занимаешься кроссфитом, со мной познакомился восемь месяцев назад. Судя по лицу парня, он и так знал эту информацию, но не решился прервать странный монолог. Руки Чимина по-прежнему крепко обнимали его за шею, дрожь в теле понемногу проходила, и это его радовало: он мягко поправил растрёпанную прядь волос на лбу хёна и приложил губы к виску, чтобы его успокоить. — Твоя любимая еда — острая лапша и пицца, тебе не даётся математика, и я уже давно тебя люблю. Даже сам не знаю, сколько. Вечность, наверное. Удивительно было то, что последнее заявление, произнесённое так же монотонно, как и все остальное, не слишком удивило Чонгука. Яркая радостная улыбка зародилась у него в уголках глаз, постепенно перешла на дрогнувшие щеки, потом на губы, но он совсем не казался удивленным. Но Чимин не заметил, поглощённый своими сложными переживаниями. — Ты сегодня спрашивал, когда я полюблю тебя? Да? — Чон спокойно кивнул, глядя на него искрящимися черными глазами. — Так вот… я люблю! Просто всё забывал сказать и вот только сейчас вспомнил. Они рассмеялись над нелепостью ситуации и ещё теснее прижались друг к другу, преодолевая первую неловкость, всегда следующую после признания. Понимая, что ещё много предстоит друг другу сказать, но это уже будет потом, после первых минут немой радости, которые не хотелось нарушать словами. Чонгук осторожно поцеловал растрёпанную прядь Чиминовых волос. — Стоило уйти из ангелов и грохнуться с небес, чтобы услышать это, — наконец шепнул он очень тихо.