нормальная

аня очень отчетливо помнит день, когда оксана, собираясь, кажется, на день рождение ресторатора, достала из недр своего по видам небольшого шкафа пыльную коробку из-под обуви. аня тогда как раз, докурив сигарету на оксанином огромном балконе, вошла обратно в комнату. вообще-то в этот день они должны были идти на санин праздник по отдельности, но федорова в последний момент позвонила и хриплым ото сна голосом сказала быстрое «ань!.. блять! (в этот момент, наверное, она обо что-то ударилась, вскакивая с кровати) ты уже в такси? стоять, давай ко мне, вместе поедем!». и бросила трубку, оставляя с гудками один на один., а теперь копошится, одеваясь, что-то ища и совершенно забыв про время. оксана постоянно опаздывала. аня — почти никогда. привычное. только вот ради федоровой ане, наверное, можно и задержаться (но это так, мелочи). — ксан, это че? — спросила тактично, но с любопытством, кивнула на коробку и прилипла плечом к стене, вздёрнув светлые брови. красить их аня надобности не имела. оксана помолчала. глазами своими большими стрельнула в разные стороны. постучала по коробке пальцами тонкими. сдула с неё пыль. ещё помолчала. — это… туфли. на каблуке, — промямлила с заминкой. — чего-чего? — ане переспросила неверяще. — подожди, серьёзно? ебаать! надень. я хочу это видеть. от слов евстигнеевой оксана нахмурилась, смутилась лишь сильнее и, покачав головой, решила коробку обувную обратно в глубины неизведанные запихать. передумала. только вот аня — нет. это же… такой редкий шанс. увидеть на оксане что-то помимо кроссовок, кед и домашних тапочек — это чёртов джекпот. — стоять! раз уж достала — надевай. давай. откуда они вообще у тебя? ты разве такое покупаешь? оксана языком по пухлым губам проводит и вздыхает: — бывший подарил. давно это было, очень. сказал что-то типа «тебе надо быть женственнее, и так почти как мужик». стереотипный идиот. я его бросила через пару недель, но туфли сбросить в мусоропровод так и не смогла, ты глянь, какие красивые! и на ощупь приятные. бархатные. — ага, — согласно кивает евстигнеева, убирая с лица крашенные волосы. щурится хищно, будто бы в предвкушении замечательного зрелища. — тебе подходит, ты же дама у нас роскошная. тебе надо и выглядеть соответствующе. дорого-богато, всё такое,  — хихикает ехидно, услышав возмущённый громкий вздох. — не смешно. ты же знаешь, я такое обычно не ношу. — знаю, так почему решила достать? и почему не на мой день рождения? в самом деле, почему я такого подарка не получила? — не знаю, я про них только вчера вспомнила. — сделаю вид, что поверила. и вообще. давай, мы опаздываем, сладкая, шустрее. оксана передёргивает плечами, кусает губу нижнюю и вытряхивает, наконец, из коробки свои туфли красивые. те с грохотом падают рядом с чужими ногами, и фёдорова наклоняется, ставит их ровно, подворачивает длинные узкие джинсы. аккуратно надевает, а аня нетерпеливо фырчит где-то в дверном проёме, прожигая оксанину макушку. — хватит стоять там, подойди, помоги мне. ох, боже, сейчас я пизданусь, — оксана беспомощно хватается под вовремя подставленную руку и сжимает сильнее, чем надо бы, аня шипит. — в лифаке пойдёшь? — чёрт! — оксана падает обратно на кровать, поворачивается и начинает ворошить кровать ещё сильнее, очевидно, ища кофту. или что-то ещё. аня трёт глаза и улыбается невольно, потому что глядя на эту женщину внутри всё скручивает, сжимает. и в такие моменты хочется отодвинуть недовольство на счёт опоздания, забыть все ссоры и перестать вообще злиться на вселенную., а ещё хочется забить на чужой день рождения, повалить оксанку обратно в кровать, чмокнуть под челюстью, в едва заметные веснушки на скулах и плечах, стянуть неудобные (аня уверена, что они таковы и есть) туфли, прижаться всем телом и накрыть тёплым одеялом (кто вообще спит под тёплым одеялом летом, ксан?). — всё, я всё. я готова, пойдём. оксана смотрит на аню уверенно, прямо, как всегда она и смотрит (ты знаешь вообще что такое неловкость, женщина?), держит в руке телефон, хлопает длинными не крашенными ресницами (я уже стара для косметики, анют). евстегнеева смотрит на её полупрозрачную белую кофтейку и недовольно хмурит брови. качает головой. — так, нет, ксан. выбери что-нибудь поплотнее, ю нау, я не хочу, чтобы все пялились на твои сиськи. не то чтобы я ревную, но я ревную. твои сиськи в таком открытом виде — моя, блять, собственность. оксана в ответ только смеётся. но что смешного, если это чёртова правда? фёдорова подтягивает аню за торчащие верёвочки на толстовке, коротко чмокает в губы и позволяет чужим проворным широким ладоням стянуть лёгкую ткань, отбросив обратно на постель. — и что мне надеть теперь? — надень ту розовую рубашку свою. она тебе идёт и к обуви, вроде, подходит. оксана кивает. на день рождения они в итоге всё-таки безбожно опаздывают, но саша, который уже успел выпить, не обижается. обнимает обоих поочерёдно, принимает подарки и говорит «всё нормально. хорошо, что вы вообще пришли». не то чтобы все обращают внимание на оксанины туфли, но все обращают внимание. вздыхают удивлённо, шутят язвительно, а оксана, держа стакан с чем-то крепким в руке, отмахивается и смеётся, будто шутка действительно была смешной. ближе к ночи фёдорова не может нормально передвигать своими ногами на эти проклятых туфлях, качается из стороны в сторону, норовя упасть прямо на остывший после удивительного питерского летнего зноя асфальт. у неё в руке бутылка виски, она хохочет громко и ходит прямо, блять, по поребрику, всё норовя соскользнуть на дорогу (пустую, но всё же). аня рычит обессиленно (выпила сегодня меньше, чем планировала, мда), хватает свою пьяную спутницу за руку, а пальцами цепляется за рубашку на талии. — упадёшь, оксанка. завязывай. но та не слушает, делает из бутылки глоток и прижимается губами к чужой щеке. — люблю тебя, ань.