осколки.

      Это началось месяца два назад, незадолго до начала тура. Пропали чувства. Началась просто потребность, граничащая с привязанностью. Пропала нежность, забота, да в целом все, что было раньше.       И вот сейчас снова все повторяется. Ночь, на кухне в хрущёвке какого-то богом забытого города они сидят друг напротив друга, окно открыто настежь, холод неприятно обнимает за острые плечи. Артем курит джоинт, крутя в соседней руке телефон, а на глазах солнцезащитные очки, несмотря на то, что в комнате из освещения лишь старая лампочка, от неё толка то практически нет, а зачем тогда очки?       Лишь бы на него не смотреть, Глеб уверен в этом. Он пьёт коньяк, очень сильно сжимая зубами горло бутылки. Ждёт. Ждёт, когда волна эйфории накроет Шатохина и тот полезет с объятиями и поцелуями.       Только вот этого все нет. Глебу уже все равно, серьёзно. Он уже смирился, смирился с тем, что его, видимо, разлюбили. Но он то нет, так что готов и дальше терпеть все происходящее. Только вот правильно ли это? В прочем - похуй, уже слишком много было сказано слов, совершено поступков, выходящих за норму этой самой правильности.       – Я спать, у нас через пятнадцать часов концерт, - голос Артёма звучит как-то слишком равнодушно, а сам он встает и чуть пошатываясь уходит в комнату.       Голубин не смотрит ему в след, боится, что просто не выдержит.       Через часа два, после того как Шатохин ушёл спать, он вздрагивает от звука бьющегося стекла за стеной. Но тот не встаёт, наоборот, вжимается в матрас и слушает. Но когда все с этой же кухни начинают доноситься звуки еле слышных всхлипов, Артем резко поднимается и направляется в соседнюю комнату.       Глеб сидит на полу, облокотившись спиной на стену, пьяный просто в щепки, практически весь пол усыпан осколками от бутылок, с выпитым им алкоголем. А у самого рука изрезана, а кровь пачкает футболку и джинсы.       – Голубин, блять, что происходит, нахуя ты порезал себе всю руку? - эмоции, которые испытывает Артём в данную минуту смешанные, что-то среднее между гневом и переживанием.       – А раньше ты никогда не называл меня по фамилии, - блондину, видимо, совсем тяжело подбирать слова, да и понять его совсем не просто сейчас, количество алкоголя явно сказалось, как минимум, на дикции, - знаешь, я помню дни, где ты мной дорожил, - голос у того неимоверно подавленный.       – Что? - Шатохин, который решил для начала убрать осколки, даже поднял взгляд на собеседника, но увидев затуманенные глаза, вести дальше диалог пропало всякое желание.       – А то. То, Тёмочка. Неужели я тебе больше совсем не нравлюсь? Не, я все понимаю: тур, ребята, а мы ж не палимся, - Голубин издаёт какой-то глупый смешок, убирает прядь с лица и продолжает, - но неужели я стал совсем не интересен?       – Я не хочу разговаривать с тобой в таком состоянии. Проблюешься, отмоешь руки свои от крови, в идеале чем-нибудь их обработаешь, проспишься, тогда, может, поговорим. Блять, я нянечкой в ясельную группу не нанимался, ты мальчик взрослый, сам разберешься, - Артём собрал все осколки, достал сигарету из пачки, лежащей на подоконнике и закурил.       Примерно в этот же момент послышался неприятный звук, сигнализирующий о том, что с той стороны в дверь вставили ключи. Шатохин думает, что лучше бы они взяли себе номера в отеле, а не вписались на хату к какому-то чуваку.       Но дальше думать о чем-либо ему мешает шум, даже через закрытую кухонную дверь слышно, как Алмас рассказывает всей ввалившийся толпе какую-то крайне увлекательную историю. Артем представляет, как он в обычной для себя манере ещё и бурно жестикулирует.       Но вернуться обратно в реальность его заставляет тот факт, что из руки исчезла пачка сигарет, Шатохин думает, что выронил её, но видит в зубах у Глеба сигарету. Хочется сказать о том, что они очень крепкие, а ещё о том, что он, вроде, бросить хотел, но брюнет молчит, втягивая дым поглубже в лёгкие.       Глеб тянется за пепельницей, не совсем удачно поворачивается и футболка слегка спадает, обнажая ключицы. То, что видит Артём, приводит его в лёгкий шок. Он немного наклоняется и холодными пальцами несильно оттягивает горло у футболки Голубина.       – Глеб, это что?       Но тот молчит. А у самого все, начиная от самых ключиц, заканчивая солнечным сплетением в ожогах.       – Зачем ты тушил об себя сигареты?! - Артём уже садится на корточки, так, что его лицо оказывается на одном уровне с лицом Глеба.       – Я просто думал, - даже в таком состоянии Голубин понимает, что теперь они в этой трешке далеко не одни и понижает голос до шепота, а потом и вовсе наклоняется так, чтобы слова были произнесены на ухо, - что ты меня больше не любишь.       Слёзы подступают к глазам и по-настоящему жгут щеки, стоит им только там очутиться.       Артём холодными ладонями берёт своего собеседника за подбородок, чуть приподнимая его, смотрит прямо в заплаканные зелёные глаза, а потом и вовсе сокращает между ними расстояние до считанных миллиметров. Произносит куда-то в губы, такие тихие, еле слышные, но крайне нужные слова.       - Я тебя очень сильно люблю.