Грифелем по белоснежной бумаге

      Спал я плохо — всю ночь ворочался с одного бока на другой, думал о предстоящей олимпиаде. Честно говоря, все те «дополнительные», что мы провели с тех пор, как я пришел работать в школу, были бесполезными. И хотя Нина уверяла меня накануне, что готовилась самостоятельно и уверенно себя чувствует по поводу пройденного материала, мне все равно было как-то не по себе. В голове я уже начал продумывать речь, которую буду толкать, когда ее разъяренная мамаша позвонит мне, чтобы узнать какого черта я ничему ее дочь не научил.       Часы показывали пять утра.              Вчера я допоздна сидел под тусклой настольной лампой, потягивал нагревшееся пиво и вразнобой решал задачи из курса подготовки в институт. Больше никак успокоиться я не мог.       Да и, по правде, я чувствовал себя виноватым за то, что вместо того, чтобы заставлять Нину решать примеры, катал ее вместо дополнительных по математике на машине. Сделать с этим чувством вины я ничего не мог, но руки чесались взять потрепанный запыленный задачник с полки. Как будто я надеялся, что каким-то магическим образом то, что я порешаю сегодня эти гребаные задачки, поможет Нине завтра лучше написать олимпиаду.       Что ее на ней ждет — я понятия не имел. За последние пару недель в мой кабинет несколько раз заглядывала рыжая голова математички из соседнего кабинета, но оба раза я сказал, что занят и что говорить не могу. В те моменты мне думалось, что она будет спрашивать у меня, как идут дела, как подготовка. Об этом я, разумеется, и говорить не хотел. Но теперь, когда этот день был совсем близко в моей голове промелькнула мысль о том, что она, возможно, что-то знала по поводу содержания олимпиадной работы и хотела со мной этим поделиться. Ну или мне просто нравилось так думать.       Так ведь делают хорошие учителя — пытаются как можно сильнее облегчить жизнь своим ученикам. Но только не я. Мне даже и в голову не пришло кому-то позвонить, кого-то спросить. Да и звонить мне было некому. Вход в тусовку пятидесятилетних математичек мне уж точно был заказан.       Как я вообще мог так поступить с Ниной? Наверняка от всех этих успехов зависит ее дальнейшее поступление, ее дальнейшая жизнь. Кто я такой, чтобы лишать ее всех этих возможностей? Да я просто сквозь землю провалюсь, если она не пройдет на городскую олимпиаду. Да я удавиться буду готов.       Сна больше не было ни в одном глазу. Минутная стрелка часов успела сделать только четверть оборота с тех пор, как я смотрел на нее последний раз. За окном еще не было даже намека на солнечный свет. Я поднялся с кровати и босиком по холодному полу, на ощупь, пошел в ванную.       Около семи, когда почти была выпита кружка кофе и прочитаны все последние новости, я понял, что мне просто необходимо быть рядом с Ниной сегодня. В такой важный день, как этот, я не мог оставить ее одну. Мне нужно быть там, под школой, встретить ее после олимпиады, спросить, как все прошло.       Хотя, скорее мне просто нужно было увидеть ее, чтобы удостовериться, что она не злится на меня.       Меня стали преследовать непонятно откуда взявшиеся мысли о том, что она рассказала обо всем родителям. Что она ненавидит меня за то, что я сломал ей жизнь. Мое воображение не переставало крутить у меня в голове картинки, на которых за мной приходят рослые головорезы, отправленные ее папашей, и сцены, в которых я, как подросток, пытаюсь оправдаться за содеянное.       Мне нужно быть там, когда она выйдет из школы. Мне нужно быть уверенным, что она все еще разговаривает со мной, что не игнорирует, что не ненавидит. Мне нужно понять, разговаривала ли она обо мне со своими родителями. Я должен знать.       Я стал впопыхах собираться, чтобы успеть доехать до школы до начала олимпиады — возможно, я мог бы перехватить ее перед этим и хотя бы пожелать удачи. Хотя бы посмотреть на нее и убедиться, что она не отвернется от меня. Хоть немножко успокоиться.       Пока я собирался, откапывал машину от снега и пытался завести холодный двигатель, стрелка часов оставляла мне все меньше и меньше минут в запасе. Хорошо хоть, что в субботу утром торопился в этом городе, кажется, один я.       Припарковался я прямо напротив входа в школу, к которому медленно стекались незаслуженно вытащенные в такую рань из постелей отличники и их верные преподаватели. Я решил остаться наблюдать из машины — здесь хотя бы была плюсовая температура, в отличие от холодной улицы. До начала олимпиады оставалось еще десять минут, и я надеялся, что Нина не успела зайти в школу до того, как приехал я.       Учителя, наставляя последний раз своих подопечных и отправляя их через открытые двери в теплоту школьных кабинетов, кучковались у входа — во время проведения олимпиады никому из педсостава находиться внутри школы было нельзя. Казалось, для всех этих людей это что-то абсолютно нормальное — встать в субботу пораньше, встретить своих учеников под школой, пожелать им удачи и остаться стоять мерзнуть на пару часов посреди сугробов снега.       