Грифелем по белоснежной бумаге

      Понедельник подкрался незаметно. Будильник вытащил меня из глубокого сна после вчерашнего позднего заседания с бутылкой чего-то, от чего сегодня больно пульсировала голова. Перебираясь через бардак в ванную и чуть не угробив мизинчик правой ноги о дверной проем, я пытался проснуться. Не особо помогла и ледяная вода, которую я плескал и плескал себе на лицо. Помочь мне могла только еще пара-тройка часов сна.       Медленно и аккуратно побрившись затупившейся бритвой, которую, конечно же, никто не сменил, я пошел в кухню сварить себе немного кофе. Турка все никак не хотела сотрудничать в такой ранний час, так что, придерживая рукой ватный диск, смоченный в спирте, под кадыком, где я прилично порезался пока брился, я чуть не разлил кипящий кофе на свои голые ноги. Когда я все-таки оказался за столом с кружкой почти до краев наполненной живительным напитком, в голову ворвались рваные воспоминания из выходных.       Вот я несу мамин гроб, вот — смотрю, как какой-то мужик лопатой сталкивает землю в яму, вот — Катя, ее вещи на полу, она у меня в постели. Лучше бы я об этом не вспоминал.         — Я всегда думала, какого это, — шепчет она спокойным голосом, когда наконец-то откидывается на подушку рядом со мной.         — Прости, — я чувствую себя ужасно виноватым, потому что понимаю, что это — не совсем то, чего она ожидала. — Не знаю, что на меня нашло.         — Все в порядке. — На секунду она затихает, потом как-то нервно ерзает на хрустящих простынях. — Мне пора идти. — Я остаюсь без слов, потому что не знаю, что и сказать. Кажется, одобрение ей и не нужно, потому что она встает и начинает собирать свои вещи по полу. Она пытается оправдываться, но говорит очень тихо, так, что мне слышно только тихое бормотание. Все равно, мне ее оправдания не нужны. Просто нужно признать — я, как последний ублюдок, воспользовался ситуацией.        Жаль ли мне, что это все-таки произошло? Жаль. Повторил бы ли я это снова? Скорее да, чем нет. Но одно я знал точно — смотреть Кате в глаза, как прежде, я уж точно не смогу.       Внизу машина завелась с третьей попытки. Я, кутаясь в толстую куртку, все пытался сдержать неконтролируемый порыв курить. В последние дни я курил уж слишком много: по поводу и без, и дома, и на улице, зажигая сигарету еще в подъезде, потому что терпеть уже не мог. Если так и буду продолжать — большая часть моей учительской зарплаты будет уходить на дурные привычки.        По дороге мне чуть не снес правое зеркало какой-то мудак на «мерседесе». Я ему прилично так посигналил и поматерился вдогонку, но на душе легче не стало. Пока доехал до школы, хотелось рвать и метать. Решил — завтра поеду на троллейбусе, чтобы не нервничать.       Первым уроком стояла пара у одиннадцатого «А». В классе было не особо густо. Я начал доставать задачники из глубокого маминого шкафа, где все книги, как в библиотеке, были отмечены номерком на корешке и стояли в алфавитном порядке. Было как-то странно рыться в маминых вещах. Кажется, они даже пахли мамиными духами. Неудивительно, учитывая сколько времени она здесь проводила. В верхнем ящике стола в подсобке нашел почти закончившуюся помаду, россыпь черных потертых шпилек для волос и запасную пару капроновых колготок в целлофановом пакете. Кажется, школа напоминала о маме еще сильнее, чем квартира, в которой я продолжал жить.        В коридоре прямо над дверью заверещал звонок. В классе послышалось шевеление, все растекались по своим местам, надеясь еще немного доспать на холодных партах. Я в который оттянул ворот удушающей меня темной рубашки и вышел в класс.        Гомон никак не утих, кажется никто даже и не заметил, что в классе кто-то появился. Мне в грудь прилетел скомканный тетрадный лист в клетку, явно предназначавшийся не мне.         — Ой, простите, — тихо пробормотала светленькая девушка с третьей парты. Тогда-то все ко мне и обернулись.        — Давайте, одиннадцатый «А», собирайте свои игрушки, — я отправил комок бумаги в мусорку в углу класса, — и будем разбирать ваши полеты. Пол класса написали контрольную просто отвратно.       Церемониться я не собирался. Как написали, так и написали. Оценивал честно, строго и замечания писал по делу. Утренняя злость все еще бурлила где-то внутри, так что я вызвал первого попавшегося двухметрового лоботряса к доске решать задания из контрольной. Пока он что-то царапал дешевым скрипучим мелом за моей спиной, я как можно аккуратнее заполнил журнал, чтобы в моих каракулях было хоть что-то понятно. Разбор к.р. и решение доп. зад. Хорошая тема урока. Я уже почти закончил ставить пропуски, когда в дверь ввалились двое.         — Илья Сергеич, извините пожалуйста, — запыхавшись, начал один. Я встал, облокотился на стол, сложив руки на груди и приготовился слушать. Сейчас кто-то получит по заслугам.         — Очень не хотели опаздывать, — подержал его второй, захватывая полной грудью воздух. От обоих за километр разило сигаретами. Я даже почувствовал какой-то укол зависти. Курить хотелось ужасно.        — Мы так торопились, Илья Сергеич, чуть бабу Любу не сбили. — Оба начали наперебой оправдываться. Оправданий было много. Когда один из них выпалил, что их задержали на предыдущем уроке и по классу прокатилась волна смешков, я остановил представление.       — Костенко, у тебя во сколько в понедельник уроки начинаются? — спросил я у того парня, что совсем запутался в показаниях. Он замолчал и уставился на меня испуганным взглядом, кажется, осознав, что только что сказал, — Сигареты мне на стол и за последнюю парту писать объяснительные. Там и расскажете, на каком вас уроке задержали.         — Какие сигареты? — тупо переспросил друг Костенко, которого я еще не успел запомнить, как звали.         — Те, которые вы на прошлом уроке курили. — бросил я и продолжил урок.        Мне на стол легли две потрепанные пачки сигарет. В нос ударил мягкий запах табака. Я, собрав всю волю в кулак, пытался сдержать неконтролируемое желание закурить прямо здесь, при всем классе.        Пока за последними партами шла упорная коллективная работа по написанию объяснительных, я начал разбирать задания из прошедшей контрольной работы, чтобы отвлечься. Вот только отвлекаться мне предстояло недолго.       Дверь снова со скрипом открылась. На часах было полдевятого. Я даже, не осознав, что делаю, привстал, уперся руками в стол и рыкнул:         — Неужели вовремя нельзя прийти?! Объяснительную мне на стол! — только когда мой взгляд упал на дверной проем я увидел, кто вошел.        Медленно закрывая за собой дверь дрожащими руками и шмыгая раскрасневшимся на морозе носом, на пороге стояла растрепанная Нина, потупив взгляд.        — Простите, Илья Сергеевич. — Почти прошептала она, проходя мимо моего стола к своему месту.       Я не хотел на нее срываться. Это все эти придурки которые опоздали до нее и разозлили меня своими сигаретами.         — Котова к доске и решаем следующую задачу. И чтобы тихо, — я, сдавшись под напором своего желания, направился в подсобку, хлопнув дверью. Конечно же, в классе поднялся галдеж. Мне было все равно. Я уже зажигал сигарету, упершись бедром в обшарпанный подоконник.        Вдох. Выдох. Гладкая бумага под пальцами, красный уголек на конце, сизоватый дымок, уплывающий через форточку в морозное утро. Как же хорошо. Я даже закрыл глаза, чтобы лучше прочувствовать, как дым наполняет мои легкие. Вдох. Выдох. В классе что-то с грохотом падает. Я слышу это через какую-то плотную пелену. Мне все равно. Так же мне сейчас хорошо.        В дверь подсобки начали стучать упрямые кулаки.         — Илья Сергеевич, Илья Сергеевич, Котова в обморок упала.        Вот тут мой временный идеальный мир и был разрушен. Я быстро затушил недокуренную сигарету о какой-то горшок с увядшим цветком и рванул дверь возвращаясь в класс.        У доски на полу лежала сине-зеленая Алина Котова, а над ней столпился весь одиннадцатый «А».        — Медсестру позовите, — рявкнул я и подбежал к поникшей девушке, пытаясь привести ее в чувство легкими шлепками по щекам. Кто-то из толпы ринулся за медсестрой. Губы Котовой медленно начали снова окрашиваться в розоватый цвет. Ресницы затрепетали. — Воды и сладкого чего-то дайте, — скомандовал я. Через мгновение мне через плечо передали бутылку воды и маленькую шоколадку. Пока девушка, облокотившись о холодную стену, медленно жевала предложенный ей батончик, вернулся кто-то из учеников с медсестрой.        Так я и познакомился с Верой Павловной. Она уверенно перешагнула порог моего класса, решительно пройдя через толпу и опустилась на колени перед девушкой.         — Кажется, я здесь уже не понадоблюсь, — мягким голосом заключила она, убедившись в том, что девушка практически пришла в себя. — Кто твой спаситель? — смеясь поинтересовалась она, Котова только посмотрела на меня благодарным взглядом.       Там мы и познакомились. Оба, стоя в меловой пыли над Котовой, меньше чем в метре друг от друга,         — Илья. — Представился я, но потом, вспомнив, что мы в школе, добавил, — Сергеевич. — Губы девушки растянулись в улыбке.         — Вера. Павловна. — Мы на секунду замерли, смотря друг другу в глаза, но я понимал, что давать поводы для сплетен с первого дня не стоит, так что отвел взгляд первым. — Идем, звезда. — сказала она Котовой, — Давление тебе померяю, полежишь у меня немножко. Если тебя, конечно, Илья Сергеевич отпустит. — Мне показалось, она кинула на меня заигрывающий взгляд. Я только кивнул и встал с колен, отряхивая брюки.        Девушки медленно вышли из класса, я скомандовал всем расходиться по своим местам.         — Представление закончилось. Кто пойдет к доске сменить Котову? — поинтересовался я, садясь за стол. Конечно же, две пачки сигарет с моего стола пропали. Я решил сделать вид, что не заметил пропажи.        Пара прошла тихо. На второй урок вернулась Котова, я вызвал еще пару человек к доске, мы заканчивали решать последнюю задачу, когда звонок заставил всех подскочить.         — Объяснительные мне оставить не забудьте, — напомнил я, откидываясь на спинку стула и вытягивая ноги под столом.       Про объяснительные, которые я закинул в ящик стола, я, конечно, забыл. Написал контрольную с девятым «Б», потом еще одну с восьмым «А». Пообедал в школе отвратной склизкой кашей с котлетой под гул пятидесяти первоклашек. Я уже возвращался проверять контрольные девятого класса, когда за пятьдесят метров до моего кабинета меня поймал Тарас Андреевич.         — Илья! — окликнул он меня, завернув за угол.         — Тарас Андреич, — я постарался выдавить приятную улыбку, но кажется, смог только скривиться. Работы у меня было столько, что точить лясы с директором мне точно не хотелось.        — Давай-ка мы с тобой поговорим, Илья, — предложил он мне, заводя меня за локоть в кабинет математики. Я развернул один из стульев с первой парты, и мы сели по разные стороны стола. — Слышал, тут из-за тебя старшеклассницы в обмороки падают, — усмехнулся он, я только пожал плечами, — Как ты? — вдруг сменил он тему. Мое самочувствие было последней темой на которую мне хотелось говорить.       — Держусь. — Сухо ответил я.       — Я тут подумал, Илья, а оставайся-ка ты на подольше. На постоянку. Нам учителей не хватает. Ты, вроде как, с детьми ладишь. Классное руководство тебе дадим. Зарплату обещаю достойную.       Конечно, я попрекался сначала, что не знаю, мое ли это, что у меня нет опыта, но где-то в глубине души я с самого начала знал — соглашусь. Приличная работа мне нужна была, деньги бы абсолютно не помешали, да и чувствовал я себя как-то странно хорошо здесь. Даже когда ученицы падали в обморок и нужно было проверять кипы контрольных работ в выходные.       