Дно бездны

Хватка Николая неожиданно оказывается такой сильной, что разжимать его пальцы приходится с трудом. Яков поглаживает его по голове, шепчет что-то успокаивающее, но Гоголя не отпускает. Наоборот, он странно то ли всхлипывает, то ли втягивает носом воздух, но по этому звуку Гуро догадывается о приближающейся истерике. И за кого он, собственно, так сильно испугался? Уж явно не за себя. За него, за Якова, вон как руки трясутся. Неужели действительно после всего что было, простил? Простил страшные слова, простил жесткость, даже жестокость, грубость, резкие слова, физическую и моральную боль? Что он, ненормальный какой-то, что ли? Николай сцепляет зубы и выдает что-то похожее на мучительный вой. Яков обхватывает его поперек прижатых к телу рук, не даёт выбраться, прижимает к себе так, чтобы затылок мальчишки аккурат ему к груди прижимается, а то если конвульсии начнутся, об пол он себе точно голову разобьет. — Тише, голубчик, тише, что же вы так долго терпели и вот начали с ума сходить? Успокойтесь, всё уже хорошо, вы в безопасности, Коленька… Но Николай уже мучительно, глухо рыдает, почти кричит, надрывая связки и срывая голос, словно у него наживую руки-ноги режут. Яков практически тисками сжимает сотрясающееся тело, ладонью закрывает ему рот — дурачок завтра такими темпами точно говорить не сможет. — Ш-ш-ш, прошу, мой хороший, не надо, всё хорошо, — повторяет Гуро, чувствуя себя донельзя глупо — он сидит на полу в собственном доме и удерживает вырывающегося, практически сходящего с ума Николая, который его самого из другого мира только что вытащил. Расскажешь подобное где-нибудь — в сумасшедший дом заберут. Яков с огромным трудом разворачивает Николая лицом к себе, опускает извивающееся в судорогах тело на пол и крепко прижимает к полу его руки, держит изо всех сил, пытается поймать расфокусированный взгляд Тёмного, силясь увидеть там хоть что-то, кроме бесконечного страдания. — Николай, вы меня слышите? Можете на меня посмотреть? Ну же, хороший мой, посмотрите на меня, давайте, — как к трехлетнему малышу обращается Гуро, наконец встретившись взглядом с Гоголем. Николай дышит тяжело и с трудом, рот раскрыт в беззвучном крике, из глаз словно алмазами катятся слезы, а из груди рвется рыдание. Уж лучше бы припадок, честное слово, — мелькает в голове следователя. — Я с вами, Коленька, — четко и медленно, почти по слогам произносит Яков, — слышите? Я с вами, и вам больше ничего не грозит. Сейчас вы сделайте глубокий вдох, вот так… Теперь я вас отпущу, — и медленно убирает руки. Запястья Николая покрыты синяками — так сильно он выворачивал руки, и немного опухли, но проблема не в них. Глаза — вот что пугает Якова сильнее всего. Ясные, яркие, хрустально-голубые глаза словно остекленели, будто в них погасили свет. Пропала жизнь в живом теле — это зрелище не каждому под силу. И Яков впервые подчиняется не голосу разума, а велению сердца — знает, что нельзя, что это нечестно по отношению к мальчишке, что может причинить ему большие страдания, чем есть, но у самого внутри всё буквально истекает кровью — этот дурачок за ним вернулся, за Яковом, чуть себя не потерял, но вернулся, нашел, спас. Яков наклоняется, обхватывает худое изможденное лицо Николая ладонями и целует его — осторожно, медленно, с чувством, вовсе не пытаясь как-то его подавить. Наоборот, чтобы почувствовал поддержку, тепло, любовь. Понял, что всё будет хорошо. Николая замирает под руками, глаза широко раскрываются — то ли от удивления, то ли от страха. Но он не пытается отодвинуться или оттолкнуть, несколько секунд привыкает, а потом осторожно, будто бы даже случайно отвечает. Прикосновения осторожные, медленные, словно боится спугнуть или всё испортить. Но Яков приподнимает его с пола, притягивает к себе, одной рукой под поясницу обхватывает, другой обнимает за шею, на несколько секунд отстраняется и заглядывает в глаза. — Яков Петрович… — голос еще слабый, но Николай смотрит так кротко, с таким доверием, словно ребенок. — Тише, мой дорогой, ничего не нужно говорить, — Яков чуть качает головой, а потом поднимается с пола и поднимает Колю на руки, относит в спальню, укладывает в кровать. накрывает одеялом, подталкивает края, отходит к шкафу, вынимает шерстяной плед и заворачивает в него, сам ложится рядом. Обнимает Николая, тот прячет лицо на груди, прижимается лбом к ключицам, вздыхает тихо, расслабленно. Яков зарывается пальцами в темные шелковистые волосы, массирует затылок и виски. Под его руками тело Николая расслабляется, сам он задремывает, предварительно на Якова одну руку закинув, чтоб не вздумал уйти куда-нибудь. Но Яков и не собирается, ему самому не хочется уходить от этого напуганного мальчишки, который только с виду такой беззащитный, а если надо — голыми руками порвёт в труху и ходячее дерево, и оживший труп. — Яков Петрович, — тихо звучит над ухом, и Гуро резко открывает глаза — он что, задремал? — Да, голубчик, что такое? — Простите, что я ушел тогда без вас… Я не смог вас удержать… — Глупостей не говорите, я сам вам велел уходить, — строго произносит Яков, тем не менее вновь принявшись темную макушку поглаживать, пропуская сквозь пальцы черные волосы. — Я чувствовал, что ваша рука выскользнула из моей, но уже ничего не успевал сделать… Простите меня, ведь из-за меня вы могли погибнуть, — Коля голову поднимает, заглядывает в лицо следователя, а у самого взгляд усталый, глаза красные, темными кругами подведенные. — Вы вернулись. Вы спасли меня. Вы научились перемещаться, когда вам этого хочется, а не когда сила за вас решит. Так что быстро переставайте казнить себя, глаза закрывайте и спите. Это приказ, и он не обсуждается, — нарочито строгим голосом произносит Гуро, а после улыбается, согнутым пальцем касается острой скулы Николая: — засыпайте, мой хороший Николай Васильевич, засыпайте. Вам ничего больше не грозит. Вы научились всему, что нужно было. — Значит, я вам больше не нужен, и вы снова отпустите меня в свободное плавание? — Коля напрягается, даже голову поднимает и смотрит со страхом, — не нужен больше, да? Яков несколько секунд смотрит на него, потом вздыхает и качает головой: — Как вы сами того пожелаете. Но я вас не прогоняю и был бы счастлив, останьтесь вы у меня. — Правда? — глаза Николая светлеют. — Да, голубчик. Вы мне дороги, это я вам уже миллион раз говорил. А теперь еще добавлю, что вы мне небезразличны. И если хотите у меня остаться, я буду только этому рад. Гоголь даже садится, растрепанный, закутанный в одеяло, немного сонный, но улыбается счастливо, взгляд светлеет и наполняется радостью. Но вдруг с тревогой словно что-то вспоминает: — А как же я в вашем доме жить-то буду? Что люди скажут? — А эту проблему я решу, — Яков приглаживает Колины волосы, краем губ улыбается, — решились, дорогой мой? Николай задумчиво взгляд переводит на несколько секунд, но потом сразу же широко улыбается, тянется к Гуро, силясь высвободить руки из одеяла. Когда ему это удается, он чуть смущенно обнимает Якова, довольно жмурится, когда тот целует его в макушку. — Тогда я с вами, Яков Петрович. — Вот и славно, голубчик. Я очень рад.