Скверно

Жизненный опыт — всего лишь топливо для писателя. Он исчезает в процессе сочинения. Чем больше страданий и разочарований — тем лучше писатель. Так что не расстраивайтесь, Николай Васильевич. Всё-то у Вас впереди. — Яков Петрович Гуро, 1829 год

      1831 год. Славный государь Николай Павлович правит Российской империей. Одинаково народ радуют и новые реформы, и послабления, но страшат буйный нрав царя и строгий характер. Не зря позже назовёт его Лев Толстой «Николаем Палкиным» за постоянные побои подданных и агрессивную политику. Красок на полотно добавляют и Третье отделение, и жёсткая цензура, и постоянная слежка. Любые революционные воззрения пресекаются, тайные общества запрещены. Золотой век русской поэзии в самом разгаре, но мастерам слова не сладко — сочинения не пропускают в печать, пьесы не ставятся в театрах. Нищие, но гордые, они продолжают писать.       Страну разрывают внутренние противоречия. Покуда весь государственный аппарат коррумпирован, дворянство купается в деньгах, а интеллигенция пропадает за разговорами о высоком, в деревнях крестьяне гибнут от голода, а рабочие умирают в нищете и холоде. Никто, право, ничего не может с этим поделать: цепные псы самодержавия не дадут простому народу совершить бунт. Гниющая Империя, натягивая маску благополучия, продолжает жить.       Николаю Васильевичу Гоголю двадцать два года. Он давно позабыл о работе писарем при следствии, а подался в профессора и полностью предался искусству. Он больше не пьёт, ведёт образ жизни весьма аскетичный, пишет свои сочинения и продаёт их, вечера проводя у друзей-писателей или на туалетах. О громком деле о Всаднике напоминают лишь брошь от покойной Лизы в виде кровоцвета и редко приходящие кошмары.       Писатель наконец знакомится с Александром Пушкиным — кумиром своей юности — и общение друг с другом они оба находят занимательным. Он, как и все в высшем свете, смотрит на поэта с трепетом и благоговением, но в благоговении этом он не ищет признания или выгоды. Скорее наоборот, на балах, где Пушкину иногда приходится представлять своего юного друга каким-то знакомым, Николай Васильевич чувствует себя скованно и неловко, пытаясь как можно скорее отвертеться от новых знакомств и продолжить говорить с Александром Сергеевичем. Эту его забавную робость Пушкин находит чрезвычайно привлекательной.       Гоголь служит учителем истории при Патриотическом институте и у детей богатых дворянских семей, одновременно пишет что-то, половину сжигает, чем вызывает праведный гнев друзей и товарищей, но только ухмыляется горько и продолжает дальше. И писать, и сжигать. В свет выходят «Вечера на хуторе близ Диканьки», получая множество положительных рецензий от критиков. С лёгкостью в сердце, Николай отпускает старое, чтобы открыться жизни, новым впечатлениям и знакомствам.       Молодому человеку живётся радостно и спокойно.

***

      — Яков Петрович! — голос вывел из состояния полузабытья служителя Третьего отделения, и от прошлой сонливости не осталось и следа. Гуро лениво поднял взгляд на дверь, откуда раздался голос, и посмотрел своим обычным спокойно-кокетливым взглядом. Слуга Остап, стоявший в дверях, наоборот выглядел чрезвычайно напуганным. В руках он теребил какое-то письмо с большой красивой сургучной печатью по центру. Крепостной как обычно старался при нём быть скромным и обходительным, но отчего-то еле стоял на ногах.       — Да, Остап? — толика этого волнения передалась и Гуро, но вида он не показывал. Натянул любимую из всех масок — маску спокойствия — и сидел дальше, перелистывая бумаги. Остап хотел было сразу кинуться к барину, но ввиду непонятных перепадов настроения у Якова Петровича, которые могли закончиться разбитой об его висок чернильницей, сначала решил поклониться, а потом уже двигаться в сторону стола.       Яков Петрович Гуро цокнул языком, будто показывая, что он совершенно не заинтересован в содержании письма и имени его отправителя, подозвал слугу и по-доброму, не без актёрства, конечно, но с благими намерениями, улыбнулся мужчине. Своей самой обаятельной улыбкой. Мол, «не волнуйся, Остап, выкладывай».       — Здесь п-письмо, — еле слышно всхлипнул мужчина, нервно подёргивая плечами и тяжело вздыхая, — от…       — Кого? — перебил Гуро, не в силах больше терпеть весь этот концерт. Он нервно схватил с угла табакерку и любимую трубку, подаренную кем-то из институтских друзей, и принялся набивать её табаком. Курение помогало ему сохранять холодность во всех, даже самых острых ситуациях. Вот и сейчас он с невозмутимым видом дымил почти в самое лицо своему слуге и молчал. Зато чрезвычайно это действовало на нервы Остапу.       — Анонимное оно, — наконец с усилием вымолвил он, делая глубокий вдох и опуская взгляд в пол, будто на его плечах лежит вина за этот конверт с красивой сургучной печатью. И снова всхлипнул.       — И?.. — непонимающе повёл плечами мужчина, глупо улыбаясь. Якову Петровичу довольно часто отправляли анонимные письма различного содержания, и удивляться им не приходилось с самого его первого появления в высшем свете. Петербург был огромным почтамптом. Чаще всего это были какие-то короткие записки или приглашения на туалеты или балы, иногда большие письма, связанные с делами тайного общества. Но никогда до этого крепостной не выглядел столь обеспокоенным, поэтому внутренне Гуро всё же волновался.       — Тот, кто передал мне его, сказал, чтобы вы немедленно прочитали его, — быстро, будто захлёбываясь проговорил слуга и протянул письмо своему господину. Руки у него едва заметно подрагивали. — Он сказал, что это совершенно секретно, и что вам нужно быть осторожным.       Гуро вырвал письмо из рук мужчины, отложил в сторону трубку и аккуратно открыл конверт, доставая небольшой кусок пергамента, украшенный ровным, красивым почерком. Разобраться, что было там написано, плохо читающему Остапу было почти невозможно, но по быстро меняющемуся лицу служащего от выражения полного безразличия до легко читающегося в глазах страха можно было догадаться о том, что написано там что-то чрезвычайно важное. И серьёзное. Скоро пробежавшись глазами по тексту письма, мужчина прикусил губу и зло процедил:       — Выйди, Остап, и собери всё необходимое.       Тот послушно кивнул и покинул кабинет, всё так же нервно подёргивая плечами и беспрестанно оглядываясь. Дверь с шумом захлопнулась.       Служитель Третьего отделения же тихо выругался, стиснув зубы, и снова схватил трубку, вдыхая терпкий дым табака. Холодность сохранять получилось только при слуге, а наедине с самим собой контролировать себя немного сложнее. Им обуяли эмоции. Что это было? Страх? Смятение? Или тупая злость? Возможно, всё вместе. Яков Петрович сжал и разжал кулаки, пытаясь собраться. Выходило плохо. Он снова положил письмо перед глазами, пытаясь понять, что ему делать дальше, и вдумчиво перечитал: «Яков Петрович. Возможно теперь, когда вы читаете это письмо, я уже мёртв, но горевать обо мне некогда. Среди господ предатель. Кто-то хочет по очереди сжить всех, кто имеет отношения с тайным обществом господина Бенкендорфа. Либо нас заложили правительству, либо есть люди, которым неугодны действия тайного общества. Дела плохи, а потому вам на время нужно скрыться с глаз государства. Езжайте к человеку, который с тайными обществами никак не связан и кто может Вас уберечь. Будьте осторожны. За Вами следят. NN».       Чёрт бы побрал этого NN! Почему мужчина вообще поверил этому письму, не списав его на глупый вымысел или ловушку? Да Бог его знает. То ли Алым бесом руководствовало внутреннее предчувствие, то ли слепая вера, но одно было ясно совершенно точно — необходимо было бежать. Гуро никогда не приходилось докуривать сигару в такой спешке, попутно размышляя о том, к кому ему обратиться и успеет ли он позавтракать в булочной неподалёку. И если с завтраком можно было решить по дороге, то с направлением этой дороги решать нужно было сейчас. И тут всё становилось чуточку сложнее. Вариантов было негусто: единственными людьми, которые не были втянуты в игры тайного общества, был пожилой профессор патологии и терапии Московского университета, скончавшегося от холеры, которого похоронили пару месяцев назад и человек, который хотел убить Гуро при первой же возможности, но не мог этого сделать из-за нежности своего характера. А так как вариант, в конечном итоге, оставался всего один, а успеть позавтракать не представлялось возможным, выход был один — ехать на Офицерскую улицу, дом 4, в доходный дом Брунста, и унижаться перед этим человеком тонкой души, но гордого нрава. И не факт, что он в итоге пустит его к себе, а вот издеваться на всех языках в самых тонких эпитетах — так пожалуйста.       Это выводило Якова Петровича из себя.

