сондер

Иногда после чего-либо смутный интерес перерастает в желание. Как будто ты заперт в крайне тесном пространстве с кем-то еще, и в этом пространстве происходят всякого рода вещи, которые позволяют разглядеть какие-то промахи в системе или трещины в броне друг друга. Пространство искривляется, ломается изнутри, являя истинную сущность. И Чимину, кажется, легко манипулировать Чонгуком. Чонгук прикасается к его коже, обнимает, не борщит с поцелуями, не давит, не требует, не настаивает. Забывается все, что когда-либо случалось. Чимин мог бы заставить его говорить в обмен на прикосновения. Чимин мог бы выторговать у Чонгука все. Но он стал чаще молчать. И Чонгук просто научился прислушиваться к ритму его дыхания, к звучанию гулкого сердца. Он научился слышать мягкий, едва слышный нежный шорох, когда кончики его пальцев соприкасаются с чиминовыми ладонями. Все это трепетное, тихое, застенчивое. Робкое, аккуратное и заботливое. Они молчат не потому, что им нечего сказать друг другу, а потому что есть кое-что, к чему на данную минуту важнее прислушаться: момент, когда они бессознательно подстраиваются под дыхательный ритм друг друга, чтобы дышать одновременно, в унисон, так, словно родились повязанными близнецами. Чонгук учится быть более мягким. Принимает поцелуи, впитывает теплое прикосновение губ, медлит, вкушая. Приемы пищи превращаются в музыку и гул хлопковых крыльев в желудке. Пробежки становятся чередой минут кропотливого воспроизведения последнего поцелуя с ним. Чонгук учится говорить Чимину о том, что чувствует или ощущает. Это может быть мелочью вроде мягкости простыни под задницей, но шепотом и в считанных сантиметрах от его губ интимность вокруг них заставляет воздух нагреваться и густеть. Чимин не точен как часы, он не любит кунжутное масло и всегда выбирает помидоры из салата. Чимин не пьет полусладкие вина, потому что от количества сахара в напитке его голова наутро просто раскалывается. Чимин смешливый, собранный, теплый под одеялом. Иногда задумчивый, выходящий на балкон вместе с кошкой. На нем рубашка в красно-синюю клетку, на этой рубашке пуговицы идут прямо по спинке. И она не его. Он курит, иногда в тишине, иногда — с музыкой в ушах. Его кошка, прознав о прочности зацементированного балконного ограждения, любит ходить по самому краю, на который Чимин ставит кружку с чем-нибудь теплым и кладет пачку сигарет. Иногда Чимин оборачивается, потому что знает, что Чонгук смотрит на него в этот момент. И он, проверяя, машет рукой. Чонгук, кажется, всегда будет махать ему в ответ. Даже если это самое нелогичное, неразумное и глупое действие. Иногда из его рта пытаются выбраться странные слова, но Чонгук вовремя прикусывает себе язык. Как-то ему хотелось сказать, что если Чонгук так любит свое трезвое состояние, а Чимин нравится ему чуть больше, чем это состояние, можно ли утверждать, что он любит Чимина сильнее, чем не пить? Один раз он чуть не сказал, что отдавать Чимину бразды правления иногда чертовски здорово, и его сердце бьется и вправду быстрее, когда Чимин мягко накусывает его и беззлобно смеется с реакции. Чонгук думает, что хочет слишком много ему сказать, но уверенность в своевременности, в необходимости этих слов, все это очень мало и плохо развито. Он будет еще более честным, когда будет еще более уверенным, и не в Чимине, а в себе. Чимин подложил себе под щеку чонгукову ладонь и просто пригрелся к коже. Он уставший, разморенный, влажный после постельной бурности. Очаровательно взъерошенный, мягко сонливый. Чимин лег той щекой на чонгукову ладонь, которую Чонгук нетерпеливо накусал. Порой Чимин выглядит неимоверно аппетитным. Чонгук не может игнорировать желание испробовать свой лакомый кусочек. Он заботливо тянет одеяло, чтобы укрыть другой мягкий лакомый кусок Чимина. — Ты красивый, — говорит Чонгук тихо, и Чимин улыбается с закрытыми глазами, — и ты так мне нравишься, что я подумываю съесть тебя. Чимин посмеивается: — Ты расправишься со мной слишком быстро. Но