Класс коррекции.

Что бы сам Шигараки Томура ни говорил, Курогири все-таки считал, что учеба в подобном месте идет ему на пользу. Конечно, можно было бы оставить его дома, найти репетиторов, а потом предложить закончить школу экстерном. Шигараки достаточно умен, чтобы выучиться самому. Но социально… Курогири хотел вырастить из него человека, способного взаимодействовать с другими, приспособленного к жизни в обществе. Идея взять себе на попечение ребенка была… спонтанной? После раздела влияния двух крупнейших преступных группировок, закончившегося массовыми арестами, Курогири остался один. С грузом вины за огромное количество погибших людей. По словам Мефисто, стоило завести собаку. Но ей, как человеку, которого заставили с детьми работать после раздела, говорить было проще. Она и так компенсировала свои грехи. Курогири специально искал кого-то, кто пострадал от действий Все За Одного. И нашел. Шимура Тенко. Его бабушка настолько стремилась защитить всех вокруг, что не смогла банально защитить свою же кровь. Поэтому Курогири взял эту ответственность на себя. Хотя ухаживать за ребенком оказалось тяжелее, чем можно предположить. Особенно за Шигараки Томурой, как он сам попросил его называть. Курогири неспешно поднимается по лестнице. Уже даже там слышен гомон, который стоит на третьем этаже, принадлежащем классам коррекции. В гостиной за столом сидит шумная компания, перед которой размахивает руками чешуйчатый парень-ящерица. Курогири знает, что это Шуичи Игучи, одноклассник Шигараки. Остальные ребята незнакомые. На диване сидит Гийом, лениво что-то смотря в ноутбуке на полную громкость. Рядом клюет носом еще один парень, натянув на глаза шапку. С Курогири неуверенно здороваются, пока он идет в сторону коридора. Посещение родителями — не такая уж частая вещь здесь. От этой мысли становится немного тоскливо. Правда, о тоске долго думать не получается. Отвлекает внезапно раздавшийся хлопок дверью, от которого, казалось, штукатурка посыпалась. Следом в гостиную вылетает Даби, врезаясь лбом в Курогири. Немного отпрянув, он быстро бормочет, даже не разбираясь, кто перед ним: — Извиняюсь. И тут же отскакивает в сторону, когда дверь снова с грохотом открывается: — Я тебя прикончу! — кричит Шигараки, вылетая из коридора и не глядя кидая подушку. Даби ловко уворачивается, и снаряд метко попадает в Курогири, который даже не успевает открыть портал, чтобы избежать поражения. Шигараки делает глубокий вдох, широко распахивая глаза, а Даби нагло смеётся, юркая Курогири за спину. — Прости, — быстро бормочет Шигараки, делая шаг вперёд. — Я не хотел. Этот идиот вывел меня из себя. Даби хмыкает и показывает пирсингованный язык. Шигараки чуть наклоняется вбок, чтобы посмотреть на него, и опасно прищуривает глаза. — Я на минуточку, — быстро говорит он, выхватывая из рук Курогири подушку и снова ее швыряя. На этот раз Даби не успевает увернуться. — Что вы уже не поделили? — хмыкает Гийом, закрывая ноутбук. — Он куда-то спрятал мой телефон, и не признается, куда. — Три желания, — показывает на пальцах Даби, и Шигараки глухо рычит: — Я просто тебя убью. — И тогда ты его точно никогда не найдешь, — разводит руками Даби. — Шигараки Томура, я же просил тебя не угрожать людям убийством, — вздыхает Курогири, и Шигараки недовольно смотрит на него, спрашивая: — Ты вообще почему пришел? — Принес твой больничный, который требовал Айзава-сенсей. — А чего не телепортнулся в комнату? — Кажется, ты сам просил ходить через вахту. — А, ну да, — неловко кивает Шигараки. — Ну, мог бы хоть предупредить. — Я пытался, но ты не брал трубку. Шигараки снова издает измученный стон и тыкает пальцем в смеющегося Даби: — Это все потому что один дебил стащил у меня телефон! — Знаешь, — задумчиво протягивает Гийом. — Я ведь утром трогал твой телефон. И мог бы перенести его к себе. Даби недовольно хмурится, оборачиваясь на ухмыляющегося Гийома. Шигараки кисло кривится и, уже предчувствуя подвох, спрашивает: — И почему ты это ещё не сделал? — Возьму в плату два желания вместо трёх. — Да вы, блять, издеваетесь! — взмахивает руками Шигараки под смех Даби. — Я