Класс коррекции.

Шигараки останавливается еще в начале коридора и недовольно хмурится. Под кабинетом, который Мефисто выбрала для классного часа, уже собралась целая толпа. Гораздо больше, чем один их класс. Присмотревшись, Томура понимает, что около двери толкутся не только второй курс, но и в принципе все ученики коррекции. Подходить к этому стаду не хочется совершенно. Можно было бы развернуться и юркнуть обратно на лестницу, чтобы прогулять, пока его никто не заметил, но… — Тенко-тяяян! — машет рукой откуда-то из толпы Гийом. — Чего ты там стоишь, будто не с нами? Такое не прокатит. Иди сюда. Но. Скривившись, Шигараки вздыхает. План побега провалился в зародыше. Поэтому он все-таки подходит к Гийому, который проталкивается через толпу. — Почему здесь остальные курсы? — хмурится Томура, сталкиваясь с прожигающим взглядом Юки. Кажется, йогурты свои она все-таки не прощает. — А, точно, — щелкает пальцами Гийом, повисая на плечах Шигараки. — Ты же еще не был на этом шапито. У нас сегодня массовый классный час, направленный на профилактику злодейского потенциала. Раз в пару месяцев проходит. — Звучит как что-то из «Заводного апельсина», — задумчиво бормочет Шигараки, царапая шею. Ему совершенно не нравится находиться в толпе. — Ну, не настолько все плохо. Мы просто полтора часа слушаем проповедь какого-нибудь про-героя о том, как это круто — помогать людям, что они делают правильную работу, что нам надо брать с них пример и прочее в таком духе. — Что-то меня начало подташнивать от одного описания. Целых полтора часа моей жизни. Кошмар. — В прошлый раз выступала Мируко. Мне вот даже понравилось. Она энергичная и чертовски впечатляющая. А в позапрошлый — Старатель. И это был пиздец. Он все нудел и нудел, что нам нужно стараться быть нормальными людьми, а не оправдывать себя КЗП. Так что, тут как повезет. Мне даже любопытно, кого нам притащат на сей раз. Гийом легко разводит руками, укладывая подбородок Томуре на плечо. Деваться особо некуда, потому что им свободу выбора никто не предоставляет. Из дальнего угла к ним проталкиваются двое. Шигараки настороженно хмурится, понимая, что странная компания точно направляется к ним. Высокий короткостриженный парень, крутящий в пальцах цилиндр, радушно улыбающийся. За ним семенит нечто тяжелоопределяемого пола и пугающего оптимизма с пухлыми губами в помаде, длинными шелковистыми волосами и… щетиной? — Хэй, ребятки, как вы? — позитивно начинает парень с цилиндром. — Давненько не виделись, да? А где Джин и Даби? — И еще столько же бы не виделись, — мрачно реагирует Гийом. По нему видно, что он не в восторге от общения с этими ребятами. — Они сбежали курить куда-то, сейчас придут, — пожимает плечами Шигараки, стараясь не слишком уж неприлично разглядывать незнакомцев. Но парень с цилиндром явно улавливает это и добродушно улыбается, чуть поклонившись. — Ги как всегда такой бууука, — басовито протягивает его спутник (или спутница?). — Ну не дуйся ты на нас так, малыш. Тяжелая мускулистая рука протягивается, чтобы потрепать Аустера за щеку, но тот отшатывается с рыком и принимает максимально напряженный вид, будто готовится защищаться в любой момент. — Да не трогай его, Магне, — отмахивается парень с цилиндром и переключает свое внимание на Шигараки. — Привет. Ты тот новенький, о котором говорит Даби? Меня зовут Ацухиро Сако, но можно просто Мистер Компресс. А это Кенджи Хикииши, но лучше Магне. — Если что, обращаться ко мне «она», — тут же кокетливо добавляет Магне. Шигараки вопросительно приподнимает брови и оборачивается на Гийома, который, поняв, что его трогать не будут, немного расслабляется. — Они с третьего курса, — поясняет Аустер, дергая головой. — Фокусник и транс-персона. Наши классы коррекции все еще ебучий цирк уродов. — Как грубо, — усмехается Сако. — Однако я все равно рад, что у тебя теперь, кажется, есть друг. — Мы не друзья, — тут же реагирует Шигараки, и Гийом фыркает. — Просто вынуждены рядом находиться. — Как и все мы, — разводит руками Компресс. — Это не повод не дружить. Эм, Шигараки, верно? Новички для нас редкость. Все-таки выбить место в U.A. трудновато, даже если это коррекционный класс. Не хочешь, кстати, поучаствовать в моем шоу фокусов? Мне нужен ассистент. — Уверен, что не очень, — мрачно реагирует Томура. — А, то есть, ты такой же диковатый, как Ги? — участливо интересуется Магне. — Знаешь, мы тут придерживаемся со вторым курсом околосемейной системы, так что… — Он не дикий, он просто хамло, — раздается за спиной. Компресс смеется и оборачивается, протягивая руку сначала Даби, а потом Джину. — Выглядишь бодреньким для того, кто наделал пару недель назад шума на тему суицида, а теперь вот судебного разбирательства. Времени зря не теряешь. — Ну так, живем один раз. Уже сказали, кто будет промывать нам мозг? Это точно не Старатель, потому что он поехал на ловлю Убийцы Героев и, честно говоря, я ставлю все мои деньги на второго. — Ты такой жестокий, — качает головой Магне. — Нет, не сказали еще. Даже нашей роскошной наставницы еще нет. Она прекрасный человек, но вот только вечно опаздывает. — А Айзава может выступать? — хмыкает Шигараки, наблюдая, как уставший учитель нехотя подходит к толпе. — Технически может, — пожимает плечами Гийом. — Он же про-герой. Но вообще, он обычно сдерживающая сила от академии. Не верят они, что Мефисто одна способна удержать под контролем такую толпу ублюдков. Очень, кстати, зря, не просто так же она была негласным лидером Северного Флота. Айзава отталкивает студентов от двери и подпирает ее спиной, скрещивая руки на груди. Мойра должна быть