если позволишь жить, удовольствие будет куда более продолжительным. — Я могу быть очень голодным. — И я всегда накормлю тебя, — Чимин переворачивается на спину и вздыхает, — белковая диета — это актуально во все времена, знаешь. — Ты отвратителен, — Чонгук сдерживает улыбку, показательно супится, — ты говоришь о чем-то пошлом в момент, когда я пытаюсь быть искренним. — Прости, милый, но с моей черной стороны и так слишком много кариесного дерьма. Так постоянно. Чимин не позволяет ему быть слишком сладким. Чимин не дает ему говорить о себе слишком хорошо, но Чонгук не сдается. Ему нравится поливать Чимина словесной карамелью и после пробовать его приторность на вкус. И он действительно старается игнорировать то, что тогда Чимин сказал. Если повторять все эти слова, они не станут правдой, но могут стать абсолютно бессмысленным. И, наверное, это то, чего Чонгук желает остерегаться сам себе. Стать для Чимина бесполезным, тусклым, неинтересным, пресным. Чимин делает его сердце взволнованным и нестабильным — без негативных подоплек. Чонгук продолжает быть таким же системным, и Чимин не оспаривает это, только всячески поощряет. Чонгук все еще делит завтрак на две части, пьет переслащенный чай, бегает примерно пятьдесят минут, курит в ванне после. Работает у Намджуна, читает по вечерам, видится с Чимином, спит с Чимином, говорит с Чимином, ест с Чимином, засыпает и просыпается с Чимином. Все вокруг одного человека, в Чонгуке так много энтузиазма, что он фокусирует мир на точечной родинке чужого тела и позволяет планетке вертеться. И он кое о чем забывает. Вспоминает только на одном из собраний, и здесь не хватает Тэхена. Тэхен — широкая улыбка, много колы со льдом и чтение книжек грязными пальцами после фастфуда — просто пропадает, не берет трубку, не отвечает на сообщения. Голосовая почта действует Чонгуку на нервы. Он решает заглянуть к Тэхену после пробежки на следующий день. Он оставил его одного бесконечно, неимоверно, блять, зря. Здесь воняет спиртом, потому что Тэхена вырвало на пол. Чонгук утыкается носом в рукав толстовки и пытается не заскулить. Здесь пахнет мочой, потому что Тэхен напился до такой степени, что просто обмочился, пока спал. Дверь была открыта, потому что он ждал пиццу. Коробки с ней, давно остывшей и уже безвкусной, стоят у двери. Он думал, что выпьет немного, закусит вкусненько и все будет в ажуре. Алкоголизм нихера не так работает, Чонгуку хочется пнуть его. Хочется отдубасить его хорошенько за эти сраные слезы в глазах. Смысл спонсорства, само спонсорство — это многое значит для Чонгука. Он сам — это плод Намджуна, его сил, стараний, внимательности и заботы. И он напоминает Намджуну о том, насколько он силен и достаточен, чтобы не просто не пить, но и отвадить от алкоголя другого. Тэхен должен был стать чонгуковым плодом, чонгуковым лицом, но Чонгука интересовали родинки на лице Чимина. Тэхен не напился. Тэхен ужрался до беспамятства. Краски, холсты, кисти, бутылки водки и бутылки виски. В одной бутылке водки есть примерно три-четыре рюмки. Чонгук торопливо стирает слезу с щеки, шмыгает носом в рукав и забирает водку с собой. Иногда по ночам Чонгук просыпался с каким-то совсем беспочвенным, но почти диким страхом. Дыхание становилось быстрым, сердце становилось быстрым, голова начинала кружиться. Словно он выпил, и мир за закрытыми глазами превращался в карусель, раскрученную, быструю, жуткую. Он открывал глаза, но все не прекращало вращаться. Он будил Чимина простым «ты спишь?» и «мне страшно, мне так страшно». Чимин обнимал его поперек груди, толком не просыпаясь, и говорил, что бояться нечего, потому что все хорошо. Чонгук старался отвлекаться на его сонный голос, на его размеренное спокойное дыхание. Духота отступала вместе с тошнотой и каруселью в желудке. Он понемногу согревался, начинал дремать. Как только Чимин отпускал его, переворачиваясь и меняя позу, тревожность мягко возвращалась. Но Чимин начинал дышать так громко, сопеть так явно и настойчиво, и