Дно бездны

— Вам лучше всего отправиться к специалисту, пока вас не повезли к нему насильно! — полный отвращения и страха голос Ковлейского раздается сзади, пока два рослых помощника следователя провожают совершенно обессиленного Гоголя по лестнице до первого этажа. — Вы не понимаете! Это она! Она убила своего мужа! Стойте! Подождите, пожалуйста! Да выслушайте же меня! — отчаянно кричит Николай, судорожно вырываясь из двух пар крепких рук, однако его все же выталкивают на улицу и захлопывают дверь прямо перед носом. Чудесно. Это уже третий раз. Четвертого раза точно не будет, Коля это сразу понял, едва взглянул на Ковлейского. Тот аж покраснел весь. А ведь Коля не виноват, что видит больше, чем другие! Что из-за всего случившегося в Полтаве его способности жутким образом обострились. Если раньше он просто в обмороки падал, то сейчас каким-то образом может видеть истинную суть стоящего перед ним человека. Вот и сейчас, едва приехав на место преступления, Николай сразу увидел, как молодая барышня отравила своего новоиспеченного супруга мышьяком. Гоголь даже понять ничего не успел — только видит перед собой изуродованное злой гримасой лицо женщины, прямо-таки упивающейся картиной смерти перед ней, как муж ее в судорогах на ковре корчится. Естественно, Гоголю никто не поверил — доказательств не было. Но свою порцию презрения и страха он получил в двойном объеме — и от Ковлейского, и от молодой вдовы. И вот сейчас, едва очутившись на улице, Николай сжимает голову обеими руками и протяжно стонет. И что теперь делать? Правда, в желтый дом пора? Неужели он с ума сходит? Правда, после всего пережитого действительно очень даже может быть. Коля медленно разворачивается и пешком идет почти через весь город домой. Он остался без друзей, без денег, а теперь еще и без работы. Теперь на него все странно косятся, словно на сумасшедшего и опасного, сторонятся и работать не хотят. Как назло, и в голове ни одной идеи нет. Яким ворчит уже вторую неделю, предупреждает, что скоро есть будет совсем нечего. А Коля молчит. Уходит в свою комнату, ложится на диван и натягивает на себя одеяло до самой макушки. Прикусывает до крови костяшки пальцев, сдерживая рвущийся наружу крик. А ведь все могло быть по-другому, послушай он Гуро. Яков ведь приглашал к себе, обещал покровительство и защиту. Только Гоголь в тот момент ощущал себя настолько опустошенным и преданным, что даже смотреть на него не хотел, не то чтобы поддержку принимать. Коля не помнит, как добирается до дома. Ноги сами ведут его по мокрым улицам. И в голове, и в желудке пусто. Дома он забирается с ногами на диван с бутылкой, игнорирует ворчащего Якима и засыпает. — Вы знаете, к кому можете обратиться, — знакомый до жути голос заставляет вздрогнуть. Из полной темноты яркий луч света выискивает и освещает знакомую фигуру в алом пальто. Яков смотрит насмешливо, даже словно бы с издевкой. — К вам? Никогда! — Уже не так уверенно отвечает Коля, но замирает на месте, пригвожденный обжигающим взглядом Гуро. — Ну тогда вы и вправду идиот. Что же, давайте, спивайтесь, пугайте окружающих своими странными выходками, и ждет вас сумасшедший дом. А ведь все могло быть совсем по-другому… — Идите вы к черту! — не сдерживается Коля, но Гуро язвительно смеется в ответ: — Я и пришел, Николай Васильевич. А у него уже вы. Николай просыпается среди ночи весь мокрый, с раздирающей горло жаждой. Он встает, пошатываясь, находит графин с водой и сразу выпивает почти половину. Сердце бешено колотится где-то в районе горла, словно он не с постели только что поднялся, а весь Петербург обегал. Чертов Гуро со своим чертовым обществом… И почему он теперь не выходит из головы? Коля присаживается на край стула и в изнеможении закрывает глаза. Ковлейский наверняка рассказал Якову обо всем, что с ним происходит. Интересно, как Гуро отреагировал? Посмеялся? Снисходительно покачал головой? А может, самодовольно улыбнувшись, сказал, что, мол, больше он и не ждал от человека, отказавшегося от покровительства самого Бенкердорфа и его ордена? Но выбор сделан, и менять его Гоголь не намерен. Пусть лучше действительно сопьется, чем позволит себе унизиться перед этим человеком! На следующее утро Яким входит в комнату, останавливается перед спящим барином и кладет перед ним на стул конверт и уходит. Проснувшийся Гоголь не сразу понимает смысл прочитанного, и лишь несколько раз тряхнув головой, вчитывается в строчки, написанные таким знакомым каллиграфическим почерком: «Уважаемый Николай Васильевич! В связи с недавним происшествием в доме Озерцовых сообщаю, что за Вами установлен надзор. Если не хотите усугубить ситуацию, советую на работе не появляться ближайшие недели две-три. Впрочем, мое предложение остается в силе. В любом случае, завтра в районе шести вечера за Вами вышлют карету. Если хотите исправить нынешнее Ваше непростое положение, советую все-таки изменить своему упрямству и подумать головой. Искренне Ваш, Я.