здесь уже как пять минут, но она даже трубку не берет. Понять можно, потому что она еще более ярая противница подобных бесед, чем сами учащиеся. Но это не снимает с нее ответственности. Проходит еще минут пять, прежде чем в коридоре слышатся тяжелые шаги. Мойра глубоко прячет руки в карманы пальто и выглядит так, будто пришла как раз вовремя: скучающий взгляд, равнодушное выражение лица, спокойный, медленный шаг. Айзава недовольно кривится, но отмечает, что классы коррекции становятся тише при виде своего классного руководителя. А это, стоит отдать должное, большого стоит. Они расступаются, пропуская Мефисто к Айзаве. Не размениваясь на любезности, Мойра недовольно кидает: — Ты чего их еще в класс не пустил? Пусть бы рассаживались. Они знают правила. — Знать правила и следовать им — не одно и то же. И это твоя работа рассаживать их в кабинете. Моя — следить, чтобы они не убились. И ты опоздала. — Я просто не хотела сюда приходить, — легко пожимает плечами Мефисто и разворачивается лицом к ученикам, крикнув: — Тишина, смирно. Большинство мгновенно замолкает, а некоторые от командного и определенно натренированного тона действительно вытягиваются по струнке. Мефисто незаметно усмехается уголком губ и продолжает уже тише: — Сейчас вы максимально цивилизованно зайдете в класс и сядете. Первый ряд — первый курс, второй — второй курс и так далее. Того, кто будет меня бесить, привяжу цепью и затолкаю кляп в глотку. Хотя бы на полтора часа эволюционируйте до адекватных людей. Сегодня перед вами будет выступать особенный человек. Наш многоуважаемый символ мира. Всемогущий. Поэтому постарайтесь не опозорить меня. Последние слова тонут в гомоне. Мефисто терпеливо прикрывает глаза, прислушиваясь к высказываниям. Кто-то возмущен, кто-то зол, кто-то даже рад. Мойра дает им две минуты высвободить все свои эмоции, а потом, резко распахнув черные глаза, снова кричит: — Тишина! На сей раз времени требуется больше, но гомон все-таки стихает. Выждав еще минуту и одарив присутствующих тяжелым взглядом, Мефисто разворачивается и открывает дверь в класс. Недовольно ворча, студенты начинают втягиваться в кабинет. Мойра отходит в сторону, пропуская их, и скрещивает руки на груди. Шигараки дожидается, пока все войдут в класс и, протолкнув в дверь слишком любопытного Даби с его вопросами, все ли в порядке, подходит к Мефисто. Даби еще немного топчется на пороге, пока его за плечи не обнимает Компресс, затягивая дальше. Мойра вопросительно приподнимает брови, глядя на Шигараки. Весь его вид как будто говорил, что вот прямо сейчас он собирается создать проблему: хмурый взгляд исподлобья, поджатые губы, нервные пальцы, царапающие запястье. — Это все обязательное мероприятие? — тихо спрашивает он. Айзава притормаживает, но Мойра кивает ему, и он заходит в класс. — Да, обязательное. — Может, на видео для меня снимите? — кривовато усмехается Шигараки. — Я обязательно ознакомлюсь. — Нет, — безоговорочно отрезает Мефисто. — Ты не особенный. Так что заходи в класс, садись и готовься слушать. — Я не против слушать, — качает головой Шигараки. — Просто… я не хочу видеть Всемогущего. — А то я прям в восторге от этого. — Вы не понимаете. Тут дело в… — Я знаю, в чем дело, — перебивает его Мефисто. — Но он не знает тебя в лицо, а журнал я переписала. Он просто в курсе, что кто-то с такой фамилией поступал. Но лично он знает только четвертый курс и немного третий. И он здесь не для того, чтобы тебя искать. Поэтому иди и садись. Еще раз: ты не особенный. Я не собираюсь выдавать тебе какие-то привилегии из-за твоих страхов. Хотя бы потому, что рано или поздно ты с ними столкнешься. Все, разговор окончен. Переживешь как-нибудь полтора часа. Шигараки смотрит озлобленно, но смелости кинуться не хватает. Сбивает с толку спокойствие Мефисто. Но она и не с такими привыкла дело иметь. Поэтому легко выдерживает зрительную войну. Шигараки презрительно фыркает и отшагивает назад, быстро скрываясь в классе. Мефисто вздыхает и, прикрыв глаза, запрокидывает голову. Остается надеяться, что она не зря это сделала. — Эм… Леди Мефисто, верно? Я немного опоздал, надеюсь, это не страшно. Мойра приоткрывает один глаз и смотрит косо на мужчину в желтом официальном костюме. Он лучезарно улыбается в тридцать два, но что-то едва уловимое в его движениях выдает волнение. — Нет, все нормально, — опустив голову, спокойно говорит Мефисто. — Но вам стоит прекратить так подрагивать перед этими детьми. Они мгновенно почуют вашу слабость и разорвут на части. Держитесь уверенно. — Только вот ваши слова как-то уверенности не добавляют, — хмыкает Всемогущий, но ведет плечами, и теперь кажется более спокойным. Мойра окидывает его оценивающим взглядом и заходит в класс. Дети притихают, а Айзава, развалившийся на столе, медленно встает, стараясь принять приличный вид. Мефисто делает жест рукой, и ученики недружно поднимаются с мест. Всемогущий заходит в класс широкими шагами и с порога громогласно начинает: — Здравствуйте, ребята! Не волнуйтесь, все будет хорошо! Почему? Пото… — Нет, — резко перебивает его Мефисто, круто разворачиваясь на каблуках и глядя строго из-под челки. — Эм… Что «нет»? — на миг теряется Всемогущий, замирая в нелепой позе. — Не надо вот этого вот «я здесь». Это не в тему. Сели. Это наш гость, и вы будете внимательно его слушать и в лучшем случае задавать уважительные вопросы. Ясно? Нарушителей дисциплины буду наказывать по двойной строгости. Пожалуйста, можете начинать. — А вы пугающая, Леди Мефисто, — немного нервно усмехается Всемогущий. — Зато они меня уважают и слушаются. Не теряйте время