Грифелем по белоснежной бумаге

      Сегодня, когда я спустился с утра на улицу, в машине на переднем сидении меня ждал конверт. Конверт, в котором обычно держишь скучные документы, которые не нужны никому, кроме тебя и ещё какой-то инстанции, где, конечно, нужно будет отстоять приличную очередь, чтобы тебе сказали, что не хватает какой-то глупой бумажки. Вот только конверт был не мой. Я не задавался вопросом, как он там появился — они всегда находили методы. Я знал, что в нем, как только его увидел. Человек, за которым мне придется в наглую следить, в жизнь которого мне придётся влезть, что бы мне этого не стоило, и принести доказательства чего-то грязного и непотребного. Нужно сказать, не самая грязная работенка в моем портфолио.       Где-то в глубине души мне пришлось признать, что я соскучился по таким вечерам: стаканчик коньяка из старых папиных запасов, ноутбук на коленях, я — в удобном кресле в зале засиживаюсь допоздна, просматривая статьи и ссылки на какого-то человека. Это была моя самая любимая «работа» из всех. Мне нравилось узнавать людей, когда они даже не подозревали о моем существовании. Нравилось, когда приходилось греться темными вечерами чаем из термоса, чтобы окончательно не закоченеть в своем «Опеле» под каким-то обшарпанным подъездом на окраине города.       За все то время, что я работал на Валика, мне даже как-то полюбились черные теплые батники с большими капюшонами, которые были неотъемлемой частью слежки. И да, я скучал. Хотя и понимал, что все это неправильно.       Руки сами потянулись к ледяному конверту. Бумага с хрустом разорвалась, я достал из него маленькую стопку бумаг. Все в лучших традициях Валика — аккуратные листы, приложенные фотографии, какие-то отсканированные документы. С фотографии на первой странице на меня смотрел мужчина средних лет, немного полноватый, с хорошо наметившимся вторым подбородком, поддерживаемым тугим узлом широкого галстука.       Фотография была не совсем документная — как-будто для какого-то журнала или для раздела «Совет директоров» на сайте какой-то большой компании. Небольшие глаза смотрели прямо, немного прищурены, один уголок рта подернут еле-заметной ухмылкой. Имя справа от фотографии — Васильев Алексей Николаевич. Васильев — прямо как Васильева у меня в классе — подумалось мне. Я хмыкнул. Глаза побежали немного вниз по ровным строчкам. Семейное положение — женат. Жена — Васильева Ольга Викторовна. Дети — Васильева Нина Александровна.       Мое сердце поднялось к самому горлу, принеся с собой какую-то тошнотворную горечь.