Чонгук думал, что Чимин бессознательно делает так, потому что где-то там, на подкорке, знает, что Чонгук рядом и слушает его. Это успокаивало, приводило какие-то паникующую в нем части в подобие порядка. Чонгук не засыпал сразу. Но он знал и понимал, что Чимин рядом, что все хорошо и бояться нечего, как он и сказал. Сейчас, сжимая эту чертову бутылку, он бежит к Чимину, чтобы тот снова сказал, что все хорошо. Его чувство словно больше обычной тревоги и хлеще обычного страха. Желание сорваться не пульсирует, не бьет по голове. Он сделал на Тэхена ставку и предположил, что она сыграет. Намджун же делал ставку на Чонгука. И Чонгук выбрался. Продолжительная работа над собой дала плоды. Он не хотел подставлять мать, Намджуна, себя — пусть и в последнюю очередь. Он понимал и понимает, что они дают ему все, что может потребоваться для нормальной трезвой жизни. Он думал, что дает Тэхену все, что может дать: поддержку, разговоры, еду, время вместе. Чонгук старается не думать о том, что Чимину отдавал намного больше. Чимин — это другое дело, другое чувство, другая дозволенность. Он забегает в салон, делает несколько неуверенных шагов, чтобы увидеть Чимина за новым эскизом. Чимин поднимает голову, осматривает Чонгука, кажется, слишком быстро, будто на предмет ран или иных проблемных мест. Чимин поднимается и раскрывает рот, чтобы что-то сказать, когда замечает у Чонгука бутылку. Красная этикетка, премиум-класс. Чонгук срывается с места, и Чимин бежит за ним. Забавный факт состоит в том, что это ловля алкоголика, который на самом деле хочет быть пойманным. Он пришел к Чимину, потому что Чимин действительно может поймать его и удержать от чего-то личного и разрушительного. Чимин вылавливал Намджуна. Чимин знает, насколько они могут быть управляемыми и управляющими. Знает, что если они захотят бросить это дерьмо по-настоящему, они будут вести к тому, что может им помочь. Чимин просто должен следовать за ним, но быть достаточно быстрым, чтобы предотвратить полный развал. Чонгук бежал так быстро, что пропустил момент, когда Чимин хлопнул дверью своей машины, заводя мотор. Чонгук всегда бегает с телефоном, Чимин знает его. За все это чертово время он узнал его самого и его привычки так хорошо, что проследить за Чонгуком становится вполне возможной задачей. Чонгук — синеватая точка в движении на карте — плутает по закоулкам, задворьям, но сталкивается с чиминовой машиной, когда выбегает к проезжей части, чтобы шмыгнуть снова куда-то между магазинов. Чимин понимает, что Чонгук буквально ведет его, не скрываясь за обратными сторонами надолго. Где-то Чимину приходится давить на газ, чтобы не вляпаться в аварийное обстоятельство; где-то он давит по тормозам, чтобы просто наблюдать за тем, на какой скорости на самом деле Чонгук может пытаться скрыться. Бегство — это то, в чем Чонгук разбирается. Бегство от проблем посредством чего-либо. Он создал для себя систему, чтобы бежать от соблазна. И он был сильным очень долго. Он следовал правилам, был осторожным, был внимательным к себе и выбранному окружению. Прилежно работал, много усваивал, хорошо питался. Окружил себя всем тем, что приводило его душу, его разум в порядок. С Тэхеном все за секунду превратилось в хаос. Он — его первый человек на собрании, на которого он сам же и подписался. Тэхен не был им, но они были связаны чувством вины по отношению к близким женщинам. Чонгук действительно хотел помочь ему. Он перестает бежать, сдается и валится на колени, когда добегает до места, где они с Чимином впервые ели на свидании. Иронично, но он словно надломлен и обнажен. И ему хватит всего лишь глотка. Чимин вовремя выходит из машины и зовет его. — Тебе не нужно это, Чонгук, — Чимин останавливается, когда Чонгук раскручивает на бутылке крышку. — Откуда ты знаешь, что мне нужно? — Чонгук взбалтывает водку и смотрит за тем, как она хиленько омывает стенки бутылки. — Не говори так, словно знаешь, как нам живется с этим. От тебя постоянно несет чем-то. Ты сам