Договорились мы на довольно-таки хорошем для начинающего учителя окладе, вот только с несколькими условиями — я беру на себя классное руководство одиннадцатого «А» и, как один из самых молодых учителей, должен буду участвовать в социальной жизни школы. В свободное время, заверил меня директор, я смогу использовать свой кабинет для дополнительных занятий, на что он закроет глаза. Мне все устраивало. Я согласился, вызвав у директора уж слишком широкую какую-то улыбку.         — Очень будем рады видеть тебя в своих рядах, — мы пожали руки, его морщинистая полная ладонь крепко сжала мою, — Разбавишь наш стареющий коллектив. На завтра попрошу Олечку подготовить все документы. Завтра сможешь зайти на любой перемене, чтобы все подписать. — Мужчина поднялся со стула и уже направлялся к двери, когда резко развернулся, что-то вспомнив. — И, Илья, у нас тут в пятницу день профессиональной ориентации намечается. Нужно что-то для классного часа организовать. Придумай: тесты какие-нибудь детям дай или, если знакомые где есть, на предприятие их какое поведи. Бюджет, к сожалению, мизерный.       Так он и вышел за дверь, оставив висеть в кабинете мое молчаливое согласие.       Я сел проверять работы. Красная ручка кончилась немного раньше, чем ожидалось. Я, пошарив по столу и не найдя ничего подходящего, чем черкать в исписанных листах, начал копаться в ящиках. Тут-то и попали мне на глаза объяснительные из одиннадцатого «А».       -Ну что, раз теперь вы — мой класс, можно и почитать, чего вы там понаписали, — сказал я в пустоту кабинета и достал несколько листов в клеточку.        Первые два меня абсолютно не заинтересовали. Простите. Не повторится. Очень жаль. Спешили. Снимали кошку с дерева. Третий листок был исписан мелким аккуратным почерком. На двойном тетрадном листе оставалось только пол задней страницы.       «Простите. У меня нет никакого оправдания. Я просто проспала. Вчера учила допоздна конспекты для контрольной по биологии. Потом, как только легла спать, пришел папа. Он последнее время часто приходит среди ночи. Мама от этого очень сильно психует, плачет, закрывшись в ванной и срывается потом с утра на мне. В такие дни я не хочу просыпаться. В гостиной обычно спит, сняв галстук, папа. Мама громко шумит на кухне кастрюлями, будто специально чтобы его разбудить, потому что для бутербродов никакие кастрюли не нужны. Обычно за молчаливым завтраком она заявляет, что разочарована во мне, что я — вся в своего папу, что никакого экономического мне с такими оценками не видать. Но у меня хорошие оценки. В прошлом полугодии, правда, биология хромала. Так что, исправляю в этом. Еще, теперь нужно будет исправить ту двойку по математике. Наверное, это не мое дело, но я видела, что ее нет в журнале. Вы же ее поставите, правда? Я это заслужила. Нужно было готовиться, а я, с тех пор, как Оксана Владимировна отменила месяц назад наши дополнительные, которые у нас всегда были три раза в неделю, начиная с пятого класса, мне вообще никак не запихать в голову все эти формулы. Мне не хватает ее. Особенно, как мы занимались у нее на кухне. Она поила меня крепким черным чаем с домашним пирогом. Я его в один момент даже так нахваливала дома, что моей маме пришлось попросить рецепт. У нее никогда не получалось так вкусно, как у Оксаны Владимировны. А еще однажды на мой день рождения подарила мне музыкальную шкатулку. Мама сказала, что она, наверняка, дорогая и что нужно ее вернуть, но Оксана Владимировна и слышать ничего не хотела. Простите. Простите, что поднимаю эту тему. Вам, конечно, в тысячу раз труднее пережить ее потерю, чем мне.»       В сердце где-то больно екнуло. В голове появились какие-то расплывчатые воспоминания из школьных времен, когда я готовился к выпускным экзаменам, а на кухне мама, склонившись с маленькой девочкой над ее тетрадкой, тихо объясняла ей решение уравнений, ласково называя ее Ниночкой.       Зря я тогда взял Нину с собой. Нужно было оставить ее добираться самой до дома. Не знаю, какой черт меня дернул взять ее с собой. Наверное, мне было страшно оставаться самому.       Где-то внизу живота завязался тугой узел, когда я вспомнил ощущение ее тонкой кожи под своими губами.