вам что, джин? — Шигараки Томура, — осуждающе вздыхает Курогири. — А как тут не материться? — Мальчики, — вздыхает томно Хирошима, возвращаясь с кухни с большой чашкой чая. — Когда же вы уже поделите нашего нового старосту? Замутите уже втроём, сил моих нет смотреть, как вы грызетесь. — Варья! — возмущенно восклицает Шигараки, даже не найдя, что сказать более содержательно. Но Хирошима только сюрпает чаем и флегматично пожимает плечами. — Я не люблю делиться, — совершенно серьезно разводит руками Гийом. — А вот я не против чего-то новенького, — бодро отзывается Даби. — Только Аустер так себе кандидатура. Давай лучше Джина к себе возьмем. — Да ты заебал со своими гейскими шутками, Даби, — тоскливо вздыхает Твайс, сидящий на диване рядом с Гийомом, сильнее натягивая к носу шапку. — Можно подумать, я офигеть как хочу видеть тебя рядом. Я имею больше прав на Шигараки, потому что мы с ним знакомы девять лет. — Вообще не показатель. Меня он хотя бы не пытался убить. — Не обольщайся. Это у него вместо флирта. — Какие же вы кретины! — восклицает Шигараки, хватая Курогири за рукав и утаскивая в коридор. — Пойдем отсюда, нечего их слушать. А то они сейчас еще хуже чего наговорят. Курогири хмыкает, но послушно шагает за своим подопечным, позволяя затолкать себя в комнату. Шигараки отходит к своей кровати, прикладывая холодные ладони к внезапно вспыхнувшему лицу. Какая глупость. В любой другой момент он бы даже не обратил внимания на подобные разговоры, но перед Курогири было чертовски неловко, будто он застукал его за чем-то постыдным. Открыв окно и быстро сложив разбросанные книги, Шигараки наконец поворачивается к Курогири. — Тебе не стоит так нервничать от одного моего вида, — мягко говорит он, доставая из кармана сложенный больничный. — Кажется, ты стал гораздо общительнее. Думаю, коррекция идет тебе на пользу. — Как будто у меня есть выбор: общаться или нет, — ворчит Шигараки, опираясь на стол и садясь на край. — На пользу — это о том, что у меня за два с половиной месяца было два нервных срыва, что на два больше, чем за последний год, пока я жил у тебя? — Ты мастерски вычленил только плохое из происходящего. — А что хорошего? — Ты неплохо социализировался. Завел себе друзей. Шигараки демонстративно фыркает, скрещивая руки и отворачиваясь. Форма глаз Курогири меняется, и если бы у него было лицо, можно было бы понять, что он улыбается. Как бы там ни было, Томура остается подростком. Чертовски умным, пугающе жестоким, болезненно опытным, но все-таки подростком. И ему стоит чаще об этом напоминать. — Скажешь, что я не прав? — Да, не прав, — упрямо отвечает Шигараки, дергая головой. — Ну, про социализацию — может быть. Я лучше общаюсь с разными людьми, лучше притворяюсь нормальным. Но никакие они мне не друзья. Чисто деловые отношения. Бесят меня они. Шумные, грубые, не знающие слов «личное пространство». Достают вечно. Поубивал бы. — Не друзья? — насмешливо скептически спрашивает Курогири. Шигараки на его интонацию недовольно щурит глаза и с нажимом повторяет: — Не друзья. — И даже Гийом? — Особенно Гийом. Ты видел вообще его поведение? — Да, прости. А что у тебя в волосах? Шигараки вздрагивает от этого почти язвительного вопроса, непроизвольно касаясь пальцами левого виска, на котором было заплетено две тонкие косички, перевязанные фиолетовыми ниточками. Результат работы Бункацу, пока сам Томура решал им алгебру. Он уже и забыл об этом. Близняшки очень просили сразу не расплетаться. А Даби и вовсе сказал, что это выглядит очень мило. Даби… черт. — Ничего такого, — фыркает Шигараки, пытаясь пальцами в перчатках распутать косички. — Просто Бункацу слишком много ныли об этом. Проще было сдаться. — Вот как. Хорошо. А почему ты спустил той рыжей девушке ее слова? Очень непохоже на тебя. — Просто Варья единственный умный человек здесь. Мне не выгодно с ней ссориться. — Варья, а не Хирошима? — Так, все, заткнись. Нечего меня в угол загонять. Это подло. — Ну, я же некогда был правой рукой босса крупной преступной организации. — Почему ты всегда так некстати это вспоминаешь? — возмущенно спрашивает Шигараки. — Слушай, все