***

      Школа медленно утопала в криках детей, ожидающих приближающиеся каникулы. Первые два урока у меня были с пятыми классами, которые я решил не сильно напрягать в последнюю учебную неделю и дал решать какие-то уравнения на повторение пройденного, вызвав к доске того, кто точно знал, что справится с заданием. Пока низенькая отличница из пятого «Б» пыталась дотянуться хотя бы до середины доски, чтобы поместить на ней весь пример, я лениво заполнял исписанный журнал, думая о человеке, за которым мне предстоит следить следующие несколько недель, а может быть, и месяцев. Интересно, какой он, отец Нины? Из быстрого просмотра досье, я узнал, что слежку закала его жена, Ольга. Та подозревала своего муженька в изменах, потому что тот постоянно пропадал на «работе» и зачастил последнее время с командировками. По брачному договору, при измене она должна была получить около восьмидесяти процентов всего семейного капитала, и все имущество, принадлежащее ее супругу. И конечно же, полную опеку над единственным ребенком, который в этот момент где-то на первом этаже грыз очередные гранитные законы физики.       Интересно, знает ли Нина о происходящем? По ней и не скажешь, что у нее дома какие-то проблемы. Обычный ребенок из семьи с достатком более среднего. Домик на окраине города, папаша с каким-то своим бизнесом, о котором никто ничего не знает, и мама, которая, по-видимости, не трудоустроена и наслаждается плодами работы своего мужа, не задавая лишних вопросов. А теперь, вот, хочет забрать почти все вместе нажитое и дочку, и жить дальше припеваючи в большом доме на мешке денег.       Под противное поскрипывание мела о доску я глубоко ушел в размышления о последующем плане действий. Решив воспользоваться пятничным классным часом для того, чтобы узнать, что делает папа Нины поподробнее, я решил объявить детям, что те должны пригласить в школу своих родителей, чтобы те рассказали про свою работу с целью просвещения темных детских умов.       Когда я объявил об этой идее на четвертом уроке, по классу прошелся недовольный гул.       — Илья Сергеевич, ну как мы родителей пригласим, они же работают? — послышалось откуда-то с задних парт.       — Еще и в день вечеринки… Ну Илья Сергеевич.       — А вы им про работы полугодовые говорить будете?       То, что казалось мне хорошей затеей, детям показалось сравни родительскому собранию.       — Единственная цель этого классного часа — это показать вам, какие бывают профессии, чтобы помочь вам с их выбором в ближайшем будущем. — Я приподнялся за столом, опершись на поцарапанное стекло, под которым было похоронено расписание. — Не чтобы рассказывать вашим родителям о ваших оценках и не для того, чтобы вам испортить вечеринку. От каждого родителя, кто не сможет прийти, прошу принести записку. Все свободны, — моим словам вторил длинный звонок на большую перемену.       Мой урчащий живот, оставшийся сегодня без приличного человеческого завтрака, потянул меня в столовую. Взяв себе с раздачи какую-то не очень приятно выглядящую запеканку, я схватил первый же попавшийся прибор — им оказалась столовая ложка, и побрел к самому заднему столу, сев лицом к разрисованной стене. Запеканка была очень даже ничего по меркам школьного буфета, вот только стол впивался какой-то перекладиной мне прямо в колени.       — Можно к вам подсесть? — за спиной послышался чей-то голос, вырвав меня из созерцания того места, где кто-то отколупал кусок синей краски со стены. Это была Вера Павловна.       — Садитесь, — одними губами сказал я. Девушка села напротив меня, выложив на стол стаканчик йогурта и большое яблоко.       — Не люблю кушать там, где работаю, — начала она, — всегда прихожу сюда с едой. Вот, еще и поговорить бывает с кем. А то сижу там в четырех стенах. Как у вас последняя неделя перед каникулами проходит? — она зашуршала фольгой, снимая с йогурта крышечку.       — Потихонечку. Вот готовимся к классному часу в пятницу. — Я не знал, что такого ей рассказать.       — А мне полугодовых ведомостей по состоянию здоровья столько нужно заполнить, что думаю, буду на этой неделе ночевать в медкабинете, — девушка подперла подбородок одной ладонью, второй медленно мешая йогурт алюминиевой ложечкой. — Хорошо, что вы к нам пришли. Теперь хоть кто-то примерно моего возраста есть. А то вечно себя тут самой младшей считала.Думала, не вписываюсь. У меня всегда так в жизни было. В «меде» я тоже самой младшей была. Потом на практике…       — Не знал, что школьным медсестрам высшее образование нужно… Могли бы со своим высшим хорошие деньги зарабатывать.       — А оно и не нужно. Я просто детей люблю. Спокойствие люблю. А деньги… Ну сколько денег для жизни нужно?       — Может быть, вы и правы, — я ковырял ложкой оставшиеся на тарелке крошки и думал о том, как из-за этих самых денег влип во всю эту историю с отцом своей ученицы. Над головами заверещал звонок, послышался удаляющийся топот и крики.       — Вам идти пора? У вас урок наверное…       — У меня окно.       Так я узнал, что на самом деле Вера — врач-психотерапевт, но как только она начала работать по специальности, поняла, что дежурства и вечная нервотрепка на работе — это совсем не ее, поэтому она и пришла в школу раздавать детям уголь и парацетамол.       — Иногда очень пригождается специальность. — Прожевывая яблоко рассказывала девушка, — У нас в прошлом году у одной девочки нервный срыв был. Какие-то там с родителями проблемы, экзамены на носу, короче, все сразу и на неокрепшую детскую психику. Потом у нее депрессия глубочайшая началась. Так мне было жалко девочку. Сама к ней домой ездила, добровольно, разговаривали часами в спальне у нее. Ничего, вытащили девчонку. Сдала с отличием, в университет поступила. Не знаю, как сейчас у нее дела…       Еще пару минут мы говорили ни о чем. Об учениках, о предстоящих каникулах, о слишком снежной зиме в этом году.       — Блин, — девушка заерзала, — Кажется, опять колготки порвала об эту скамейку. — чтобы проверить, девушка привстала и провела ладонями по задней поверхности бедер, неодобрительно кивнув, и стянула строгую юбку-карандаш немного ниже. У меня появилось такое впечатление, что вот это ее короткое «блин» после вежливого разговора будто стерло какую-то невидимую границу, словно сделало Веру немного более живой, немного более девушкой, чем школьной медсестрой. Как-то мне так спокойно стало после этого разговора ни о чем. Как будто на мгновение даже забылись все существующие заботы.       Когда она уходила, я обернулся и увидел стрелку на ее правой ноге, которая нагло залезла ей под юбку, плотно обтягивающую немного полноватые бедра. Взгляд я отвести смог только когда ее силуэт затерялся в толпе учеников.       Я отнес грязную тарелку на мойку, медленно поковылял обратно в свой класс. Вспомнились колготки, которые я в один из первых дней нашел в мамином столе. Они, нетронутые, лежали на своем месте.       — Держите, — протягивая Вере в медкабинете новые колготки через стол, заваленный бумагами, сказал я.       — Ой, — она смутилась, — Спасибо. — Ситуация была действительно немного странной. — Будете кофе?       Мои губы как-то невольно расплылись в соглашающейся улыбке и я присел на высокую кушетку около ее стола, застеленную выглаженной белой простынью.