часто выпиваешь. И ты можешь себе это позволить. А что я? Работаю как гребаный вол, читаю чертову хрень, ем как не в себя. Ебаный робот. Откуда ты знаешь, что мне нужно? — Я вытаскивал Намджуна. Ухаживал за ним, когда он травился всяким дешевым дерьмом. Ты действительно думаешь, что я не… — Даже он сорвался, — Чонгука перекашивает от запаха, — теперь Тэхен сорвался. Может, моя очередь? Это выглядит… вполне естественным, да? Мы как домино. Объединились, чтобы встать в ряд, быть точными и ладными, а потом вдруг начали валиться. Этого стоило ожидать от нас, — Чонгук поднимает на Чимина влажные глаза, — правда? Чимин садится рядом, опускается на колени напротив: — Выбери меня, Чонгук. Останься со мной. Все, что есть в этой бутылке, есть во мне, клянусь. Я поагрессирую, если тебе захочется драки. Я развеселю, если станет грустно. Захочется уснуть быстрее — я уложу тебя спать. Захочется расслабиться — я расслаблю всеми способами. Выбери меня, — он гладит Чонгука по щеке, — один раз, но выбери меня. Уйти можно в любую минуту. Просто позволь мне. Чонгук держит бутылку так, словно она может взорваться в его руках, если не уничтожить, то точно все испоганить, испортить. Все усилия, все приложенное время, все пойдет насмарку. Он прижимает ее к себе, прижимает так сильно, вдавливая в грудину, пытаясь спрятать, чтобы разорвало только его. — Я не смогу тебе ничего дать, — его голос сухой и трескучий, — я всегда буду жить с этим, с возможностью и желанием сорваться. Мы все такие. Никаких гарантий, нас только помани этим, и мы сразу же придем. — Но ты не пил, когда я выпивал рядом с тобой. Ты даже не целовал меня, если от меня пахло алкоголем. — Ты думаешь, мне не хотелось? Ты думаешь, это всегда выглядит таким простым и легким, Чимин? Иногда я засматриваюсь даже на ебаные конфеты с ромом. Ты не представляешь, что имеешь. Ты обычный, нормальный человек, который может себя контролировать, ты все можешь. — Я рассказал тебе о прошлом, Чонгук, — Чимин сжимает его щеки и смотрит в засасывающее горло благоухающей бутылки, — я не могу быть нормальным человеком, но я просто справился с этим. Ты справился, я справился. Это то, в чем мы всегда будем хороши. В контроле. Пожалуйста, просто избавься от этого, я же помогу тебе, родной, я буду помогать тебе, я обещаю. — Пообещай мне, — Чимин ползет за его спину, прижимается к хребту грудью, губами — к надплечью, — если я сорвусь, ты просто сдашь меня в клинику и исчезнешь. — Чонгук. — Не смогу смотреть на тебя, если это случится. Будет слишком стыдно. Чонгук похож на маленькую живенькую пичужку, обернутую в прутья клетки из чиминовых конечностей. Чимин все также держит губы на его коже, грудь — у его острых позвонков, руки — на чонгуковых ладонях, вцепившихся в бутылку. Чонгук позволяет себе свалиться на Чимина полностью и просто почувствовать, как его кто-то держит. Не он пытается самостоятельно сохранить свое состояние, а кто-то помогает ему. Бескорыстно, нетребовательно, заботливо и внимательно. Он может положиться на Чимина. Может доверить себя его рукам не только в постельной области. Может учиться говорить ему не только о чувствах, но и «спасибо» за еще один день, избавленный от мук соблазна. Стрессов в жизни слишком много, и Чонгук будет прав, если не захочет подпускать Чимина еще ближе к сердцу. Чимин может уйти, Чонгук может разонравиться ему, Чимин может устать. Всякое может случиться. И Чонгук захочет сорваться. Он будет прав, потому что Чимин может остаться с ним только из чувства долга — он должен держать Чонгука подальше от алкоголя. Влюбиться, пойти на риски — это все чертова жизнь. Все или ничего, ты прогоришь в любой момент. Сожаления в отношении того, что ты не сделал в свое время, — это побочный механизм вроде тоски по упущенным людям. И все это жизнь: она — риск, она — стресс, она — соблазн. Чонгук соблазнен желанием быть с Чимином неимоверно близкими. Чимин целует его в затылок и просит сесть в машину. Чонгук повинуется, оставляя бутылку на