Аукцион

Какаши проснулся резко, с тычка. В его голову проникло что-то непонятное, что-то такое, от чего он вскочил, резво сел на кровати и осоловело начал осматривать пространство вокруг себя. Комната была погружена в привычную темноту, лишь тоненькая ниточка лунного света протягивалась от неплотно зашторенного окна, пересекала всю комнату и обрывалась на середине двери, — постороннего присутствия, на которое с легкостью можно было бы спихнуть побудку, разумеется, не нашлось. Странно, чего это его черт вздернул? Ведь снился ему не кошмар какой, а вполне себе приятный сон. Отерев примятое со сна лицо, альфа приподнялся и свесил с кровати ноги, опершись руками по обеим сторонам от себя. Поднял сонные глаза на стоящие на прикроватной тумбочке электронные часы: циферблат учтиво показал двадцать два ноль три. Ничего себе! