Спеть в конце, чтобы жили другие

Фредди медленно отошел от окна, за которым осталась лишь глухая тьма, когда в доме напротив погас ненадолго зажженный для него свет. Что-то в этом было будто бы даже символичное, отчего на душе стало еще муторнее. Пустой дом, слишком большой для одного человека, показался ему теперь более пустынным, чем был на самом деле. Отчего-то стало зябко. Холодно. Хоть стылым ночным ветром ниоткуда и не потянуло. Стало совсем одиноко… Любимец публики, готовой его на руках носить – во время концерта, и с кайфом разорвавшей бы по перемытой ядом косточке – за тайну, которую он скрывал, прилег на свою слишком просторную для одного человека постель. Щекой на словно каменно-ледяную подушку, засунув под нее обе вдруг закоченевшие ладони. На бок, как обычно согнув в колене одну ногу, почти вопреки тому, что захотелось свернуться клубочком, принять позу зародыша, стать совсем маленьким и незаметным в огромной пустоте, зажатой со всех сторон стенами. Почти тотчас же в свободное пространство между ног, промяв натянутую ткань халата, привычно плюхнулось небольших размеров мягкое и пушистое. Немного потопталось на месте, а затем улеглось передними лапками и мордочкой у него на вытянутой ноге. - Дилайла. – нежно улыбнулся Фредди Меркьюри, открывая глаза, за веками которых начало было гнусно пощипывать. Ему сразу же стало так тепло. На душе, на сердце. Совершенно перестало быть одиноко. Молодой человек протянул назад руку, чтобы погладить свою любимую малышку, притом, что знал прекрасно, чем все закончится. Собственно, это был в точности такой же завершающий день ритуал, как размять на нем подушечки лапок, прежде чем отойти ко сну, с ним вместе. Он, без преувеличения, не просто любил, а обожал всех своих шестерых котов и кошек. Но Дилайла – она была особенной. Все равно, что родная. Точно собственный ребенок или самый близкий человек, которому единственному можно во всем довериться. - Ты моя красавица. – ласково пробежался Фредди пальцами по кошачьей башечке, почесал Дилайлу за ушком. – Умница девочка. Ты моя хорошая. Дилайла, Дилайла… Заурчавшая кошечка окончательно согрела только что захолонувшее от накрывшей тоски сердце. Согрелись и отчего-то вполне физически озябшие пальцы. Которые Дилайла мигом поймала маленькой шустрой лапкой с самую малость выпущенными коготками, когда Фредди начал осторожно убирать руку прочь. Очень ему хотелось когда-нибудь наконец узнать, что же это означает. Не уходи, гладь дальше или как ты посмел коснуться моего Величества, когда я на своем законном месте спать комфортно разлеглась? Место и впрямь было исключительно ее, остальные котейки на хозяина не покушались, не дураки. Дилайла нескрываемо любила его, и не собиралась им ни с кем делиться, ни одной из ночей, когда спала у него в ногах. Отчего так тепло, уютно, хорошо и спокойно было одинаково им обоим. Фредди Меркьюри вновь прикрыл веки, но светлая, лучистая улыбка, не отражаясь во взгляде, все равно осталась на его губах. Он был не один. Не был одинок. Была и у него своя семья. Его семейство кошачьих. Которые любили его. Просто так. За все разом. За то, что он – это он, такой, как есть, и другого им никого не надо. За то, что он есть в их жизни. За то же самое Фредди любил своих кошек. Радовался, возвращаясь к ним, беспокоился, когда долго не был с ними рядом. Всегда зная, что они никогда не предадут его, не бросят, не променяют ни на кого. Что если уж полюбят, то будут любить от начала до самого конца.