Гарри Поттер и «на колени!»

Гарри вместе с Роном и Гермионой зашёл в большой зал. Уизли рассказывал о «волшебном» фестивале в Глазго, он был там с Биллом. А Гермиона что-то рассуждала о факультативах, новых дисциплинах и расписании. И пусть Рон последние полчаса говорил исключительно о куриных крылышках и сливочном пиве, что были на шведском столе, а учеба сейчас — меньшее, что Гарри на данный момент радовало, он был безумно счастлив. С ним его друзья, все такое привычное, родное — не то что целых три месяца с этими Дурслями. Эйфория, возникающая тогда, когда заходишь в старинный замок-самую-лучшую-в-мире-школу не исчезла до сих пор. А ведь пятый курс уже пошёл. Все трое уселись за гриффиндорский стол. Гарри обвел взглядом зал. Вон, в комнате слева, сейчас толпятся и волнуются новенькие первокурсники. Поттер ностальгически улыбнулся, вспоминая себя пять лет назад. Вот, четыре факультетских стола, за змеиным восседает Малфой и смотрит на всех этим его я-слишком-хорош-для-этого-дерьма-взглядом. Вот же козлина белобрысая, они с ним, кстати, уже в поезде успели поцапаться. Уже хотели красавчики лица друг другу чистить, пока рядом не было ни Рона, ни Забини. Вот прямо как мужики — один на один. Но тут, откуда не возьмись, появилась Гермиона, встала между ними, съязвила в малфоевскую сторону, увела Гарри в купе, а потом отвесила бестолковой поттеровской голове подзатыльник. А потом еще и хмурая сидела, почти всю дорогу. Странная она какая-то. Гарри не мог понять одну вещь: вот, с Малфоем они ссорятся всегда, это неизменно (так же стабильно, как и абсолютная схожесть Дадли с откормленным «поросёй», как лимонные дольки Дамблдора, как неумение Рона аккуратно есть и все прочее, знаете). Да это такая же традиция, как именные свитера на Рождество в семье Уизли. Так вот почему Гермиона именно в этот раз решила обидеться? Это все странно, конечно, но уже не важно. Гермиона всегда так — пообижалась-пообижалась полчасика, а потом забыла. Это с Роном она по неделям может не разговаривать. А Гарри — не Рон. Он же милаха, все-таки. Вот, вроде бы все в Хогвартсе как обычно. Рон запихивается куриными крылышками, хотя ужин еще не начался, Гермиона что-то толкует о расписании, Дамблдор хитрожопо улыбается, а Малфой ведет себя как... Впрочем, если описывать его поведение детально, то из гарриных уст выльется слишком много ненормативной лексики, а герою такое поведение не пристало. Так что Малфой — просто Малфой. Мысленно все у себя в голове обсудив, Гарри уже успел заскучать. И вдруг его осенило! Он так много думал о Малфое и его исключительно мудацком поведении, что забыл главную интригу осени: кто будет преподавать ЗОТИ? — Кто будет преподавать ЗОТИ? — воскликнул Гарри, обращаясь к Рону и Гермионе. Воскликнул громковато — кое-кто из сокурсников покосились на него. Но не удивились — с Поттером вечно что-то происходит. Но он герой, героям простительно. — Я ничего об этом не слышала, — пожала плечами Гермиона. — Так за стол посмотри, может кто знако... — продолжение застряло в горле Рона (хорошо, что вместе с ним не застряло куриное мясо. Гарри как раз этого и боялся — слишком много его во рту друга сейчас было, так что удача небывалая, что веснушки рыжика сейчас не синеют от перекрывших дыхательные пути кусочков нежного мяска. Поттер отметил, что он сам сегодня несколько мрачноват. Но не придал этому значения — в конце-концов в том, что он только что в деталях представил смерть лучшего друга, ничего такого и нет, правда же?). Место преподавателя ЗОТИ за учительским столом пустовало. Однако, было накрыто. Может, припозднился? — Что это с ним? — спросил Рон, наконец-то прожевав. — Может быть это «она», — предположила Гермиона, — и опаздывает. Хотя, если