драгоценной тишины. Прошу. Мойра отходит к окну и упирается спиной в подоконник. Айзава, поняв, что его никто сгонять не собирается, плюхается обратно за стол. Необходимость находиться здесь угнетает. Всемогущий как-то сокрушенно вздыхает и поворачивается к детям. Почти у каждого взгляд если не волчий, то полный равнодушия. Это тебе не классы обычных детей, где каждый второй — фанат героя Всемогущего, где у каждого глаза горят восторгом или хотя бы банальным интересом. — Вижу, тут собралась тяжеловатая аудитория, — пытается сохранять бодрость Тошинори. — Если вы сейчас испугаетесь и уйдете, мы не сильно-то расстроимся, — роняет равнодушно девушка из третьего курса, демонстративно подпиливая кошачьи когти. — Таюя, я не поняла, — строго одергивает ее Мефисто. — Тебя сейчас о чем-то спрашивали? Если нет, сиди и молчи. И когтеточку свою убери, а то я тебе их сейчас под корень обрежу. — Простите, Леди Мефисто, — вздыхает девушка, быстро пряча пилочку и изображая заинтересованность. Мойра только недовольно щурит глаза и кивает. Всемогущий никого из этих детей не осуждает за их поведение. Все они — груз его ответственности. Обратная сторона медали героя, который обещает спасти всех. Неспасенные и потерянные дети, которые в какой-то момент своей жизни ждали его, а он был в другом месте. Он _не пришел_. Теперь приходится расхлебывать. Встречаться с ними всегда страшно уже из-за того, что они в своем осуждении бесповоротно правы. Недавно юный Мидория озвучил вопрос, который ему задал один из этих ребят. «Почему Всемогущий, могущий спасти всех, не спас меня?» И этот вопрос ноет и болит не меньше раны на боку. — Ладно, я понимаю, — наконец вздыхает Тошинори. — Вы все не очень хорошо настроены по отношению к героям в целом и ко мне в частности. У каждого из вас свои причины для этого. Но давайте попробуем все-таки поговорить. Я не хочу вас нравоучать или вроде того. Я хочу, чтобы вы поняли, почему профессия героя все-таки важна. Может быть не вам, но другим детям. Сколько помню себя, я мечтал спасать людей. Это был долгий и тернистый путь, хочу я вам сказать. Но мне очень повезло с учителем. Это была потрясающая женщина. Добрая, умная, делающая все, чтобы спасти человеческие жизни. Она была даже готова пожертвовать собой. Шигараки болезненно усмехается, низко опуская голову и запуская пальцы в волосы. От одного вида улыбающегося Всемогущего внутренности скручивает отвращением и злостью. А теперь он еще завел тему о том, какой замечательной была его наставница. Но Томура _знает_ правду. Знает, что скрывается за этим героизмом. Трусость. Нежелание нести ответственность. Предательство. Боль. Много боли. И страх, который всегда шагает где-то за спиной. Пальцы нервно касаются шеи, сначала мягко водя по старым шрамам, а потом резко сдирая корочки с незаживающих ран. Правда такая противная. Ее хочется выцарапать из своего глотки, выплюнуть под ноги идеальному герою, который обещает спасти всех вокруг. Даби что-то обеспокоенно шепчет с соседней парты, но Шигараки почти не слышит его. Кровь пульсирует в ушах. Всемогущий все говорит и говорит. О своей наставнице, о своих подвигах, о спасенных людях, о своих потерях. Его харизма позволяет растопить как минимум половину аудитории, которые теперь выглядят заинтересованными. Немного помедлив, Томура поднимает вверх чуть дрожащую руку. Взгляд исподлобья кажется мутным, даже пугающим. Мефисто недовольно хмурится, но пока ситуацию не останавливает. Он имеет право голоса. Когда, если не сейчас, раз у него хватает смелости. — Да, мой друг, — тут же реагирует Всемогущий, улыбаясь проявленной активности. — У тебя есть вопрос? Я с удовольствием отвечу на него! — Зачем вы взяли себе имя «Всемогущий», если можете спасти далеко не всех? Тошинори едва заметно вздрагивает, но держит лицо. Вот он, этот вопрос. Он даже ждал его, только вот ответа все равно нет. И быть, наверное, не может, сколько красивых слов ни подбирай. Это определенно тот самый юноша, о котором говорил юный Мидория. Светлые, всклоченные волосы, лицо со шрамами. Только вот черты спокойного, мрачного лица… едва уловимо знакомые. Какой-то одной деталью. — Я прекрасно понимаю, что не всегда оправдываю свое имя, — кивает, наконец, Тошинори. — Но оно… вселяет людям надежду, что кто-то обязательно придет к ним на помощь. Надежда — очень сильное чувство, толкающее вперед. Надежда, что они всегда под защитой. — Или разочарование, — слабо улыбается Шигараки, и фасад стабильности медленно осыпается. — Что никто на помощь так и не пришел. — Так тоже, к сожалению бывает, — помедлив, соглашается Всемогущий. — Но я делаю все, что в моих силах. Я и другие герои. — Значит, вы делаете недостаточно, — сцеживает сквозь зубы Шигараки. Пальцы сжимаются на краю стола, и кажется, что даже перчатки не смогут скоро сдержать его причуду. — Герои всегда приходят туда, где есть злодей, — флегматично пожимает плечами Айзава, откидываясь на спинку стула. Лицо Шигараки болезненно кривится. К горлу подкатывает тошнота, а от ядовитой давней злости руки начинают дрожать. — Злодей — это только тот, кто угрожает людям на улице, так? — глухо спрашивает Шигараки. — Тот, кого могут все увидеть. Тот, кто доставляет неприятности многим. Злодеем не считается тот, кто улыбается продавцам, ходит на работу, дружит с коллегами, регулярно платит налоги. Он не считается злодеем, даже если он закрывает дверь в квартиру и превращается в чудовище. Потому что он не мешает другим людям, а всего лишь терроризирует свою же семью. Но героям до этого нет дела. Потому что такие люди не мешают им работать. Их не