том месте, где они только что сидели. Чимин просит показать, где находится дом Тэхена, и Чонгук — тускло, устало, разочарованно — называет адрес. И у Тэхена ничего не изменилось, разве что он догадался отвернуть лицо от лужи рвоты. Чимин даже носом не ведет. Он набирает воду в таз и берет тэхенову рубашку, чтобы убраться. Чонгук тянет мусорный пакет из ведра, чтобы собрать все бутылки. И находит пустые бутылки в ведре, прямо под мусорным пакетом. Тэхен мог давно начать пить, но приходить в себя перед собраниями. Чонгук даже не знал об этом. Тэхена, кажется, не имеет смысла реанимировать. Потому что на самом деле он хочет продолжать пить, и простые чонгуковы уловки его не остановят. Чонгук так и подвисает, смотря в ведро, и Чимин выдергивает из его руки пакет. Говорит, нужно разобраться с тэхеновым телом. Чонгук, поднимая Тэхена, встряхивает его как груду облеванных, обоссанных и проспиртованных костей. Тэхен бурчит, ворочает языком по сухому рту и нехотя открывает глаза, пока Чонгук тащит его в ванную. Он перебрасывает Тэхена через бортик ванны и включает холодную воду душем. Тэхен негромко вскрикивает, пытается закрыться руками. Чонгук, сморщившись, скривившись, только увеличивает напор. — Хватит! — взвизгивает Тэхен. — Хватит, Чонгук, прошу! — Как будто я не просил тебя не пить, — Чонгук льет холодную воду на тэхенов пах, колени, голые ступни. — Как будто мы не просили тебя вернуться к нормальной жизни. Теперь ты доволен? Ужрался как скотина, заблевал пол, обмочился. Ебаный ты свин, Тэхен. — Отва… — Тэхен не договаривает, потому что Чонгук направляет воду прямо на его рот. Тэхен нарисовал «Потрясение»: женские пухловатые губы в пятидесяти семи розах. Его картину купил какой-то ильсанский мажор. Для богатея картина была дешевой, для Тэхена же этих денег хватит, чтобы организовать для сестры свадьбу. Он не мог не отметить. Он бросил писать пьяным, начав рисовать трезвым, и его трезвость принесла практически колоссальные плоды. Чонгук дает ему пощечину. Тэхен плачет. Он мерзкий и чувствует себя отвратительно. Ему хочется есть и воды. Чонгук снова льет холодную воду ему в лицо. Чимин заходит в ванную, чтобы слить грязную воду в унитаз. Он ставит таз Тэхену в ноги, переключает поток на кран и выкручивает горячую. — Ты больше не в завязке? — спрашивает Чимин, и тон его будничный, спокойный, легкий. — Нет, я больше не повторю такое, — Тэхен качает головой. — Не говори так, — Чимин закручивает кран. — Если ты хочешь продолжать пить, то сделай это. Мы закончим здесь с Чонгуком и уйдем. Окончательно уйдет даже твоя сестра. Закончишь тем, что даже печень тебе никто не захочет пересаживать. Пиши, если хочешь. Рисуй, если хочешь. Делай все, что угодно. — Чимин добавляет лавандовое масло в таз, и на воде появляются жирные пятна. — Мы не станем тебя удерживать, потому что тебе это не нужно. Не будем капать на мозг. Мы закончим здесь и уйдем. — Чонгук — мой шанс, — говорит Тэхен, и Чонгук слышит тихий, едва уловимый всхлип. — Но ты уже использовал этот шанс, — Чимин полощет в раковине тряпочную рубашку, — так что у тебя больше нет Чонгука. — Пожалуйста. — И тебе придется найти кого-то другого. Кто еще согласится спонсировать тебя? Тэхен хватается за ванный бортик, подтягивает конечности и щенячьи смотрит на Чонгука: — В последний раз, Чонгук. Пожалуйста. Я прошу тебя. Чонгук опускается на крышку унитаза: — Ты опять наебешь меня, Ким Тэхен. Я не люблю, когда люди врут мне. Это не подрывает ебаное доверие. Это говорит о том, насколько я дерьмовый человек, насколько я не способен разглядеть гнильцо, насколько легко обвести меня вокруг пальца. — Нет… нет, Чонгук, я обещаю. В этот раз все будет по-другому. — По-другому? Как ты себе это представляешь? — Я… не знаю. Чимин вздыхает, растирает лицо влажными ладонями. Говорит, Чонгук составит для Тэхена расписание. По закону и по правилу, и если Тэхен не соблюдет пункт, сорвется вся система. Сорвется Тэхен, и Чонгук заимеет право сразу же сдать его в