так и есть, то доверия он или она не внушает. Как вообще учителю можно опоздать на ужин в честь начала года? Гарри и Рон по-доброму фыркнули. — Что? — спросила она. — Ничего, Герми, — улыбнулся Уизли, а лицо милой «Герми» приобрело недобрый оттенок. — Не называй меня «Герми»! — с паузами злобно проговорила она и очень даже напомнила Рону дочь маминой приятельницы. У нее тоже длинное необычное имя. Нима... Нимфри... Нимфадора, вот! Ее и напомнила. — Попрошу внимания! — все затихли и обернулись на учительский стол. Дамблдор, наконец-то, говорил. Гарри удивился: пустующее место было занято. Там сидел мужчина — можно даже сказать, молодой человек — лет двадцати пяти. Темноволосый и в странноватой одежде. — Ну и что это за красавчик? — посмотрев на него, вздохнула Лаванда. Гермиона закатила глаза — эта пустоголовая ее раздражала. Еще не хватало теперь, чтобы весь вечер в девчачьих гриффиндорских спальнях обсуждали, сколько ему лет, есть ли у него девушка, откуда он, что он любит, как целуется и когда лучше начать планировать свадьбу. Такое уже, к слову, случалось пару раз. Да хоть с тем кентавром... Гермиону тогда чуть не вывернуло. Ну, на этот раз должно быть все проще. Все же, обсуждение преподавателя ЗОТИ только из-за того, что у него классные темные волосы и острющие скулы — во всяком случае получше будет, чем обсуждение полукобылы, который ходит с полуобнаженным торсом. И это в школу-то! — Откуда он появился? — удивился Рон, все еще не сводя глаз с учителя. — Аппарация? Но она же разрешена только Дамблдору... — сразу откинула идею Джинни. — Вот именно! Он бы не успел пробежать через весь зал к своему месту за то короткое время, когда Гермиона обещала меня убить! — сказал Рон. Грейнджер хмыкнула. — И вообще, там же, с другой стороны, нет других проходов? Нет же? — По карте — нет. И, думаю, точно нет. Мародеры бы точно не пропустили такую деталь, — вздохнул Гарри. — Может у него есть вторая мантия-невидимка? — спросил Рон. Гермиона и сейчас закатила глаза. Лаванда была пустоголовой, да и Рон иногда вел себя как болван. Гермиона надеялась, что они не станут вдруг встречаться — ведь тогда ее глазницы вообще, кажется, закатятся и больше не откатятся. А этого бы не хотелось. Она тогда не сможет больше так быстро писать эссе и аккуратно красить ногти. Сплошные неудобства. — Рон, зачем взрослому человеку устраивать клоунаду с мантией-невидимкой? — сказала она. После вступительной речи Дамблдора, в зал зашла Макгонагалл, ведя за собой стайку первокурсников. Вот, шляпа спела песню, вот, все маленькие разошлись по своим факультетам (в этом году больше всего было барсучат. Все вздохнули с облегчением. Ну а что? Лишние милахи никому еще не вредили. Главное, что больше всего не слизеринцев и гриффиндорцев. Это значит, что у многовекового замка появится чуть больше шансов на то, чтобы не быть разрушенным в первый же день). Дамблдор снова заговорил. — Хочу представить вам нового преподавателя по Защите От Темных Искусств. Поприветствуйте мистера Локи Лафейсона! — сказал Дамблдор. Мужчина встал, кивнул и снова сел. — Вы видели его рост?! — воскликнула Лаванда, — метра два, ни меньше! — Отвезите меня в Магадан, — тяжко вздохнула Гермиона. Она была готова упасть лицом в картошку и сказать, что так и было — лишь бы не выслушивать полночи о том, что: «О, какой рост! О, какие волосы! О, какие скулы! О, он же не старый! О, хочу замуж!», только из-за того, что некоторые курицы не умеют накладывать заглушающее заклинание, а министерство задолбало уже не присылать на должность каких-нибудь стариков вроде Дамблдора. Но тут, она кое-что вспомнила и подумала, что уезжать в Магадан еще пока рановато. — Локи Лафейсон? — сказала Гермиона. — Странное имя. Я