видно. Они замечательные и добродушные, лучшие соседи в мире. И совсем не важно, что для ребенка за этой чертовой дверью нет никого страшнее. На это можно закрыть глаза. До первого трупа. Вот только тогда вы вспоминаете, что обещали защитить. Почему все так, если этот мир такой идеальный и безопасный? Шигараки замолкает, чувствуя, как буквально задыхается от отвращения. Пальцы царапают шею, будто пытаются найти вход для воздуха. Всемогущий чуть встревоженно оборачивается на Леди Мефисто, но она смотрит на своего ученика с холодным интересом и явно не собирается его останавливать. Будто и сама хочет знать ответ на этот вопрос. Всемогущий молчит, потому что у него нет подходящих слов, чтобы заткнуть кровоточащую рану избитого собственным отцом ребёнка. У этого юноши такие взрослые слова, выражение лица, а глаза воспаленные и злые, но до невозможности, до собственного бессилия детские. Так нельзя смотреть. Люди с такими глазами не становятся счастливыми. Айзава улавливает парализованность Тошинори под обстрелом острых фраз Шигараки. В классе медленно поднимается гул недовольства. Этим детям нельзя позволять чувствовать чужую слабость. Они реагируют, как акулы на кровь. Поэтому Айзава берет все в свои руки, поднимаясь из-за стола, и говорит: — Я понимаю, к чему ты клонишь. Но герои тоже не имеют права заглядывать в каждый дом, чтобы проверять, как там обстоят дела. Никто не говорит, что домашние тираны не заслуживают наказания. Такие люди, несомненно, тоже злодеи. Но такие злодеи, о которых нам должны сообщить другие. Иначе никак. Это тот случай, когда о просьбе помощи нужно все-таки кричать во все горло. — Шестилетнему ребенку? — шепотом спрашивает Шигараки, дергая головой и завешивая лицо волосами, и его голос хрипит и ломается, будто что-то заело внутри. — Как будто вы услышите. — Айзава, не отвечай ему, — внезапно выпаливает Мефисто. Тога охает и закрывает рот ладонями, но никто не замечает ее внезапного осознания. До этого ей казалось, что Томура говорит о ее ситуации, рассказанной по секрету. Но теперь она понимает. И его кошмары, и его проверки ее семьи, и его желание избегать разговоров про родителей. — Даже шестилетний ребенок может крикнуть достаточно громко, если захочет, — спокойно отвечает Айзава. — Я сам спасал таких не раз. — О, вот как? — надломанно смеется Шигараки, резко поднимаясь с места и, согнувшись, упирается руками в край стола. — Интересно. Получается, я кричал недостаточно громко? Или, может быть, недостаточно хотел? — Айзава, не смей! — повышает голос Мефисто, отталкиваясь от подоконника, но предотвратить ситуацию все равно не успевает. Айзава говорит тихо и вкрадчиво: — Возможно, это действительно так. Шигараки кажется, что в нем что-то надрывно щелкнуло и сломалось. Вся стабильность, щепетильно собираемая день ото дня по кусочкам, разлетается в одну секунду. Это того не стоило. Томура не обращает внимания на поднявшийся гул, на то, что перчатка на правой руке обращается в пыль, как и половина стола, за который он судорожно вцепился, чтобы не рухнуть на пол и не завыть от обиды. Шигараки не обращает внимания, что Мефисто хватает Айзаву за плечо и что-то кричит. Что класс взрывается возмущениями. Что Всемогущий пытается всех успокоить. Шигараки не обращает внимания даже на то, что к нему тянутся несколько рук, что его что-то спрашивают. Все место в его голове занимает такая простая, повторяемая раз за разом всеми мысль. «Ты сам виноват в том, что с тобой случилось». Шигараки срывается с места и выскакивает из кабинета. Кто-то, кажется, окликает его, но это все неважно. Хочется бежать-бежать-бежать, лишь бы не существовать в одном пространстве с самим собой. Лишь бы не существовать. Гнать до разорванного сердца, чтобы просто рухнуть замертво. Томура врезается в стены и, кажется, в каких-то зазевавшихся учеников. Глаза закрываются сами. Зажмуриваются так сильно, что круги под веками пляшут. Воздух обжигает легкие, будто находишься в эпицентре взрыва. Шигараки сам себе катастрофа. Чертова горящая Нагасаки. И до боли банальная мысль: от себя, черт возьми, не сбежишь. Он врезается плечом в стену, и слабый отголосок физической боли прорывается сквозь взрывы, заставляя распахнуть глаза, зафиксировать реальность. Он на лестнице. Кажется, поднимается к крыше. Еще пару шагов Томура делает по инерции вверх и замирает. Тошнит все сильнее, и хочется просто свернуться на полу и скулить. Хочется решать свои проблемы, как в шесть лет. Шигараки заставляет себя сделать еще пару шагов, опираясь на стену. На краске остаются следы от пальцев без перчатки, но Томура чувствует себя слишком измотанным, чтобы волноваться об имуществе академии. Еще два шага. Кажется, под дверью на крышу достаточно темно, чтобы забиться в угол и прекратить существовать хотя бы ненадолго, чтобы никто не видел и не слышал, что остается от Шигараки Томуры, когда от силы крошатся кости. Когда ему так подло и наотмашь напоминают, что он на самом деле — Шимура Тенко. Забитый и никому не нужный. Добравшись до площадки, Шигараки сползает по стене на пол и упирается лбом в колени. Кажется, что внутри что-то сдохло. Хочется затолкать два пальца в глотку, чтобы выблевать всю эту боль, страх, грязь, но Томура прекрасно знает, что это так не работает. Пальцы с садизмом сдирают кожу с шеи, и крупные капли крови капают на пиджак ненавистной формы. Воздух в легкие не заталкивается, Шигараки только бессмысленно хватает его ртом. На лице тоже останутся царапины. Стабильность разбилась вдребезги и теперь режет, вонзается, пытается вскрыть глотку криком. Больно. Страшно. Отвратительно. Маленький