эти люди… мы не друзья, ладно? Мы просто вынуждены барахтаться в одном болоте, поэтому логичнее всего, выгодно, держаться вместе, чтобы медленнее тонуть. И невзирая на то, что у тебя нет лица, я вижу на нем насмешливый скептицизм. Но давай как-нибудь без этого. Потому что… Дверь резко распахивается и, повиснув на ней, в комнату заглядывает совершенно счастливая Тога. Курогири делает шаг назад, оборачиваясь на нее. Лицо Шигараки заметно мрачнеет, потому что радостный вид Химико ну никак не соотносится с его словами про барахтанье в болоте. — Здрасьте, — быстро здоровается Тога с Курогири и переключает внимание на Шигараки. — Томура-куууун, я готовлю булочки. Тебе сделать с шоколадом или корицей? Повисает молчание, в котором слишком уж отчетливо слышится смешок Курогири. Шигараки терпеливо прикрывает глаза. Ну почему так не вовремя? Тога смотрит так открыто и мягко улыбается, что отослать ее ни с чем просто не хватает сил. — Томура-куууун, — настойчиво тянет она, делая шаг в комнату. По ее виду заметно, что если Шигараки сейчас же что-то не ответит, она начнет его в буквальном смысле трясти, и это уж точно будет катастрофой. — С шоколадом, — совсем тихо бормочет Шигараки, низко опустив голову и завесив лицо волосами, чтобы не встречаться взглядом с Курогири. — Хорошо, — хлопает в ладоши Химико. — Если что, с корицей будут у Бункацу и Даби, а они точно с тобой поделятся. А вы останетесь с нами на обед? Я могу и вам булочек испечь! Курогири вздрагивает, понимая, что обращаются уже к нему. Тога закладывает руки за спину и выжидающе смотрит. Курогири бросает взгляд на Шигараки, у которого на лице буквально написано: «Только попробуй согласиться», и мягко отвечает: — Нет, спасибо. Я уже скоро ухожу, у меня дела. — Ну ладненько, — легко сдается Тога, разворачиваясь на каблуках и уходя из комнаты. Курогири поворачивается к Томуре, но тот обрывает его раньше: — Даже не смей что-либо об этом говорить! Я отказываюсь комментировать данную ситуацию. — Шигараки Томура, — вздыхает Курогири, подходя и тоже садясь на край стола, — почему ты так боишься признать свои дружеские отношения с этими ребятами? Это выглядит так, как будто ты все еще пытаешься себя изолировать. Шигараки раздраженно фыркает, отодвигаясь чуть вбок. От слишком близкого присутствия становится максимально неловко. И обсуждать эту тему абсолютно не хочется. Почему Курогири всегда стремится к каким-то воспитательным беседам? Почему нельзя просто все оставить, как есть? — Ничего я не боюсь, — раздраженно бросает Шигараки, но, почувствовав на себе какие-то немое осуждение, тут же добавляет: — Потому что это глупо. Я не умею дружить, мне нечего предложить этим людям. Я плох в социальном обмене. Вообще во всем социальном. Все связи, которые я налаживаю с людьми — это какая-то взаимная инвалидизация. Зачем мне это? Зачем _им_ это? Я не хочу никого зацепить своим сумасшествием. Хватит мне, что я, кажется, нажил себе проблем с Даби после того случая. Шигараки замолкает, глядя в сторону. Курогири задумчиво вздыхает, размышляя, что же такого ему ответить. Беспокойство Томуры кажется ему понятным. Он никогда не выстраивал здоровые отношения с кем-либо. И начать это сейчас, конечно, сложно. Но проблема была скорее в том, что Шигараки в принципе из-за этого запрещал себе любые отношения с людьми. — Что говорит твой терапевт? — Что я заранее жду чего-то плохого, а поскольку это меня издергивает, мне проще вообще ничего не делать, чем как-то менять паттерны своего поведения. — И она права? Шигараки закусывает губу и пожимает плечами. Одиночество острыми когтями царапает влажное сердце. Не больно, не до крови и мяса, но так назойливо и неприятно. Но это чувство такое привычное и знакомое, что не хочется заменять его чем-то другим. Вдруг станет хуже? Лучше приставучее холодное одиночество, с которым уже на «ты», чем удушающее отчаяние, горькое разочарование, разъедающее чувство вины или ядовитая боль. А еще лучше вообще ничего не чувствовать. Но это так, утопия. — Позволь им быть твоими друзьями, — мягко говорит Курогири, невесомо касаясь худого плеча, но Шигараки тут