П. Гуро, следователь Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии» Николаю хочется разорвать лист дорогой бумаги и швырнуть остатки в камин. Но он этого почему-то не делает. Может, понимает, что Гуро-то в принципе прав насчет всей этой ситуации. Не хватало еще, чтобы действительно Колю в психушку упекли. А ведь дар-то его из-под контроля выходит. И что ему теперь, уезжать из города? Затаиться в глуши? Ага, и опять нарваться на суеверных крестьян и закончить-таки свою короткую жизнь на костре. Так что Коля соглашается следующим вечером все-таки на крыльцо выйти и в карету сесть, стараясь немного успокоиться, но получается плохо. Волнение, страх, даже гнев — все это обрушивается в одночасье на голову Гоголя, как снег в июле. Едет, кажется, недолго — из-за одолевающих голову мыслей он совершенно не следит за дорогой. И тем не менее, успевает продрогнуть в неизменной своей крылатке, забыв дома единственные перчатки. Дверь ему открывает высокий слуга, помогает с верхней одеждой, провожает в комнату. Николай останавливается на пороге, едва увидев стоящего лицом к окну Гуро. Яков медленно поворачивается, на его губах змеится торжествующая улыбка: — Здравствуйте, Николай Васильевич! Сколько лет, сколько зим! — и руки в стороны разводит, словно обнять хочет. Коле неуютно, его до сих пор дрожь с улицы одолевает. Яков оглядывает его внимательным взглядом, усмехается и показывает на камин: — Подходите ближе, погрейтесь. Скоро подадут ужин. — Зачем я здесь, Яков Петрович? — Сухо спрашивает Коля, не сдвинувшись с места. Гуро не выбить из колеи. — Полагаю, это вы мне ответите. Ведь я только пригласил, а уж приехали вы сами. Значит, в первую очередь, эта встреча нужна вам. По вашим последним словам в Диканьке я понял, что встречаться со мной вы более не желаете, так что был практически уверен, что мой кучер вернется один. А тут такой приятный подарок! Что-то вы не слишком здоровым выглядите, милейший Николай Васильевич. Похудели сильно, и кажется, пить снова начали? От последних слов кровь приливает к лицу, в ушах шумит. Коля едва на ногах стоит, смотрит на Гуро в упор, словно убить прямо сейчас хочет. Яков с минуту откровенно любуется, но потом все же делает шаг навстречу: — Вы замерзли, — вкрадчиво повторяет он, — пройдите, не стойте на пороге. Коля нерешительно подходит ближе, садится на край кресла, предложенного Гуро. Яков остается стоять, прислонившись к каминной полке. — Признаться, я скучал. А вот вы, судя по сжатым кулакам, не очень. — Что. Вам. Нужно? — раздельно произносит Гоголь, тяжело дыша. Яков, видя, что разговор не клеится, переходит к делу, резко меняя тон: — Вы совсем о безопасности своей не думаете? На вас теперь, как на сумасшедшего смотрят. Вы не контролируете себя? Уже почти нарвались. К счастью, мой знакомый вовремя предупредил меня, и мне удалось ордер о вашем задержании отозвать. — Ордер на задержание? Но за что? — сразу как-то сникает Коля. — Да на людей вы бросаетесь, Николай Васильевич, — хмурится Гуро, — вы-то видите, что они убийцы, но другие-то нет. — Вы… вы знаете? — совсем тихо произносит Гоголь, исподлобья взглянув на следователя. — Даа, — тянет Яков, скептически оглядывая гостя, — что-то вы потерялись, Николай Васильевич. Вам бы помощь не помешала. — В Орден ваш не пойду, и не зовите, — грубо вырывается у Коли и он почти на ноги вскакивает, но Яков вдруг резко делает шаг и нависает над ним: — Да не дурите, Николай Васильевич. Вы что хотите, жизнь в дурдоме закончить? Вы за собой-то следите? А за силами вашими? Нет? Ну так может пора уже, пока до беды не дошло? Коля вжимается в спинку кресла, пальцы до того крепко вцепляются в подлокотники, что те скрипят. — Вы мне помощь предлагаете, но вряд ли ничего взамен не попросите. А дел с вами я иметь не желаю. Вы меня предали, — под конец срывается Коля. Яков выпрямляется, скрещивает руки на груди, недолго молчит. — Значит, по-вашему всю мою вам помощь, в том числе и спасение жизни, напрочь перечеркивают лишь мои слова о том, что я вас как приманку использовал? Гуро произносит это так, что Коля чувствует себя школьником, сморозившим на уроке несусветную чушь. Но так просто Гоголь сдаваться не собирается: — Вы ведь действительно на меня Всадника ловили! В этом вы признались! — Пускай так, — довольно равнодушно откликается Яков и с усмешкой смотрит на взъерошенного писателя: — но вот вашу очаровательную голову из петли я мог вообще не вытаскивать, вот Елизавета Андреевна и прискакала бы вас спасать на вороном коне. При упоминании о Данишевской Коля мрачнеет, сжимает губы и руки опускает. Весь его пыл сразу как-то улетучивается. Это удар ниже пояса. — Ладно, — Гуро вдруг наклоняется и неожиданно протягивает ладонь: — Николай Васильевич, вы понимаете, что попали в затруднительное положение, где вам действительно нужна помощь. Я предлагаю ее вам. И вы можете даже не вступать в наш Орден. Я сам, — Яков выделяет голосом, — хочу вам помочь. Коля украдкой старается вытереть предательски выступившие на глазах слезы, Яков тактично делает вид, что ничего не заметил. Наконец Гоголь смотрит исподлобья, вздыхает и протягивает свою холодную ладонь навстречу. Длинные холеные пальцы Гуро обхватывают его запястье и несильно пожимают.