ребенок, забившийся от реальности в темный угол. Шигараки вырос и не хочет быть таким. Но каждый раз воспроизводит это. Снова и снова. До исступления. До желания двести сорок часов лежать на полу и кричать до разрыва голосовых связок. Но атрофированные эмоции не позволяют даже заплакать, заскулить, как хотелось, пока ноги держали. Мертвый груз камнем, который тянет на дно. Больно, но не то чтобы. Страшно, но не то чтобы. Отвратительно, но… нет, отвратительно на все сто. До красных точек перед глазами и желания разорвать на части весь мир. Вот такие вот травмированные дети. А лучше бы хотел убить себя. Хотя бы знал, что делать. Томура до боли кусает пальцы. Сжав голову руками, он распахивает рот, словно кричит, но так и не произносит ни звука. Привычка доведенная до автоматизма. Будь тише, Тенко. Возможно, тебя не заметят и не заставят вновь чувствовать боль. Когда рядом раздаются шаги, Шигараки сжимается, будто надеется стать настолько меньше, чтобы его не заметили. Пальцы сжимаются на глотке, еще больше мешая дышать. Пришедший человек останавливается рядом и молчит. Шигараки узнает эти тяжелые военные ботинки с железными носами. И ему хочется провалиться сквозь землю, лишь бы не слышать, что Мефисто думает об его истериках. Но Мойра только вздыхает и лаконично спрашивает: — Я присяду? Шигараки молчит, еще больше сжимаясь. Подождав немного, Мефисто упирается лопатками в стену и медленно опускается на пол рядом. Она не касается Томуры плечом, но все равно как будто чувствует, как он мелко дрожит. — Если ты задушишь сам себя — меня посадят, — как бы между прочим роняет Мефисто, упираясь затылком в стену. Шигараки неопределенно мычит, но все-таки разжимает пальцы. Казалось бы, что от присутствия так близко Мефисто должно было стать хуже, но мир ударяется об ее холодное спокойствие и возвращается со скрипом на свою ось. Мойра чуть поворачивает голову, чтобы рассмотреть Шигараки. Помедлив, она говорит: — Айзава не имел права такое говорить тебе. — Как вы меня нашли? — хрипло спрашивает Шигараки, чувствуя, как горло раздирает, будто в него песка насыпали. — О, а ты думаешь, от меня так просто спрятаться? — усмехается Мефисто. — Пошла на вахту, посмотрела камеры наблюдения. Побег от проблемы — это очень детское решение. — Мне шестнадцать, что вы хотите от меня. Взрослых решений? — Тоже верно, — кивает Мефисто. — Но знаешь… ты ведь сам поднял эту тему. Должен был быть готовым к тому, что окружающие взрослые могут оказаться мудаками. — О, ну конечно, снова я во всем виноват! — резко вспыляет Шигараки, поднимая голову. Воспаленный взгляд выдает в нем загнанного в угол зверька. Мефисто привыкла с таким иметь дело, поэтому реагирует лаконичным: — Нужно уметь нести ответственность за свои поступки. — Да я, блять, всю жизнь несу ответственность за свои поступки! — повышает голос Шигараки, но его тут же внезапно снова замыкает, и он упирается лбом в свои колени. — Просто это все нечестно. — А кто сказал, что мир должен быть с тобой честным и добрым? Мир тебе ничего не должен. — Тогда почему я ему должен? — бормочет себе в колени Шигараки. — Будь добрым, будь вежливым, заботься о том, что чувствуют другие люди, заботься об их комфорте. Я ненавижу это. Я не хочу жить в мире, где мне могут сказать, что шестилетний ребенок виноват в том, что его отец подонок и тиран, что он виноват, что не способен кричать достаточно громко, чтобы его заметили. Разве все эти герои были созданы… обучены не для того, что услышать даже самый тихий зов о помощи? Иначе какой в них смысл? — Да, они не спасли тебя. Но они спасли десяток других детей. Но ты этого не хочешь видеть, зациклившись на своей трагедии. — Почему я должен думать о других? — фыркает Шигараки. — А почему тогда другие должны думать о тебе? Томура молчит. Спокойная уверенность Мефисто в своих словах обжигает. А собственная невозможность найти подходящий ответ только ухудшает ситуацию. Хочется просто по-детски кричать, что все это нечестно. Мойра молчит, чуть искоса наблюдая за Томурой, который задумчиво щелкает застежкой уцелевшей перчатки. Достучаться до обиженного ребенка бывает сложно. — Другие и не думают, — наконец говорит Шигараки, застегнув перчатку и уложив подбородок на колени. На щеках остались заметные царапины, а из ран на шее все еще текла кровь, но голос стал ровнее и спокойнее, а плечи больше не дрожали. Значит, он все-таки смог стабилизироваться и без вмешательства врачей. Все же Курогири его недооценивает. — Я сорвалась с урока, бросив целых четыре класса, чтобы найти тебя и поговорить, — пожимает плечами Мойра. — Так что не говори так. Ты просто сам не хочешь видеть этого. Зациклился на той своей семье, которая тебя не любила, на людях, которые тебя не любят. Но хэй, черт с ними. Семья — это не кровные связи. Далеко нет. — А что тогда? — Мы можем сами решать, кого считать семьей. Общая ДНК не обязывает тебя любить отца-тирана и мать-дуру, входить в их положение и нести до конца жизни ответственность за то, что _они_ делали с тобой. Я не считаю, что ты виноват в том, что не мог в шесть лет кричать достаточно громко. По-хорошему, это должна была делать твоя мать, а не ты. Проблема скорее в том, что ты все еще воспроизводишь эту ситуацию, ищешь справедливости для себя шестилетнего, вместо того, чтобы идти дальше. — Легче сказать, чем сделать. — Конечно, если ты собираешься воевать один против всего мира. А если ты осмотришься и поймешь, что рядом есть люди, которые готовы тебе помочь переступить через этот этап жизни, ты поймешь, что все не так уж сложно. — Ага. — Я знаю, о чем