Ночь гришна

       В Олесиной квартире было очень тихо и темно, лишь экран телефона в спальне мерцал тусклым холодным светом. На часах вот уже как сорок минут назад перевалило за полночь, а ее глаза все не желали закрыться и уснуть. В ней теплилось какое-то возвышенное и вместе с тем тревожное чувство, будто предвестник грядущего жизненного переворота, и чувство это было, казалось, непокидаемо. Настолько непокидаемо, как живущее в нас ожидание какого-то радостного события, не оставляющее вплоть до его свершения.  Вскоре Леся отложила телефон, и веки ее сомкнулись, но лишь на мгновение. Девушка вскочила с кровати, ведомая каким-то непонятным порывом. От резкого подъема потемнело в глазах, и комнатная мгла сгустилась еще больше. Но ненадолго. Свет в спальне был включен, и все ночные тени расступились, уползли в недра одежного шкафа, под кровать, спрятались между полками.       Леся села за фортепиано. Наверное, прошли столетия с тех пор, как его крышка открывалась в последний раз, — так давно Олеся не играла.  Она взяла верхние ноты, подобрала какие-то аккорды, попробовала их. Несколько раз сбивалась и пробовала сначала до тех пор, пока мелодия не получилась идеальной. Ее пальцы взлетели над белыми и черными клавишами, играя тяжелую и одновременно легчайшую музыку. Она буквально вырывалась из-под рук Олеси, появившаяся в голове в один миг. Девушка давно не испытывала подобного одухотворения и, закончив играть, дышала мелко и часто, как после долгого бега.  Этой ночью ее голова еще долго не касалась подушки, Олеся записывала ноты.  — Варя, я должна тебе сегодня сыграть, — настойчиво говорила в трубку Олеся, — нет, не может подождать, это срочно…       Варя согласилась зайти к Олесе вечером, чтобы послушать, как та играет. Олеся была уверена, что с таким чувством, как сегодня, эту мелодию она больше никогда не сыграет. Конечно, она ошибалась, и каждый раз, как она садилась за фортепиано исполнять свою музыку, ее мышечная память и память чувств будто оживали, и девушка с тем же трепетом, как впервые, играла каждый новый раз. Но пока что это было ей неизвестно, и Олеся очень боялась утратить свое возвышенное состояние.  — Леся, это… это божественно, — с искрящимися глазами оценила Варя, как только ее подруга кончила играть, — я и подумать не могла, что ты так можешь. Это невероятно, ты должна с этим где-нибудь выступить. Ну хотя бы у вас в театре, в какой-нибудь проходке. Нет, лучше отдельно. Бери свои стихи, ты же их еще не забросила и по-прежнему пишешь? Олеся почувствовала укол совести. Ее слишком давно не посещало вдохновение, ее поэзия дремала.  — Честно, я уже давно не писала…   — Не имеет значения, я вижу, к тебе вернулось вдохновение, и ты обязательно в скором времени напишешь что-нибудь еще, — не унималась Варя, — ну так вот, берешь свои стихотворения и читаешь под музыку. Все собственного сочинения, это же прекрасно! Ты соберешь залы народа!        Олеся была шокирована таким напором подруги, правда, знала бы Варя, что все это так просто не делается… И все же, Леся была польщена, вот только…  — Понимаешь, Варь, эта пьеса, — взялась объяснять Олеся, — она сочинена за один порыв, меня буквально вырвало нотами, не могу подобрать другого выражения. Я думаю, что она слишком личная. Варя закатила глаза, копируя частый мимический жест Олеси.  — Понимаю, — легко ответила она, как отвечала всегда, — но когда пыл остынет, ты захочешь поделиться этим с миром.       Спустя долгую паузу Варя добавила:  — Кстати, — заговорщическим тоном начала она, — не хочешь рассказать, что это так на тебя подействовало? Олесю будто загнали в угол, подсадили на крючок. Она действительно боялась этого вопроса.  — Если бы я сама знала…  — Ты лукавишь!  — Ни капли, — честно ответила Леся.