читала о похожем... — Профессор — медийная личность? — спросил Гарри. — Нет, глупый. Просто либо его родители были помешанные и хотели себе во внуки восьминогого коня, либо у нас тут сидит бог хитрости и коварства из скандинавской мифологии, — сказала Гермиона. — Правда, в мифах он был рыжий и щуплый. Кстати, имя «Локи» происходит от «Логи», это значит огонь, поэтому многие считают, что в старшей Эдде, Локи был еще и богом... — Огонь? Что есть, то есть, видимо, — снова влезла Лаванда, и Гермиона стукнула себя по лбу. — Ты о чем? — ничего не понял Рон. — О скандинавской мифологии. Там есть бог Локи. Родной сын ётуна Фарбаути и Лаувейи. Только вот не понимаю, почему «Лафейсон». Сын Лафея? Но какого Лафея? А что если... — Но Гермиона сказать не успела. — А что если это просто обычный мужик со скандинавскими корнями? — уже снова запихиваясь курицей, спросил Рон. — Да, Герми...она, — Гарри тут понял, что прошел по очень-очень тонкому льду, но вовремя спохватился. Рон завидно на него посмотрел, — это ерунда все. Просто он из Скандинавии, наверное, вот и все. И стиль одежды... — Странный? — подсказал Рон. Гарри неопределенно пожал плечами. Не такой уж и странный, если вспомнить рейвенкловцев на полумнином дне рождении. — Не думаешь же ты, что я всерьез утверждаю, что первый попавшийся человек со скандинавским именем — герой мифов? — сказала Гермиона и выпила свой сок.

***

Локи сидел на диванчике в своей камере. Сколько он провел там времени? Полгода. Сначала, конечно, он был невозмутим — читал книги, молчал, надменно смотрел на редких посетителей с вы-меня-не-победили-видом, а с Тором так вообще общался как Катарина из пьесы мидгардского писателя. Как там ее? «Укрощение строптивой», кажется. Так его хватило на два месяца. Два месяца в нем играла гордость, высокомерие и непокорность. А потом королевский желудок, привыкший к самым изысканным разнообразным блюдам и лучшим винам, просто заныл от этой странной зеленовато-серой субстанции, что в темнице зовется трехразовым питанием. Тогда в умную его голову пришла гениальнейшая идея: он изобразил агонию, кричал, что он проклят, звал Тора... В общем, эти стражи-идиоты, которым с ним строго-запретили разговаривать, все-таки соизволили поднять свои задницы и позвать для умирающего высочества его братца. Ну, пришел златовласка, и что оказалось? Наказанному высочеству захотелось пиццы. Мидгардской пиццы. С пепперони. Почему с пепперони? Ну, когда он сидел в камере у Щ.И.Т.а, то очень-очень много наблюдал. Услышал он однажды как Наташа объясняла Роджерсу, который, в свою очередь, услышал разговор подростков, что такое шипперство. А еще Локи слушал разговоры Тони Старка о его подружке — Пеппер. Все завертелось-закрутилось... Это уже отдельная история, конечно. Но суть в том, что крайне приятно завоёвывать мир и кушать пиццу с этими свиными колбасками. Когда он ел эту пиццу, то на минуточку думал, что эти вот существа — мидгардцы — не такие уж и отсталые. В темнице пиццы не было. Как и во всем Асгарде. Вот это уже обидно. Но ладно. С этим проблема решилась — Тор покапризничал-покапризничал, а потом взял и сказал тюремщику, чтобы этому аки Наполеону (вот Наполеона Тор знал, очень даже, но это тоже история другая) готовили эти пласты из теста с колбасой, сыром и какой-то травой странной, мидгардской (Одинсон в душе не понимал, что в этой пицце находят Джейн, добрая половина людей, так теперь еще и его брат). Кажется, все налаживается? Пицца у Локи есть, книжек много. Но только вот книжки почти все прочитаны, а от пиццы можно и потерять эту его шикарно-прекрасно-изящную фигуру. Стать подобием Вольстагга какого-нибудь. А Локи он и в темнице Локи. Он-то знал, что его выпустят обязательно. Это только вопрос