говорю. — Ага. — Не веришь мне? — улыбается Мефисто. — С трудом, — соглашается Шигараки. — Как-то вы не тянете на человека с посттравматическим стрессовым расстройством из-за проблем в семье. — Сказал бы ты мне это, когда мне было одиннадцать, — смеется Мойра, запрокинув голову. — И я плакала каждый день от того, как этот мир несправедлив ко мне. Знаешь, меня воспитывал только отец. Мать ушла после того, как я в четыре года нечаянно применила на ней свою причуду и едва не свела с ума. Я ее даже не помню толком, но почему-то кажется, что она была жуткой стервой. Отец очень меня любил, называл меня своей маленькой принцессой, баловал в меру возможности сладостями и нарядами. Это было тяжело, потому что жили мы достаточно бедно, денег едва-едва хватало. Отец почти все время был на работе, а я с самого маленького возраста вынуждена была следить за домом, готовить ему еду, стирать, убирать, оплачивать счета. Представляешь семилетку со счетами? Вот, грустное было зрелище. Отцу тоже было грустно, поэтому по выходным он много пил. Но никогда меня не обижал. — Мой не пил вроде, но это ему не мешало, — бормочет Шигараки, внимательно глядя на Мефисто. Она вздыхает и чуть дергает плечами, как бы говоря, что и такое бывает. Томура выглядит искренне заинтересованным, будто ему это правда важно услышать, и, невзирая на сомнения, Мойра продолжает: — Из-за того, что у нас вечно не было денег, а работать на трех работах было сложно, отец подсел на азартные игры. Карты. Сначала ему очень везло. Возможно, потому что так и работает игровой бизнес. Но это я уже поняла позже. А потом удача закончилась, и проблем стало еще больше. Отец продал все побрякушки, что остались от матери. Мне было обидно, потому что он всегда обещал, что я буду их носить, когда подрасту. Всего месяца за четыре он влез в ужасные долги, распродал все в квартире, что не было прикручено к полу вплоть до холодильника и плиты. Ходили греть еду к соседке. Он все обещал отыграться, что обязательно сорвет куш и купит мне лучшее платье для принцессы. А еще через месяц к нам в квартиру завалилось трое амбалов. За ними плелся понурый отец. Я очень испугалась, думала, они его будут пытать. Но вместо этого двое из них подхватили меня за руки и потащили на выход, пока третий держал отца. Он все кричал, что обязательно отыграется, вернет меня и все такое. Плакал даже. Называл своей маленькой принцессой. Это последнее, что я запомнила перед тем, как закрылась дверь в квартиру. Мефисто замолкает, задумчиво разглядывая потолок. Сколько раз, будучи ребенком, она прокручивала эту историю в своей голове и захлебывалась слезами от несправедливости. А потом — захлебываясь яростью и ненавистью. Но теперь, в двадцать семь, ее это больше не трогает. Просто было. Просто часть ее истории, которая привела ее к тому, кем она является. А продукт, честно говоря, вышел отличный. Томура молчит, медленно анализируя информацию, а потом, резко вздернув голову и округлив глаза, ошарашенно спрашивает: — Ваш отец проиграл вас в карты? — Ага, — улыбается Мефисто такой детской реакции. — Боссу Северного Флота. Сделал мне отличную рекламу. Девочка, которая станет отличным оружием против любого врага, ведь уже в четыре года она едва не убила свою мать и лишила ее рассудка. За меня ему погасили все долги. Не знаю, что там с ним стало дальше, меня он явно не отыграл, потому что так и не пришел. Больше я его не видела. Думаю, он доигрался до того, что его отправили на дно. Северный Флот неугодных топит, как бумажные кораблики. И, ну, знаешь… Ко мне тоже никто из героев не пришел, хотя я звала на помощь. Звала громко, ходила в полицию сама. Но я их за это не виню. Теперь. Лет в одиннадцать-то, конечно. В шестнадцать. Злейшие враги. Но сейчас я ни на кого не держу зла: ни на героев, ни на мать, ни на отца. — Почему? — тихо спрашивает Шигараки. — Разве вам… не обидно? Банально. Ваш отец так поступил… Проиграл собственного ребенка в рабство преступной организации. — Мой отец придурок, который все просрал. Я слишком хороша, чтобы думать о нем. И с рабством ты, конечно, загнул. Адмирал, босс Северного Флота, которого я застала, был замечательным мужчиной. Он сразу отнесся ко мне с уважением и теплом. Дал одежду, вкусную и сытную еду, свою комнату, все необходимое для обучения и воспитания. Никто меня в Северном Флоте не пытал, не бил, не запугивал. Рядом с ним я наконец увидела, что такое нормальная жизнь. Сам он со мной не ходил, но его приближенный секретарь водил меня в кино, в театр, в музеи. Верхушка Флота воспитывала меня. Этот секретарь всячески старался заменить мне отца. Я посещала лучшие тренировки, могла себе позволить лучших репетиторов. Думаю, Адмирал хотел воспитать из меня свою преемницу, потому что его собственный сын, с пеленок купающийся в роскоши, на это не годился. Ему ничего не нужно, кроме денег и исполнения собственных капризов. Он не умеет думать о других. Уже в семнадцать я заняла место капитана Северного Флота. Когда Адмирал умер, место официального лидера занял, конечно, его сын, потому что завещание никто найти не смог, хотя секретарь говорил, что оно есть. Многие были недовольны. При нем Флот начал стремительно беднеть, да и политика тотального насилия очень подкашивала. Из-за этого на нас начали частенько нападать люди из группировок Все За Одного. А поскольку секретарь так и остался правой рукой нового Адмирала, мы вместе решили попытаться манипулировать этим идиотом. Так я стала негласным лидером Северного Флота. Фактически все люди понимали, что все планы разрабатываю я, передаю секретарю, а он их