клинику. Чонгук соглашается, Тэхен согласно кивает тотчас. Подъем, завтрак, чай, пробежка, любой вид работы, собрание. Если в этот день собрания нет, контрольная встреча с Чонгуком. Опоздание, неявка — вылет. Чимин говорит, что знает несколько клиник с системой, которая не дает спуска. Но у Тэхена пока что есть выбор. Он может выбрать Чонгука, дружбу с ним, время с ним, а может выбрать адаптацию в новых условиях клинического поддержания. Последнее слово за ним. И Тэхен выбирает Чонгука. Вот как тэхеновы бедра становятся крепче, выносливость — выше, дыхание — стабильнее, сердце — чуть здоровее. Тэхен превращается в кого-то более надежного. Они бегают вместе, частенько вместе завтракают. Тэхен рассказывает об оттенках и структуре масляных красок, пока хвалится курящему Чонгуку новой палитрой. Он становится более работоспособным и свободным, с системой уживается быстро, порядок впускает в себя и селит с комфортом. Он хороший парень, трудоголичный, если того сам захочет. Упертый, упрямый, устойчивый. Когда после тэхенового срыва отмечается три месяца, Чонгук замечает, с каким удовольствием проводит с ним время в качестве друга. Тэхен штурмует посоветованные Чонгуком книги; Тэхен радуется, когда знакомит Чонгука и Чимина со своей сестрой. Она, милая, высокая и добродушная, лицом с Тэхеном имеет даже слишком много общих черт. Каштановые волосы и огромные ореховые глаза. Выточенная фигурка, мягкая кожа ладоней. Аккуратные родинки на лице и плечах, выкрашенные ресницы. Губы под нежной нюдовой помадой. Она великолепна, и Чимин с Чонгуком поначалу даже полслова выдавить из себя не могут. Она беззаконно красива. Она улыбается, потом смеется, и Чимин отмирает первым. Эта красавица любит сливочный крем, тэхеновы картины и спорить по поводу феминизма. Тэиль говорит, феминизм превратился в едва ли уместный абсурд. Женщины трындят о своем сраном равноправии направо и налево, а потом просто опускаются до уровня животных, которым подобают некоторые мужчины. Частности гигиены эти ущемленные сучки превратили в гендерные требования. Тэиль жалуется, недавно они с коллегой повздорили на почве расхождения мнений: Тэиль настаивала на том, что мужчине под градусом на рабочем праздновании нужно отказать мягко и нерезко, по-человечески вежливо, а коллега придерживалась того, что мужчине на поползновения в сторону симпатизирующей юбки необходимо ответить грубым плевком в лицо. Эти ебанашки, говорит Тэиль, отказываются брить подмышки, выглядеть опрятно, пахнуть приятно просто потому, что это им навязывают приблядовавшиеся мужчины. И неважно, что все это дерьмо относится к общечеловеческим пунктам нормализации восприятия. Чимин смотрит на нее блестящими от восторга глазами. Чонгук посмеивается, когда Тэиль говорит, что современные ветки феминизма — это проказа похуже алкоголизма. Наравне с раком мозга, вероятно. Ее негодующее лицо понемногу пунцовеет, когда она входит в раж. Такая пылкая, очаровательная, умная. Невообразимая женщина, и Тэхен сияет, гордясь тем, кого и с кем он познакомил: впечатление было произведено взаимообратно-положительное. Тэхен — мужчина ее семьи. И он будет иметь власть над ней, а она над ним. Дело не в том, что он, как мужчина, способен уничтожить ее, как женщину. А в том, что это ее мужчина. И она злится, потому что кто-то со стороны пытается вбить ей в голову, что она вполне имеет право уничтожить Тэхена за то, каким образом он навредил ей своей мужской грубой силой. Она чертовски любит его, зная, что подобного ее брат с ней больше никогда не сотворит. Жизнь налаживается, входит в прежнее русло, выровнявшись, являет собой прямую без неудачных поворотов не туда. Чонгук учится готовить что-то сбалансированное без тех компонентов, которые не нравятся Чимину. Чимин время от времени отдает Чонгуку свою кошку, чтобы потискаться. Чонгуку нравится, когда Чимин садится позади него, обвивает тело руками, прижимается губами к надплечью. Это стало частым явлением. Чимин обнимает его, не забывает про