же скидывает с себя прикосновение. — Потому что, думаю, ты уже являешься для них другом. — Это глупо. — Тогда скажи им об этом. Скажи, что не собираешься с ними дружить, что тебе это не нужно. Это будет хотя бы честно по отношению к ним. Шигараки широко распахивает глаза и почти возмущенно смотрит на Курогири. И сразу понимает, что его легко подловили на эмоциональной реакции. Томура цокает языком и смотрит перед собой, нервно царапая кожу на запястьях. Курогири чуть касается его локтя, и Шигараки прекращает это делать, но все равно не знает, куда деть руки. — Почему для тебя так важно, чтобы я завел друзей? — Потому что я хочу, чтобы у тебя была нормальная подростковая жизнь, которой ты себя упрямо лишаешь в порядке самонаказания. Так ведь… должны поступать родители? Заботиться о своих детях. Шигараки опускает голову и тихо смеется. Курогири растерянно смотрит на него, не очень понимая, чем вызвана подобная реакция. — Я не твой ребенок. Забей на это. — По документам. — Просто бумажки. — Для меня — нет. Ты ведь не думаешь, что я просто так, от отсутствия других дел, старался оформить именно усыновление, а не опеку. — Ты просто компенсируешь мной свое чувство вины за все преступления, что совершил, — мрачно отзывается Шигараки, прекращая смеяться и прищурено глядя на Курогири, стараясь уловить его реакции. Но это сложно. Курогири флегматично пожимает плечами. — Это первоначальная причина. То, почему я вообще захотел взять на свое попечение ребенка. Но это не является причиной, почему я хочу тебе помочь. Речь сейчас конкретно о тебе. Но тебе ведь проще найти в других людях корыстные позывы, чем принять, что кто-то хочет просто о тебе заботиться. Потому что ты считаешь, что не заслужил этого. — Обсужу это со своим психотерапевтом, — саркастично протягивает Шигараки, стараясь не смотреть не Курогири. Его слова отзываются и ноют в груди. — Обсуди, — игнорирует явную пассивную агрессию Курогири. — Может, хоть она тебя убедит, что ты не должен заслуживать какими-то подвигами чье-либо хорошее отношение. Так что там насчет Даби? Шигараки удивленно вскидывает брови и спрашивает: — А что насчет него? — Ты сказал, что после того случая нажил с ним проблемы. Какие? У вас какой-то конфликт? — Лучше бы был конфликт, — бормочет Шигараки, подтягивая носком стул и укладывая на его спинку ноги, чтобы можно было уткнуться себе в колени. — Все нормально. Телефон вон у меня украл. Придурок. — Шигараки Томура… — Окееей. Я не знаю, как это все назвать. Позавчера… он предложил мне встречаться. А это максимально идиотская идея. Кто предлагает встречаться после попытки убийства? Гийом говорит, что я повторяю нашу с ним идиотскую историю. А я этого не хочу! Не хочу травмировать Даби, не хочу травмировать себя, не хочу превращать чью-либо жизнь в пиздец. А это наверняка случится, я себя знаю. — То есть, ты просто снова себе запрещаешь, потому что считаешь, что недостаточно хорош для такого? — Курогири, шел бы ты… отсюда с такими формулировками моих проблем. — Но если отбросить все эти речи про травмы, он тебя привлекает? Шигараки шумно вздыхает, чувствуя, как лицо начинает гореть. Недовольно проворчав, он утыкается лбом в колени, едва не свалившись из-за неудобной позы со стола. Курогири почти с жалостью смотрит на это, но молчит. — Я не собираюсь обсуждать с тобой такие вещи, — раздраженно бормочет Шигараки, усаживаясь поудобнее. Хочется встать и уйти, но это его комната, а за ее пределами его ожидают идиотские шутки от одноклассников. И Даби. Даби — чертова концентрация всех имеющихся проблем. — Ты ведь… говорил, что вы целовались. Так что нет ничего удивительного, что… — Так, стоп, нет! — резко восклицает Шигараки, выпрямляясь. Ему хочется заткнуть Курогири рот ладонями, но, кажется, это не очень возможно. Поэтому он растерянно замолкает, пытаясь судорожно сообразить, как исправить ситуацию. Курогири молчит около минуты, а потом насмешливо хмыкает. В своих панических, спутанных чувствах Шигараки Томура выглядит совсем уж ребенком. — Я еще раз говорю: я не собираюсь с тобой это обсуждать! Вообще, ни один ребенок в мире не обсуждает