***

      Вечером мне не пришло в голову ничего лучше, чем сесть в машину и поехать к дому Нины. Дорогу я не очень хорошо запомнил в тот вечер, что подвозил ее после больницы, но, предварительно проверив адрес в классном журнале, я, переодевшись дома, спустился в еще не остывшую машину. Дорога заняла около двадцати минут. Окраина города встретила меня чистыми от снега улочками и непонятной крупой, сыплющейся с неба. Мне подумалось - хорошо, что зимой рано темнеет, потому что уже в шесть вечера на улице можно было с большой вероятностью выколоть себе глаза.       Узенькая улочка вела прямо к порогу дома, который был мне нужен, поэтому я остановился где-то в двух домах от него, заглушил двигатель и откинулся на сидении, проверяя свой верный фотоаппарат на работоспособность.       Из машины мне было прекрасно видно второй этаж и с десяток сантиметров окон первого этажа — в одном из них горел теплый свет. На втором этаже в большом окне почти до самого пола тоже горел свет. Легкая тюль закрывала только треть окна, хотя сама была такой прозрачной, что абсолютно не закрывала то, что находилось внутри. В окне был виден край стола, стул на колесиках, на спинку которого было что-то накинуто — то ли плед, то ли одежда.       Через полчаса к дому подъехала большая черная машина. Я узнал ее по приложенным к досье фотографиям- это был глава семейства. Из джипа вышел немного грузный мужчина. Я сделал несколько близких снимков — скорее, чтобы руки вспомнили, что это такое, чем чтобы их где-то использовать. Высокая калитка открылась, широкая спина скрылась за высоким забором.       Минут через пять погас свет в верхнем окне. К моей машине тепло мотора привлекло нескольких замерзших кошек. В доме продолжало гореть окно на первом этаже — ужинают, подумалось мне и даже как-то захотелось самому поесть. Я взял с соседнего сиденья термос с чаем и бутерброд, купленный по пути сюда на заправке. На вкус был он такой себе, но мой желудок устроило.       Через минут тридцать-сорок калитка открылась. Из-за нее показалась девушка, закутанная в длинный пуховик, с накинутым наспех капюшоном. Она несла два мусорных мешка, то и дело волоча один из них, видимо, тот, что был тяжелее, по снегу. Девушка, конечно, оказалась Ниной. Мое сердце на секунду замерло, когда я понял, что она идет по направлению ко мне. Еще один удар оно пропустило, когда я увидел мусорные баки всего где-то в сотне метрах от своей машины.       Уж точно не ожидал я, что кому-то из семьи придет на ум выбрасывать сегодня мусор на ночь глядя. Один из мешков Нина забросила в большой контейнер. Второй, который был слишком тяжелым, аккуратно оставила подле него. Засунув руки в карманы пуховика и немного отойдя, она встретилась со мной взглядом. Увидеть меня внутри она не могла — я стоял под неработающим фонарем. На стекле скорее всего отражается свет от соседних окон и фонарей. А вот машину можно было с близкого расстояния рассмотреть. Если она, конечно, запомнила мою машину. Хотя таких миллион ездит по городу. Мало ли, кто машину припарковал.       Секунд десять мы будто смотрели друг на друга. Я — на нее, она — на зеркалящее лобовое стекло. Наконец, ее взгляд скрылся за большим капюшоном и она побрела обратно домой.       Тем временем в доме зажглось еще одно окно наверху. Я увидел силуэт женщины. Через фотоаппарат посмотрел ближе — это была мама Нины. Красивая женщина средних лет, ухоженная, подтянутая. Она стала складывать в шкаф какое-то белье, расставляя его по полкам.       Загорелось еще одно окно — то, что горело раньше. За стол сел силуэт, в котором я узнал Нину. Она залезла на стул с ногами и стала раскрывать какие-то книги и тетради. Ее короткие шорты открывали почти полностью ее ноги, футболка задралась сбоку, открывая часть светлой кожи немного выше пояса шорт. Я смотрел на то, как она сосредоточенно грызет ручку, читая что-то в книге и записывая что-то быстро в тетрадь.       В соседнем окне теперь мелькали две фигуры — к женщине присоединился отец Нины. Я быстро понял, что они ругаются. Не знаю, было ли слышно в соседней комнате или это происходило на пониженных тонах. Мне было видно, как Ольга плескает руками, как ее муж тычет в нее своим пухлым пальцем, пытаясь ей что-то доказать, как та отвечает ему, зло скрестив руки на груди. Я все пытался понять, ссора ли это или один обвиняет другого в чем-то. По виду, женщина была явно более заведена, чем мужчина.       Я снова обратил внимание на Нину. Она сидела, уронив голову на сложенные на столе руки. Ее спина несколько раз дернулась, потом она стала вытирать ладонями лицо. Я понял, что она плачет. Причем плачет тихо, беззвучно, чтобы ничего больше никому не было слышно. Она повернулась вполоборота к окну, обняла задранную на стул коленку и, снова смахнув слезы посмотрела прямо на меня.       Я, с замершим сердцем, сделал несколько фотографий.