времени. И поэтому, когда он снова будет свободен, Одинсон-Лафейсон должен быть в идеальной форме. А то девицы вешаться не будут, вот это уже будет обидно, не обиднее двухмесячного отсутствия пиццы с пепперони, конечно, но все же. Спустя еще месяц после пиццеворота произошло еще кое-что. Пиццеворот — это переворот пиццы, если что. Локи как это придумал — сразу же стукнул себя хорошенько. Ладно — у него забрали право на мировое господство, отняли его запас вина, его бальзам для прекрасных шелковых волос цвета воронного крыла (а он про себя описывал их только так и никак иначе), личное пространство, шелковое одеяние и мягкую постель. Но отнять хорошее чувство юмора (которое не все, между прочим поймут) ни Один, ни стражники, ни эта камера не посмеют. Еще чего не хватало — скатиться до уровня каламбуров из второсортных мидгардских телешоу! Он трикстер, на минуточку. Не жалкий шут-мидгардец, с поддельным смехом на фоне его недошуток. Его юмор — искусство. И этого не изменить. Так вот, собственно, что было после пиццы. Локи, безусловно, насытился этим прекрасным мидгардским блюдом. Но не духовно. Поэтому стал заниматься своим любимым занятием: игрой на инструментах. Точнее, музыкальных, а еще точнее — на нервах бедных стражников. Так сказать, решил выпустить сторону своей личности, что зовется «грёбаный-энергетический-вампир-никогда-к-нему-не-подходите-нервные-клетки-не-восстановить». О, чего он только не делал! Парочка из них убегала в истерике (И это взрослые-то мужики), но все же было недостаточно. Достаточно скромный результат для трех месяцев. А он так мастерски капал им на нервишки... капал так, как никогда не капал. И все бестолку! Эти остолопы стояли как столбы и почти не реагировали. Ишь как Один науськал, ты посмотри. Видя, что результат почти нулевой, Локи отчаялся. Вот прямо отчаянно отчаялся. Все было плохо. Прошло целых полгода. Полгода у него не было горячей ванны, его теплой комнаты. Полгода никто не мог оценить его шуток. Полгода никто не становился перед ним на колени. Почему-то вспоминалась эта странная людская песенка. «Привет, ночь, моя старая подруга...», там так, кажется, пелось. Вот Локи и решил петь. И не просто петь, а прямо-таки горланить. Именно этим он и занимался, когда в камеру наведался Тор. Опальный принц (а точнее — королева драмы. Так его чудик Старк называл) сидел в углу. Шелковые пряди волос цвета воронного крыла, заметно отросшие, не знавшие уже полгода должного ухода (а Тору, небось, каждый день по десять слуг косы заплетали), но не менее шикарные, спадали на его аристократический профиль. Черная рубашка была помята и полурасстегнута, голова опущена вниз. В общем, идеальный трагический герой. Если смотреть со стороны, то еще и балансирующий на грани между образом пьяницы с пивным животом, банкой пива в руки и осознанием что всё в этой жизни потеряно, даже не начато, что жизнь дерьмо и все в таком роде; и между очаровательно-драматичным, отчаявшимся узником в темнице. Конечно, такого, как пивной живот, у Локи априори быть не могло — пиво он просто не любил. Так что первое — ну точно нет. А второе ему больше было по душе. Только он не отчаялся — по крайней мере, не в таком смысле, как все думают. Так вот, сидел он, весь из себя трагичный, и пел. Пением это сложно было назвать, конечно, — он просто орал, усиливая звук на рандомных словах и фразах, приводя стражей в ужас. — ...