поцелуи, но забывает про алкоголь. Порой они курят травку вместе. В постели все остается хитрым и сладким. И словно все это то самое, что Чонгук мог хотеть от своей нормальной жизни. Ничего лишнего, сомнительного и вредоносного. Все также много причин, по которым Чонгук должен говорить с Чимином; все также много причин, по которым Чимин должен вслушиваться в то, что ему рассказывают. Никто ни к кому не переезжает, на нервы не действует, не давит. Прежняя политика возымела новые силы и приобрела некоторые введения. Например, сначала разговор, потом секс, после еда и немного от фильма для усыпления. Они практически не перепрыгивают с одного звена этой цепочки на другое, но иногда кого-нибудь да занесет: захочется в порыве нежного, но страстного чего-то быстрого и эмоционально яркого. Чонгук обожает его лицо, его руки и его сердце. Порой Чимин включает музыку слишком громко. Он нервный, раздраженный и явно старается не грубить, не отрываться на Чонгуке плохим настроением. Он снимает стресс не наркотой, не алкоголем, не сексом. Он танцует. Потеет, злится, трясется всем телом, но продолжает танцевать до тех пор, пока не становится плохо и не появляются пятна перед глазами из-за перегруженного и сбитого сердца. Чонгук любит это в нем. Они оба получают от Тэхена непростые приглашения на свадьбу сестры. Он просит их поработать. Оба соглашаются сразу, потому что они в любом случае будут присутствовать на банкетном праздновании, пусть и в других ипостасях. Тэхен и семья мужа проплатили не поровну, большую часть расходов на себя взял Тэхен. С Тэиль хватило того, что пришлось стать протестанткой. Тэхен отнесся к этому равнодушно. На свадьбе не будет никакого алкоголя. Платье у Тэиль хоть и пышное, само празднование обещает быть спокойным, покладистым и стоическим. Чимин говорит, это будет скучным и мертвым, Чонгук вместе с Тэхеном просто пожимают плечами. И все это на самом деле выглядит таким, как описал Чимин. Все выглядят напыщенно приличными, чересчур уравновешенными и чрезмерно тихими. Чимин и Чонгук держат подносы, пристроившись на входе в банкетный зал: на случай, если чего-то не будет хватать на столе, их подзовут и попросят добавить к новому счету. Чимин недовольно вздыхает: музыка здесь только фоном, Тэиль в своем прекрасном белоснежном платье старается не показывать степень своего уныния. Уныние — грех, думает Чонгук, и это семейство все равно будет гореть в аду. — Ебаные протестанты, — ругается Чимин. — Тэиль выглядит так, словно едва держится, чтобы не уснуть, — говорит Чонгук тихо. — Как можно позволить такой красивой женщине просто так тухнуть здесь? — Чимин осматривается, потом поднимает руку, чтобы музыку сделали громче. — Как я могу позволить такой красивой женщине тухнуть? — Лучше не надо, Чимин, — Чонгук забирает поднос, который тот ему нагло впихивает. — Ты знаешь, сколько стоит ее чертово платье? Тэхен за одни только кольца отслюнявил пару или тройку моих зарплат. Платье обошлось ему еще больше, — Чимин разувается, придерживаясь за чонгуково предплечье, снимает носки. Чимин заставляет ее встать. Заставляет встать Тэхена и нескольких подруг Тэиль. Чимин заставляет их танцевать. Это хороший способ снять стресс, когда вся эта свадьба — ебаный стресс и самое малоэмоциональное потрясение для организма, который почти усыплен. Чонгук смеется, потому что Чимин танцует так, словно пытается вызвать гребаный дождь и смыть с этих рож прожженную тоску. Он любить вертеться вокруг собственной оси и выглядеть при этом неимоверно легко. Таким перышком, как он, можно сломать ставший мягким и слабым чонгуков позвоночник. Когда он отвлекается на Чонгука, они спорят. Спорят на то, что кто-нибудь да закажет выпить. Спорят на оплату за эту работенку, хотя Чонгук уверен, что Чимин за сегодняшний вечер вообще ничего с таким поведением не получит. Но спустя минут тридцать-сорок таких танцулек мама жениха, невысокая плотная женщина с приторной улыбкой, тихо просит Чонгука принести бутылочку шампанского