Vice versa

Я устал. Хочу к Брайану. Хочу Брайана. Я часто ловил себя на таких мыслях. Забавно. А Брайан был и не против. Ему нравилось слушать мои сплетни, небылицы и гладить пальцы. Он даже готов целовать меня сразу после курения. Но все-таки осторожно, несмело. Губы у Брайна — теплые и податливые. Пальцы — сухие, длинные, сильные. Их я даже любил целовать больше, только Брайан не всегда разрешал. Словно мои поцелуи разрушат его талант умело тренькать на гитаре. Он стеснялся. Он вообще какой-то зажатый, робкий, сдержанный. Лишь однажды, после очередного выступления, он сам решился привести к себе в комнату и… Дальше вспоминать смешно и стыдно. Я позволял ему целовать себя везде, истерично смеялся, когда было щекотно или был на грани, сжимал идеально заправленные простыни его кровати, стонал в подушку и целовал Брайана в ответ. Даже тогда он стыдился. Между вдохами судорожно говорил: — Родж… Не надо… Стой… Я сам… Родж… И я позволял ему. Считал трещины на потолке и его поцелуи. Потом мы все это забыли. Но было забавно помнить, что Мэй, этот строгий и немного высокомерный Мэй, вытворял со мной такое в грязном отельном номере. И я не мог воспринимать все его упреки в серьез. Брайан мне нравился всегда. Нет, я не хотел его. Он просто нравился. Просто тогда, на пике популярности группы, наши отношения тоже оказались на пике: все эти навалившиеся чувства, признания, отнюдь не дружеские объятия. Джону это казалось безумием. Фредди шутил. Я же стал совсем невыносим. Не терпел и минуты задержки репетиции — лишь бы кинуться к Браю, лишь бы по-детски повиснуть у него на шее, уткнувшись носом в кудри. Лишь бы он вновь вынул сигарету у меня изо рта. А я назло не всегда пускал. Прикусывал, смеялся. И было в этом тоже что-то возбуждающее, провоцирующее, заигрывающее. Ужасный, грязный, волшебный период. Я был в каком-то трансе, словно травы обкурился. Помню лишь, когда мы первый раз поцеловались — тогда я еще был в трезвом уме. Гримерка опустела. Фредди звонил Мэри. Джон пошел в местный бар. Лишь Брайан неприкаянно сидел перед зеркалом и, зажав между колен гитару, уныло смотрел на себя в мутное зеркало. — Брай… Он обернулся. Ловлю взгляд — молящий, одинокий, подбитый. Он ждал меня. Ему хотелось моего взгляда, меня. — Чего ты? Чего ты понурый? — Нет, все хорошо. Устал. Как щенок, сажусь перед ним на колени — стула не было, кладу руки на его длинные высокие колени, заглядываю в лицо. До этого между нами: недосказанности, обрывки признаний, ссоры, вызванные обоюдным непониманием происходящего. — Брайан, целуй. Он вспыхнул. На бледном лице вырезался румянец. — Целуй. Тяжело дышу. Внизу все стягивалось. — Давай. Ты хочешь. Еще один судорожный вдох. — Я хочу. Он робко подается вперед — перехватываю, целую в ответ, залезаю к нему на колени, прижимаюсь бедрами. Он подхватывает меня за спину. Ужасно хорошо. Нет, мы, конечно, остались друзьями. Друзьями, говорившими друг другу Бог весть что пьяными душными ночами.