со своими родителями, с кем он це… — Шигараки давится этим смущающим словом, но все равно с силой заставляет себя договорить: — Целуется. Ты чего вообще к этому пристал? Я сам разберусь. — Запретив себе отношения, и оттолкнув от себя Даби? — Да! Потому что так будет лучше для нас обоих! Шигараки спрыгивает со стола. Ему хочется выйти из комнаты. Он хватается за ручку, но дверь так и не открывает. Только на пару секунд прислоняется лбом к ней. Потом все-таки возвращается к кровати и, забравшись на нее с ногами, обнимает себя за колени, пряча полыхающее лицо. Какая глупость. Почему Курогири просто не может оставить этот чертов больничный на столе и вернуться в бар? Наверняка, его там уже заждались. К чему эти дурацкие разговоры? Шигараки давно уже все для себя решил. Пальцы сцарапывают с шеи кожу, и уже чувствуется влажная кровь. — Шигараки Томура, не нужно так злиться и нервничать, — спокойно произносит Курогири. — Я просто не хочу, чтобы ты чувствовал себя одиноким. Думаю… романтические отношения пошли бы тебе на пользу. Новый положительный опыт, в котором ты мог бы узнать себя с другой стороны. — А смысл? Я все испорчу. А если не я, то Даби. Он тоже так себе вариант. Два морально искалеченных незрелых подростка не смогут построить что-то нормальное. Зачем вообще тогда все это начинать. — Ну, ты говоришь так, будто если начинать отношения, то обязательно с, как минимум, сорокалетней перспективой на семью, детей и ипотеку, — говорит Курогири, замечая, что Шигараки в ответ слабо улыбается. — В вашем возрасте нормально начинать отношения не для того, чтобы прожить с этим человеком всю оставшуюся жизнь, а для того, чтобы… ну, не знаю, получить удовольствие от совместного времяпрепровождения? Побыть безрассудными, легкомысленными, клишировано романтичными и несерьезными. Повеселиться, пострадать ерундой вместе. Только не очень серьезной, пожалуйста. Я все-таки уже достаточно старый, и сердце уже не то. — Даби взрослый, — совсем тихо говорит Шигараки. — То, что он на два года старше тебя, не делает его взрослым, — отвечает Курогири. — Если так посмотреть, то из вас двоих морально старше все же ты. Но даже так, если опираться на возраст, думаешь в восемнадцать ему уже интересна ипотека? — Нет, — смеется Шигараки. — Очень сомневаюсь. Ну… может, ты и прав. Но все равно. Странно начинать «легкомысленные» и «несерьезные» отношения ради «удовольствия» и «веселья» после попытки убийства. — Ты упрощаешь то, что между вами произошло до одного факта, совершенно обесценивая все остальное. Но ведь этого остального невероятно много. И речь даже не о поцелуе. А скорее об этой совершенно особенной связи, основанной на желании жить, желании помочь. Ты ведь сам говорил, что не жалеешь, что мог повторить, если бы надо было, если бы это смогло его убедить снова, потому что это заставило тебя почувствовать что-то особенное. Но при этом вычеркиваешь возможность его _особенных_ чувств? Это нечестно, Шигараки Томура. И не травмируй свою кожу, пожалуйста. Ей и так плохо из-за того, как ты питаешься. Шигараки недовольно фыркает, но убирает руки от шеи. Пальцы измазаны в крови. Поэтому приходится встать и взять из шкафа полотенце. — Нормально я питаюсь, — ворчит Шигараки, вытирая руки и прикладывая полотенце к шее. — Мне отец Даби проплатил на год обеды в столовой академии за то, что я якобы спас его тупого сына от падения с крыши. — То есть, у меня ты деньги на это брать отказался, а у Старателя — взял? — почти оскорбленно спрашивает Курогири. Шигараки раздраженно цокает языком. — Не начинай. Здесь я бы тоже отказался, но у меня никто не спрашивал. Просто поставили перед фактом. И вообще, это была идея Даби. Сказал, что так его отец приносит хоть какую-то пользу. Шигараки замолкает, стараясь не смотреть на Курогири. Хочется думать, что на этом неловкие разговоры закончатся. Но спустя несколько минут тишины Курогири все-таки спрашивает: — Так что ты думаешь насчет своих отношений с Даби? Шигараки издает недовольный стон, запрокинув голову. Курогири удивленно расширяет глаза. К подобным эмоциональным реакциям он не особо привык. Тяжело