и пару бокальчиков для нее и Тэиль. Чонгук вздыхает: сегодня он совершенно бесчестно продул, сделав ставку на запущенную религиозность. К Чонгуку подбегает девочка лет семи и спрашивает, почему он не танцует. Чонгук опускается к ней и говорит, что он настолько плох в танцах, насколько хорош в любой другой работе. Она понимающе кивает: — Тогда можно мне мороженое? — Какое ты хочешь? — Чонгук гладит ее лощеную юбку розового цвета — девочка как подплавленная розовая зефиринка. — Не знаю, — она задумывается, — надо спросить у бабушки. Она убегает на секунду, потом возвращается и говорит, что хочет мороженое с бананами и шоколадом. Чонгуку приходится станцевать для нее, когда он приносит ей мороженое. И Чимину за этот вечер платят в полтора раза больше, чем Чонгуку. Хотя копеечка в его карман прилетает за развлечение девочки от довольной бабушки, заказавшей после еще бутылочку. Чимин не забирает у Чонгука проспоренные деньги, наоборот — отдает ему свои. Говорит, это за выкуп всех тех книг, которые Чонгук сложил в подобие стола. Чонгук стопорится, отбрыкивается и категорически не соглашается. Неважно, что он больше не возвращается к этим книгам. Неважно, что старается никому не давать их читать. Они — это все то, чем Чонгук напитан в своем нынешнем состоянии. Все, из чего он состоит сейчас. Это то, чем он стал, что понравилось Чимину и нравится остальным. Чимин упрашивает мягко, нежно, привычно тепло, со знакомыми пальцами в волосах и губами на теле. Просто он знает, под чем Чонгук начинает вести себя послушно, добро и сговорчиво. Они сгружают книги в коробки, пихают их в багажник и едут в безлюдное место их первого свидания. Когда Чимин говорит, что теперь волен делать со своими книгами все, что ему угодно, у Чонгука сжимается сердце. Чимин забрал даже ту книгу, которую Чонгук еще не дочитал, остановившись на шестой главе. И Чимин все бросает в огонь. У Чонгука слезятся глаза от дыма сгорающего за минуты прошлого. Чимин может не покушаться на его системность, но он уже пытается довести ее до предела. Чтобы та распухла и просто взорвалась нахрен, как чонгуков мозг и спокойствие. Чонгук пытается заныкать «синиц», пока Чимин занимается тем, чтобы все книги тщательно прогорели. Он выхватывает «синиц» буквально из чонгуковых рук. — Стой, нет! Чимин, я не дочитал! Подожди! — бесполезные возгласы, когда Чимин пихает книженцию туда, где полыхает интенсивнее всего. — Я знаю концовку, — улыбается он, улыбка зловещая, наглая и сытая, — расслабься, Чонгук-и. — Ты превращаешь мою жизнь в гребаный ад, боже, мне осталось дочитать буквально три главы, за что ты так со мной, сволочь. — Надо же, от тебя в обычный день столько ласковых не услышишь, а тут такое множество за один раз, — усмехается он. Чимин говорит, Чонгук может позвонить Намджуну, чтобы узнать концовку. Потому что все узнают об этой книге от него. Чонгук дуется, не строит обиженные моськи, но ведет себя очень тихо, совсем не разговаривая. Сидит себе на асфальте и пялится на огонь. Чимин садится позади, обнимает, прижимает к себе и утыкается носом в шею. Чонгук становится мягче телом, когда Чимин ведет кончиком носа по коже, которая от легкого холода и чужого тепла покрывается мурашками. Это становится чонгуовым способом снятия стресса. — Тебе хорошо со мной? — спрашивает Чимин: тихая, мирная и немного сахарная вопросительная интонация. Чонгук прижимает его руки крепче к себе, и Чимин смеется. Чонгуку бывает с ним слишком хорошо. Иногда слова — слишком разгоряченные, пылкие и влюбленные — пытаются выбраться из чонгукового рта, но он сдерживается. Не потому, что он не уверен как раньше, а потому что ему хочется думать, что Чимин и без словесных определений все понимает. Чимин целует его в шею, прикусывает ухо и говорит, что они могут собрать новую книжную коллекцию. Просто не такую прагматичную и структурную, какую собрал Чонгук, избавившийся от алкоголизма. Возможно, он действительно любит Чимина так же сильно, как любит жизнь без алкоголя.