Я начал спорить сам с собой, кто из них встретит всех своих учеников на выходе первым и первым сможет вернуться греться в свою квартиру. На часах тем временем минутная стрелка доползла до самого верха. Нину я так и не увидел.       Либо она приехала раньше меня и уже скучает в одном из классов, либо она решила мне отомстить и никуда сегодня не пошла. Если так, то я этого заслуживал. Не надо было идти на поводу у этой девчонки с самого начала. Теперь нужно было просто смириться с тем, что она села мне на шею. Конечно, она не пришла сегодня. Как могло быть иначе?       Что я наделал? Появился в жизни ничем не повинной девочки, вплел ее во всю эту историю, к которой она вообще не имела никакого дела. Зачем я вообще ее втянул? Во мне медленно прорастало чувство вины. Какое я имел право портить ей жизнь? Может, от этой олимпиады зависит, поступит она в университет или нет… Может ей не будет спуску от родителей, если она не явится. Зачем мне надо было все это начинать?       И хотя дальше ждать не было никакого смысла, уехать я не смог. Подумал, что если Нина все-таки пришла, то, может, ей будет приятно увидеть меня, когда она будет выходить. Но больше всего мне хотелось извиниться. Почему-то именно в этот момент, когда я сидел морозным утром под школой в холодной машине, именно тогда мне срочно понадобилось извиниться.       А что если она не пришла? Мне не хотелось верить в то, что я испортил все настолько. Время тянулось медленно. Я старался ни на что не отвлекаться, потому что знал, что так могу пропустить ее. Поэтому я почти два часа гипнотизировал капающий с крыши на гранитные ступеньки сугроб снега. Кажется, под моим взглядом застоявшийся лед стал таять немного быстрее, но, возможно, просто поднявшееся над городом солнце делало свое дело.       Я одновременно не мог сдвинуться с места и не мог успокоить свое тело, которое требовало от меня каких-то действий. Я не мог завести машину и уехать, но продолжал полировать и без того блестящий от времени использования руль, как будто мои руки меня сами куда-то везли. По радиостанциям не крутили ничего интересного. Терпения дослушать до конца хотя бы одну песню у меня не было. Кнопка поиска следующей радиостанции на третьем круге стала заедать.       Она не могла так поступить — просто не заявиться в такой ответственный день. Должна же она была побояться того, что я расскажу об этом ее родителям. Или она не боялась этого, потому что думала, что у меня не хватит на это совести? Что сейчас происходит? Я сейчас — порядочный учитель, который ждет под школой свою ученицу? Или я — полный дурак, который приперся в такую рань и мерзнет здесь, пока моя ученица видит сны в теплой кровати? Кто я?       А если она все-таки пришла и сидит там сейчас, решает задачи? Она выйдет, уставшая, замученная, поднимет глаза и увидит через дорогу мою машину. Я буду смотреть прямо на нее. И ноги сами понесут ее ко мне. На ее лице появится улыбка, настоящая улыбка, она запрыгнет ко мне в машину, начнет рассказывать взахлеб, какие задачи ей попались. Я все буду пытаться перебить ее, чтобы начать извиняться, говорить, как мне жаль, как я жалею о том, что втянул ее во всю эту историю.       «Все нормально, Илья Сергеич», — говорила она у меня в голове, — «Давайте лучше поедем кофе попьем».       И мы поедем, будем слушать по радио веселую утреннюю музыку, будем пить обжигающий наши замерзшие руки кофе. И больше ничего не будет существовать. Не будет моих долгов, не будет ее папаши, не будет физрука с натертым свистком.       Мои грезы прервала открывающаяся входная дверь. Я задержал дыхание, пытаясь рассмотреть, не принадлежит ли рука, показавшаяся из-за двери, Нине. Из школы вышли двое ребят, наперебой что-то обсуждая.        Одна из застывших учительских фигур между сугробов растаяла, засеменила к своим подопечным с вопросами. Те стали что-то рассказывать, продолжая друга друга перебивать после каждого слова.       Как только тройка скрылась за поворотом, дверь снова открылась. На этот раз оттуда появилась круглолицая девочка, впопыхах надевая дубленку. К ней подскочила еще одна учительница, они стали что-то бурно обсуждать.       Сразу за ней вышли еще пару ребят. Один мне показался знакомым. Тот, что был мне незнаком, заозирался по сторонам, но, видимо, так и не отыскав того, кого искал, пожал плечами и направился с другом в сторону троллейбусной остановки.       Пока я провожал взглядом пареньков, в поле моего бокового зрения на крыльце появилась яркая курточка. Нина, остановившись шагах в десяти от двери, сосредоточенно рылась в сумке. Я застыл. Сейчас она поднимет глаза и увидит меня. Вот сейчас.       Но меня она так и не увидела. Из сумки показался телефон, она ответила, стала болтать с кем-то по телефону, захохотала, заторопилась в сторону остановки веселым и бодрым шагом. Я думал выйти из машины, помахать ей, но в ногах словно в одночасье появилась какая-то слабость. Дверная ручка не поддалась моим замерзшим пальцам.              Желтенькая куртка торопливо скрылась за припаркованными вдоль дороги машинами.