***

      Мерный скрип пера эхом отдавался по полупустой комнате. Изредка его прерывал тяжёлый, прочно засевший кашель, но его снова быстро сменял скрип, будто его обладателю было совершенно всё равно на собственное здоровье. В камине слабо тлели угольки дров, похожие на янтарь, измазанный в чёрной смоле. Октябрьское утро отдавало сыростью и мерзким холодом.       Слуга, мужчина лет сорока, бродил по комнате и что-то бурчал себе под нос. Комната в принципе мало напоминала быт и обыкновения русской интеллигенции: всё находилось в жутком беспорядке, на полу валялись листы бумаги, заляпанные чернилами, к маленькому столику была приставлена незаконченная бутылка вина, а по дивану были раскиданы какие-то вещи. Всё это убранство помещения намекало сразу на два занимательных факта: во-первых, вчера в помещении происходила приятная встреча близких друзей, а во-вторых, владелец помещения был человеком несколько неаккуратным и импульсивным.       Внезапно всю квартиру оглушил настойчивый стук в дверь. Сидевший за столом молодой мужчина, вероятно, хозяин квартиры, в тот же миг вздрогнул и встал со своего места, словно гонимый каким-то странным чувством. Слуга же тихо выругался, пробормотав что-то вроде: «Кого сюда в такую-то рань принесло», но хозяин немедленно резко бросил:       — Что стоишь? Иди принимай гостя.       — Барин, так ведь… — начал было слуга, указывая на разбросанные вокруг бумагу и вещи, но барин только поморщился и повторил свою фразу ещё более настойчиво.       Пока крестьянин отправился принимать гостя, попутно пытаясь убраться в комнате, сам мужчина собрал листы, валявшиеся около стола, убрал бутылку вина в один из ящиков шкафа и рукою поправил волосы. Принимать гостей в таком виде было верхом неприличия, но кроме друзей и приятелей к этому господину всё равно никто не приходил, а утро после вчерашней… м-м, после вчерашней дружеской встречи внезапно посетила Муза, которая, обычно, до жути капризна, а потому завить кудри и пригладить усы не представлялось возможным.       — Барин! — мужчина вернулся с глазами, почти вылетавшими из орбит и весь трясся то ли от ярости, то ли от ужаса. В руках он держал жилетку хозяина квартиры, подобранную по дороге и активно ею размахивал. — Там… там… вы этого человека видеть не захочете!       Парень недоумённо покачал головой, искренне не понимая, кого из его приятелей он не хочет видеть. С Жуковским он недавно имел преприятнейшую беседу в Михайловском, Лермонтов предложил ему встретиться завтра же в Нескучном Саду, а что до вчерашней его разборки с Пушкиным — так они были сильно пьяны! Не стали же бы в конце концов драться, решая, с прямыми волосами ему лучше или завитыми (Пушкин был убеждён, что с прямыми, что в корне не верно). Тем более, под конец вечера они помирились, и Александр Сергеевич, плача, говорил, как же он счастлив быть знакомым с таким талантливым человеком.       — Впускай, — нахмурился мужчина, крутя пальцем у виска и одновременно натягивая на плечи сюртук, — небольшие размолвки ведь так, для смеху…       — Боюсь, барин, тут не небольшие размолвки, — виновато протянул слуга, продолжая теребить в руках хозяйскую жилетку. Мужчине это, как видно, не понравилось, после чего он забрал предмет гардероба и зло процедил: «Впускай».       Наконец, двери отворились, парень ещё раз поправил волосы, чтобы выглядеть перед гостем хоть сколько-нибудь прилично и поднял взгляд. Картина, представившаяся его глазам, заставила его тут же осесть на диван, стоявший рядом и накрыть лицо руками. В самом деле, как он мог разрешить этому человеку входить в свой дом. В квартире стояла звенящая тишина. Через пару мгновений её нарушили медленные шаги, приближавшиеся прямо к хозяину квартиры. Гость наклонился к нему, облокачиваясь на трость:       — Здравствуйте, Николай Васильевич.       Этот знакомый тягучий бархатный голос будто пронзил воздух ядовитой стрелой. Николай Васильевич ничего не хочет больше слышать. Пусть этот человек уйдёт, сейчас же уйдёт! Гоголь сжал в руках какую-то бумажку, найденную на диване и поднял на посетителя злобный взгляд.       — Что вам нужно?       — Ну что ж вы так сразу, Николай Васильевич, — состроив на лице довольную улыбку, начал человек и принялся расхаживать по комнате с видом самым невозмутимым из всех возможных, — неужели я не могу прийти к вам просто так? Усведомиться о самочувствии?       — Не можете, — снова процедил парень и сжал бумажку в руках сильнее. Казалось, что этим жестом он показывает, как сильно ему хочется сжать в своих руках глотку гостя.       — В общем-то, — остановился посетитель, пожимая плечами и поджимая губы, — вы как всегда проницательны, Николай Васильевич. Простите, что не усведомился о вашем самочувствии ранее, но, как я вижу, у вас всё в порядке. Да и тем более служащему Третьего Отделения не обязательно встречаться с человеком, чтобы узнавать, как у него дела. Не суть. Я пришёл к вам по делу.       — Выметайтесь вон, — сухо проговорил Гоголь, всё ещё не поднимая взгляд на гостя. Бумажка в руках была брошена в камин, и медленно тлела на остывающих углях. Мужчина не отводил от неё взгляд.       — Я понимаю, Николай Васильевич, что видеть вы меня не слишком хотите…       — Ни черта вы не понимаете, Яков Петрович, — наконец встал парень и посмотрел мужчине прямо в глаза. Несколько секунд они так и смотрели друг на друга, и Николаю Васильевичу было нестерпимо тошно снова видеть этот тёмно-вишнёвый взгляд. Он выпрямился во весь рост, стараясь будто бы стать сильнее в глазах этого человека, но понимал, что выходит у него отвратительно. — Ни-чер-та, — снова повторил он. — Вы-то, наверное, никогда не открывались незнакомому человеку полностью, не доверялись ему, чтобы плакать, когда он умирает, чтобы эта скотина потом вернулась из мёртвых и внезапно объявила своё истинное «я». Я для вас был приманкой, просто свиньёй на убой! Allez au diable, Monsieur Guro, allez au diable*.       «Я же говорил», — подумал про себя Гуро, — «на всех языках».       Он виновато опустил взгляд в пол, попутно рассматривая Николая Васильевича с головы до ног. Без кудрей, как два года назад, ему и правда шло больше (не спрашивайте, откуда он знает такие незначительные факты, как форма причёски своего бывшего писаря). Он стал выглядеть несколько здоровее из-за превосходных петербуржских кушаний, одевался всё также странно, но выглядел куда более решительным и мужественным, чем тогда. В целом, эти два года пошли Гоголю на пользу. Да и тем более, что недавно выпущенные «Вечера на хуторе близ Диканьки» значительно поправили как финансовое его положение, так и увеличили круг полезных знакомств. Впрочем, о том, что этого молодого человека ждёт интересное будущее, мужчина догадывался уже тогда.       Он пожал плечами, попытался улыбнуться без всяких ужимок и актёрства, и проговорил:       — Я предпочитаю, Николай Васильевич, чтобы…       — А я предпочитаю думать, что вы сгорели два года назад в том сарае! — наконец окончательно вспылил парень, зло сжимая кулаки и топая ногой. — Потому что для меня вы умерли тогда человеком храбрым и честным. А потом вы вернулись и… и…       — Будьте благоразумны, Николай Васильевич! — Яков Петрович сжал его плечи двумя руками и бросил на хозяина квартиры грозный взгляд, вызванный скорее бессилием, нежели яростью. — Во многих вещах я был не прав, каюсь, — совершенно искренне проговорил он, — но сами подумайте, как ещё можно было бы поступить. Нужно было подобраться ближе к Всаднику, а как вы ещё прикажете это сделать? Я хотел спасти девушек…       — Не хотели вы никого спасти! — откинул его руки Гоголь, чуть ли не плача. — Вы думали только о своём тайном обществе, господине Бенкендорфе, секрете бессмертия и…       — Почём вы знаете, Николай Васильевич, о чём я думал? — мужчина снова остановил его, сильно сжимая плечи парня. — Думате, я чёрствый сухарь, заинтересованный только в личной выгоде? Правильно думаете. Только личную выгоду я придерживаю, когда на кону стоит чья-то жизнь. Не хотелось мне вас убивать, Николай Васильевич. Никого не хотелось. Только и сам я стою под сильными мира сего и подчиняюсь чужим приказам. Я вам, Николай Васильевич, не враг. Я такая же пешка в чужих руках. И мне нужна помощь.       Парень отмахнулся от Гуро как от назойливой мухи. Он, с одной стороны, хотел простить Якова Петровича хотя бы потому, что внутренне понимал, что иного выхода, как только сделать из Гоголя приманку, у следователя два года назад не было. С другой стороны, всё в нём горело обидой и горечью только при виде его лица. Выслушать, что этому человеку всё-таки нужно, было необходимо.       — Ну? — чуть успокоившись, буркнул Николай Васильевич, больше не пытаясь вырваться из-под железной хватки Гуро. Он опустил руки и они висели плетнями вдоль его тела.       — Меня преследуют, — тихо и серьёзно проговорил следователь, наконец отпуская плечи парня. Он подтолкнул Гоголя к дивану и рукой указал на него. Мужчины сели. Несколько минут они просидели в полном молчании, каждый осознавая у себя в голове одному ему только известные истины. — Хотят убить, — так же тихо продолжил Яков Петрович. — Хорошими людьми мне было порекомендовано скрыться с глаз долой у человека, с делами тайных обществ не связанным. И вы единственный человек, который может мне помочь.       Парень кивнул, бросил короткий взгляд на дверной проём, где двое крепостных, Яким и, видимо, слуга Якова Петровича, уже что-то бурно обсуждали. Яким, вероятнее всего, всё уже выведал у этого мужчины и знал больше самого Николая Васильевича. Гоголь тяжело вздохнул, пронзительным взглядом синих глаз посмотрел на Гуро и коротко продекламировал:       — Скверно.