навязывает новому Адмиралу, но при этом не было никакой необходимости в кровавом свержении нынешней власти. Да и многие люди из других организаций все-таки были больше расположены к нему, как к сыну бывшего босса, чем ко мне, девчонке, вылезшей непонятно откуда. — Круто, — наконец-то слабо улыбается Шигараки, и Мойра треплет его по волосам с легким смехом. — Ты хоть мораль вынес из моей истории? — Смутно. Манипуляцией можно добиться место босса многочисленной армии? — Нет, — смеется Мефисто. — Ну, это, конечно, тоже, но я тебя не этому пыталась научить. Северный Флот стал для меня семьей куда более близкой, чем когда-либо был мой отец. Семья, которую я выбрала сама, не основываясь на кровных связях. И именно они помогли мне переступить через всю эту ситуацию. Конечно, будь у меня еще психотерапевт, как у тебя, я бы сделала это не в двадцать пять, а в двадцать, но все же. Поэтому, чтобы забыть ту свою семью, которая причинила тебе столько боли, попробуй найти другую. Ты никогда не сможешь оставить ту ситуацию в прошлом и вырасти из своего шестилетнего возраста, пока кидаешься на героев с криком: «Почему вы меня не спасли?». Тот же Курогири готов очень много тебе отдать. Просто он еще не умеет и наивно ведется на твои подростковые «ничего, все в порядке, ты мне не очень-то нужен». Поэтому я ему и ввалила за родительский день. Да и… другие люди явно готовы тебе помочь, поддержать. Мир не обязан быть к тебе добрым и справедливым, но это не значит, что ты никогда не сможешь вырвать у него свое право на счастье. В конце концов, у тебя очевидно есть все задатки лидера, который способен собрать вокруг себя людей, которые будут тебя ценить и беречь. Четвертый курс классов коррекции, который выпустился в прошлом году, был лучшей некровной семьей, которую я видела. И у вас, второго и третьего курсов, еще осталось их наследие. Пользуйся этим. — Я не умею выстраивать адекватные отношения. — Звучит, как оправдание для того, чтобы ничего не делать. Пробуй и учись, а не ной, что не умеешь, отталкивая от себя людей. Так ты навсегда останешься травмированным шестилеткой. Жалкое зрелище. — Все еще не понимаю: вы меня пытаетесь поддержать или унизить? — усмехается Шигараки. — Поддерживаю через унижение, — многозначительно протягивает Мефисто, улыбнувшись и вздернув подбородок, но тут же становится серьезной: — А ты там еще ухо себе не натер подслушивать? Шигараки вздрагивает и напряженно смотрит в сторону лестницы. Проходит секунд тридцать, прежде чем из тени появляется фигура. Гийом неловко улыбается и подходит ближе, бормочет: — Ухо не натер, но затек порядком, стараясь быть незаметным. — У тебя не получилось, — флегматично замечает Мойра. — Ну конечно, вы ведь такая крутая. А Тенко меня не заметил. Гийом опирается на стену и совсем неизящно плюхается с другого бока от Шигараки. Тот на миг сжимает плечи, но потом все-таки расслабляется, поняв, что никто на него нападать не намерен. Вместо этого Аустер прижимается к нему плечом и смотрит с пониманием, которое может дать только такой же сирота. — Ты-то как меня нашел? Тоже на камерах посмотрел? Или за Леди Мефисто проследил? — Я просто очень хорошо тебя знаю, — улыбается Гийом. — У тебя привычка же в истерике забиваться в темные, безлюдные углы. А сейчас это, наверное, единственное подходящее место. Это было просто. Но тут уже сидела Леди Мефисто, вот я и не рискнул сунуться. — Наслушался про мое детство? — хмыкает Мойра. — А я знал, — широко скалится Гийом. — Мне Вольф рассказал, как вы стали негласным боссом. — Ох уж этот… Вольф. Получит у меня, трепло. Шигараки устраивает подбородок на коленях и закрывает глаза. Тело сковывает усталость. Но сдавливающее чувство в груди постепенно таяло под чужим теплом. — Ну, засни тут еще, — внезапно восклицает Гийом, толкая Шигараки плечом, из-за чего тот от неожиданности заваливается на Мойру. — Тебя там, кстати, еще кое-кто ждет. Просто боятся подниматься из-за Леди Мефисто. — Вы там что, всем стадом, что ли, с урока сбежали? — тут же возмущается Мойра, помогая Томуре выровняться. — Куда Айзава смотрит? — Чего стадом? Всего трое. Но я этих идиотов за собой не звал, они сами приперлись. — Кто? — хмурится Шигараки. — Иди, посмотри, — пожимает плечами Гийом. — На подоконнике сидят. Ну, это на случай, если ты все еще думаешь, что никто про тебя не думает. Шигараки корчит жалостливое лицо, но Аустер непреклонен: смотрит в сторону, будто к делу отношения не имеет, и вообще чрезвычайно заинтересован шкафом для швабр. Поэтому приходится встать самому. Голова предательски кружится, из-за чего Шигараки вынужден схватиться за стену. В глазах темнеет, но всего на пару секунд. Тело не очень хорошо реагирует на нервные срывы. Царапины на шее и лице ноют, не давая о себе забыть. Шигараки касается на мгновение правой щеки, на которой осталась самая глубокая борозда, и вздыхает. Придется ходить таким «красивым» недели две. Преимущество госпитализации — успевают зажить все следы самоповреждений. Медленно выдохнув и дождавшись, пока мир вернется на место, Шигараки неуверенно идет к лестнице и спускается на пару ступенек. Гийом остается сидеть рядом с Мефисто. Она вопросительно смотрит на него, но он только пожимает плечами. Сейчас ему не очень-то хватает места рядом с Тенко. Но как будто это должно мешать его оберегать. Томура свешивается через перила, чтобы посмотреть на лестничную площадку и усмехается. Даби флегматично залипает в телефон, болтая длинными ногами, а Тога сидит идеально ровно, пристально глядя наверх, будто только и ждет, когда Шигараки появится. Увидев его, она тут же