Vice versa

Он выглядит как девчонка. Однажды даже жаловался, что на улице его спутали с женщиной. Милая строптивая блондинка с зажатой в искусанных губах сигаретой. — Не кури, — с напускным упреком шепчу ему. Раздраженно вздергивает острыми, действительно «девчоночьими» плечами, искрит на меня светлым наэлектризованным взглядом и шипит: — Да пошел ты. Но грубит он все равно как-то по-детски. Сейчас его брань выглядит совсем смешно, ведь, выждав несколько минут после очередной перепалки, он бежит, нет, кидается ко мне, и я целую его сухие табачные губы. Иногда мне кажется, что мы целуемся слишком часто. Я приучил Роджи к этому. На последних минутах репетиции он нетерпеливо ерзает, чуть ли не плача смотрит на меня и, как только Фредди хлопает дверью, бросается ко мне, настойчиво тянет за запястье, бормоча горячие глупости, и в комнате у нас очередной «парад поцелуев». Даже целуется Роджер по-девичьи. Немного неумело, с напускной страстью, обхватывая руками щеки и вставая на цыпочки. Я молю, чтобы никто не зашел и шутливо целую в ответ. У нас жены. У нас группа. У нас концерты. У нас альбом. У нас новые песни. А мы бесстыдно целуемся между репетициями в душной запыленной комнате. Я не знаю, как это началось. Слишком близкая дружба всегда граничит с любовью, чуть ли не страстью. Мы нравились друг другу, мы привыкли друг к другу, мы знали друг друга лучше жен и любовниц. Нужно ли было больше? После концерта, уставший, мокрый, взвинченный, он тянул меня к себе, и мы, заперевшись, лежали на скрипучем жестком матрасе, между его грязными рубашками и шортами, глядя на старый вентилятор. Руки сплетались. Пальцы у Роджи непослушные, беспокойные, сильные. Я их перехватываю, нежно обвожу своими острые фаланги, шепчу глупости. После концерта состояние пьяное. Опьянен толпой, успехом, собой. Ты возбуждаешься от музыки. От каждого верного взятого аккорда, каждого звука и ощущения, что он сзади. После очередного выступления меня развязало настолько, что уже я вел Роджа к себе. Мы выпили по бутылке холодного пива, закусили чем попало. Я запустил руки под его влажную пропотевшую футболку, снял её и взглянул ему в глаза. Роджер покачивался. На дне светлых глаз — отблески ночной синевы и тусклых огней баров. Шатается, завороженно улыбается. Глажу его худые девичьи руки, локти, скольжу, словно по клавишам, вдоль ребер, касаюсь живота. Он смеется. Мы смеемся. Опять бормочу что-то. Целую. Каждое утро, конечно, все так же. Ссоры, перепалки, мои сухие замечания, его раздраженные взгляды, глухой стук палочек о пол, топот. Все это было прекрасно. И мне нравилась его вульгарность. Но ночью Роджер приходил ко мне. Нет, в этом не было ничего пошлого, пьяного или развратного. Он, как та же неприкаянная девчонка, садился на край постели и, уныло опустив светлую голову, стыдливо приоткрывал свою душу. И я робко касался её. Как струн гитары. Играл на них перебором: говорил нужные слова, молчал, когда нужно. Фредди, наверное, догадывался обо всем. Когда Роджер раздраженно отбрасывал палочки и уходил покурить, Фредди, повернувшись ко мне, насмешливо протягивал: — Иди успокой свою девчонку! Меня это стыдило. Но ведь это был Фредди. Это ведь были мы. И я упорно шел. Упрашивал какими-то невероятными обещаниями его вернуться и в темном узком проходе ради еще пары минут на репетиции касался его губ. Он краснел, встряхивал светлыми прядями и возвращался. И так много раз.