Понимаю, что мои амбиции — МОЁ проклятие! — заорав «моё», он ниже опустил голову. — Они скрывают во мне лучшее, ПОКАЗЫВАЮТ худшее... Можно было подумать, что он раскаивается, понимает, что все — было ошибкой. Принимает то, что он повержен, что все было зря, но при этом осознает, что ничего уже нельзя изменить. Можно было подумать, что сейчас должен в камеру ворваться Тор, сказать, что никогда не поздно измениться, стать хорошим, что он, златовласка, поможет заблудшей душе брата — пусть и не по крови — обрести покой и счастье. Так бы и было, если бы Один вдруг надумал снимать взрослую тяжелую версию мидгардского мультфильма — одного из тех, где обычно всё экранное время происходит непонятная дичь, а в конце злодей, которого победили, понимает, что устал быть плохим, и тут же к нему приходит главный герой с овсяным печеньем, обьятиями и наставлениями на прямую дорогу. Только вот Локи предпочитал безе и не переносил тактильные контакты. Но Тор всё-таки пришел. — Мне не хватит дыхания, чтобы закричать... — в тот же миг продолжил Локи. — Не знаю, что у тебя с дыханием, но орешь ты знатно — всех стражников распугал, думают ты болен, — сказал Тор, непонятно посмотрев на брата. Локи хрипло рассмеялся. — У меня больна душа, — молвил он, не поднимая головы, смотря куда-то сквозь Тора. О, как ему понравилась эта роль трагичного зла! Даже выходить из нее не хотелось. На секунду он подумал, что зря эту землю захватить хотел. Вот стал бы актером (эти шуты у странных людей в почете, оказывается), снимался бы в фильмах, имя б себе более обычное взял — Том, например... И армия б своя была — даже посох использовать бы не пришлось, за ним последовали бы исключительно из-за его природного обаяния. А так, может быть, и до захвата власти бы дошло. Неофициально, конечно, хотя кто знает? — Брат, отец хочет тебя видеть, — сказал Тор. — Неужели? — спросил Локи, отбросив в сторону всю трагичность и мысли про актерство. Вот это уже становилось интересно. — Да, — Тор кивнул. — Зачахли там без меня, солнышка асгардского, да? Бедные малыши, папочка Локи вас расшевелит, — сказал он и засмеялся. — Прекрати шутить, брат, это серьезно. Отец решил, что в твоё наказание следует внести изменения. — Даже так? — усмехнулся Локи и встал с пола. — Локи, пойми, у тебя появился шанс на искупление, не упусти его, — внушающе сказал наследный принц. — А нужен он мне? — спросил его брат. Тор вздохнул — он никогда не мог понять, что на самом деле думает Локи, ведь у него, кажется, есть врожденная способность. Мидгардцы зовут ее для-игры-в-покер-лицом. Локи же знал, что да, нужен. Точнее само искупление перед отцом, народом его не очень-то волновало. А вот тот факт, что он может, наконец, свалить из этой хреновой камеры, которую последние недели просто ненавидел — очень даже. Свобода, по которой он так изголодался, маячила перед ним. Но, конечно, ради приличия он должен был покорчить из себя гордого паршивца, хотя сам уже был готов во всем своем великолепии забежать в тронный зал с криком: «я вернулся, сучки!». — Локи? — после нескольких минут молчания, спросил брат. Все же, со стороны Локи, молчавший с каменным лицом больше, чем две минуты, казался очень странным. — Приведи, мне, наконец, придворного парикмахера — я не собираюсь становиться ни тёмной, улучшенной версией тебя (слишком ты тупой, прости, мне не жаль), ни подобием той девчонки, которую мы встретили в Мидгарде несколько сотен лет назад... — как там ее? — Рапунцель. И побыстрее давай. Оторопевший от такой живой реакции, Тор даже ничего не сказал, вроде «дива ты асгардская», а молча вышел из камеры. Локи довольно ухмыльнулся.

***

Вот, сейчас, спустя несколько дней, Локи, с опозданием, правда, уже сидел за преподавательским столом. Бывший узник почти свыкся с мыслью о том, что согласился с предложением Одина поучить спиногрызов в мидгардской магической школе. В этот момент он думал лишь, что вино тут неплохое, лестницы паршивые, великан, сидящий слева от него — дубина похуже Тора, и что надо бы тут всех обязательно поставить на колени.