широко распахивает глаза, чуть ли не начиная сиять. Она резко поворачивается к Даби, дергая его за плечо так, что он едва не роняет телефон, и радостно восклицает: — С Томурой-куном все в порядке! Я же говорила, что его сейчас не заберут у нас! Тога тут же нетерпеливо спрыгивает с подоконника, продолжая улыбаться. Шигараки медленно спускается на площадку, стараясь неловко стереть с себя остатки крови. — Я был уверен, что тут безлюдное место, а тут двор проходной, — тихо говорит Томура, стараясь не встречаться с обеспокоенным взглядом Даби, а сконцентрироваться на сияющей Химико. — Вы как сюда дошли? — Проследили за Аустером, — тут же выпаливает Тога, активно жестикулируя. — Ой, там такоооое началось, когда ты сбежал! Леди Мефисто сразу такая сорвалась с места, влепила Айзаве-сенсею пощечину! Представляешь? Крикнула, что он не имел права так говорить. И в этот же момент четвертый курс начал орать, что это такое, что учителя позволяют себе малых обижать! А тут еще и Леди Мефисто вышла из кабинета, так они вообще прекратили сдерживаться. Началась толкучка, Всемогущий и Айзава-сенсей пытались их успокоить. И тут я увидела, что Аустер бочком-бочком и за дверь. Я сразу поняла, что он за тобой пойдет, да и решила, что он знает, где тебя искать. Поэтому схватила Даби за руку и тоже из кабинета потащила. Нас Айзава-сенсей заметил, но ему было немного не до этого, потому что ему пытался вмазать Мускул! И мы, в общем, пришли сюда, увидели, что Аустер сидит на ступеньках. Он такую рожу скорчил недовольную, когда нас увидел. Я думала даже, прогонит. Но нет. Написал Даби сообщение, чтобы мы тихонько сидели и молчали, потому что ты разговариваешь с Леди Мефисто. Вот мы и сидели, ждали. Даби, как дурак, паниковал, что тебя заберут снова в больницу, а я говорила, что ты сильный и справишься! — Про меня можно было бы и не озвучивать, — ворчит Даби, пряча телефон. — Как ты? — Как, однако, у вас насыщенно прошло время, — старается улыбнуться Шигараки и подходит к ближе. — Нормально, кажется. Стараюсь, чтобы было нормально. Только устал. Но в больницу точно не пойду. Может, попрошу освобождение на день, чтобы отоспаться. — Ты в крови, — бормочет Даби, невольно протягивая руку, но так и не касаясь Шигараки, опасливо одергивая руку. — Ага, дурак потому что. Точно нужно освобождение, чтобы отоспаться и постирать пиджак. — Ну, главное, что ты в порядке, — неловко проговаривает Даби, потирая тыльную сторону шеи. — Я… волновался. То, что ты говорил там, звучало очень… — Мы все волновались, — внезапно перебивает его Тога, заметив напряжение на лице Томуры, и взмахивает руками. — Очень-очень. И рады, что ты в порядке. Я была уверена, что ты будешь в порядке, Томура-кун! Но самым крутым моментом, конечно, было то, что Леди Мефисто влепила Айзаве-сенсею пощечину. Когда ж я еще такое увижу. Томура усмехается и, закрыв глаза, качает головой. От энергичности Тоги становится удивительно спокойно. Только настороженный взгляд Даби не дает покоя. Но Химико все равно легко перетягивает внимание на себя. Гийом поднимается с пола и спускается на пару ступенек. Перевесившись через перила, он окидывает стоящих оценивающим взглядом и осуждающе восклицает: — Нет, я вам двоим его зачем доверил? Чтобы вы тут стояли, как дураки? Обнимите его уже. Пусть знает, что нужен людям. Шигараки закатывает глаза и хочет обернуться, чтобы недовольно зыркнуть на Аустера, но Тога радостно восклицает: — О, точно! Всем объятий за мой счет! И не медля, тут же прижимается к спине Томуры, с силой толкая его вперед. Не удержавшись, он делает шаг и упирается лбом Даби в грудь. Отстраниться не получается, потому что Тога тут же хватается за пиджак Тодороки, сильнее прижимая Шигараки. — Даби, Даби, обнимай его, а то он будет вырываться. Смеясь, Даби сжимает руки на плечах Химико, тем самым безнадежно зажимая Шигараки между ними двумя. Томура издает недовольно рычание, но места для маневра у него не остается. Тога, как кошка, трется щекой о его лопатки, а Даби удобно устраивает подбородок на плече. — Боже, прекратите, это очень неловко, — бормочет Шигараки, стараясь как-то отвоевать пространство, но ему не дают и шанса, только как будто еще сильнее стискивая двойные объятия. Щеки предательски горят, но какое-то крохотное, совсем детское, но при этом непривычное чувство пульсирует в груди. Тепло. — Бутерброд с идиотом, — внезапно выпаливает Гийом, начиная как-то почти истерически смеяться, оседая вниз. Шигараки раздраженно рычит, пытаясь вырваться, но Тога хихикает и прижимается сильнее, явно пытаясь укусить Томуру за лопатку. — Скорее в принципе «из»… — многозначительно вздыхает Даби и тут же начинает смеяться. Шигараки бодает его в плечо. — Не потакай его тупому юмору. Гийом! Я сейчас отсюда выберусь и вскрою твою черепную коробку, понял? — Ага, конечно. Очень правдоподобно. — Аустер, — машет рукой Тога, когда понимает, что Томура, на самом деле, никуда вырываться не собирается. — Можешь присоединиться к нам. Моих обнимашек хватит даже на тебя. Гийом молчит, и веселье на его лице сменяется едва уловимой растерянностью. Но он быстро берет себя в руки. Демонстративно цокает языком и, быстро поднявшись и развернувшись, удаляется обратно к двери на крышу, изображая максимальное пренебрежение предложением Химико. Та, впрочем, не сильно-то расстраивается отказом, а только снова льнет щекой к спине Томуры. И, пожалуй, идея «Если тебе чего-то в этой жизни не хватает — создай это сам» могла оправдать себя и в контексте семьи. Мефисто права. Кровь не определяет место в жизни. Это просто одна из ступеней принятия себя.