вздохнув, Томура все же поворачивается к нему и медленно говорит: — Окей, я подумаю над тем, что ты сказал. Но вообще, знаешь, твоя позиция достаточно странная. В смысле, ты сам меня предупреждал, что я должен быть с Даби осторожным из-за его прошлого. А теперь говоришь, что мне пойдет на пользу, если я соглашусь с ним встречаться. — Я и сейчас считаю, что с ним нужно быть осторожным, потому что из-за своей наркотической зависимости и явно нездоровых отношений со взрослыми мужчинами он может быть весьма травмированным. И травматичным. Но я никогда не имел в виду, что он плохой, и его стоит избегать. Просто из-за всего этого… он мог тебя ранить своим поведением. — Кто кого еще ранит, — бормочет Шигараки. — Знаешь, я поэтому ему и отказал. Мне кажется, что он… как будто приравнивает меня к этим двум пунктам: наркотики и ублюдки. А я не хочу быть для него ни тем, ни другим. Он своим поведением ранит… не меня, а себя скорее. Саморазрушение. Как он и говорил тогда на крыше. А я не хочу быть его средством саморазрушения. — Дело только в этом? — А еще в том, что я считаю, что не заслужил никаких положительных отношений с другими людьми, — быстро отвечает Шигараки. — Но это я буду обсуждать со своим терапевтом. Ты еще долго здесь будешь сидеть? — Как тактично ты говоришь «Проваливай, Курогири, мне надоели твои старческие нравоучения». — Боже, не начинай, — закатывает глаза Шигараки. — Я не это имел в виду. Просто не хочу, чтобы ты откладывал свои дела всего лишь из-за того, что я не могу разобраться в своих отношениях с людьми. Если дело только в этом, то не переживай, можешь идти. Я справлюсь сам. Всегда справлялся. — Нет. Мне просто нравится с тобой разговаривать. У нас это получается не так уж часто. Шигараки Томура, я не хочу, чтобы ты снова себя изолировал и оставался одиноким. Позволь себе избавиться от этой брони. Знаю, что после всего произошедшего это страшно, но, поверь, это того стоит. — Ладно, — наконец говорит Шигараки, глядя чуть в сторону. — Я постараюсь. У меня хорошие отношения с этими людьми, так что проблема только в моем восприятии. — А Даби? Поговоришь с ним. — Ага. — Я серьезно. — Я тоже. Поговорю. — Он тебе нравится? — Прекрати задавать эти неловкие вопросы! Боже… Наверное. Я не знаю. Я не силен в саморефлексии в этом направлении. Может быть… я соглашусь на отношения с ним, если он прекратит через меня компенсировать свои травмы. Хорошо?  — Хорошо, — соглашается Курогири, и его голос кажется мягким, словно он улыбается. Шигараки топчется на месте, сверля напряженным взглядом пол. В этом наверняка есть что-то от садизма, потому что Томура явно страдает от свалившегося на его голову, но Курогири нравится видеть его таким. Потому что это трогательно человечно. Курогири даже хочется его обнять, хотя бы на минутку, чтобы успокоить, но он прекрасно понимает, что это скорее только расшатает хрупкую психику Шигараки и вызовет новый шквал эмоций, с которыми он так плохо справляется. — Ладно, — вздыхает Курогири, слезая со стола. — Не буду больше тебя мучить и пойду. Но я все равно рад, что мы с тобой поговорили. Надеюсь, ты действительно подумаешь над моими словами. Всего хорошего, Шигараки Томура. Береги себя и не нервничай так. Курогири направляется к выходу. Шигараки угукает, напряженно наблюдая за ним. И когда он почти выходит в коридор, совсем тихо говорит: — Томура. — Что? — растерянно отзывается Курогири, замирая в дверях и оборачиваясь. Шигараки поднимает голову и, откинув с лица волосы, повторяет уже громче: — Томура. Можно просто Томура, раз уж ты теперь вроде как мой родитель. Родители не называют своих детей по имени и фамилии. Ладно? — Ладно, — соглашается Курогири. — Томура. Шигараки кусает губы, а потом неуверенно улыбается. А ведь раньше он так упрямо настаивал, чтобы его называли исключительно «Шигараки Томура» и никак иначе, чтобы избавиться от своего прошлого. От такой банальной перемены в груди теплеет. Пожалуй, в такие моменты Курогири начинает думать, что не зря потратил столько время на оформление усыновления. Потому что он все делает правильно. Хотя бы для одного человека.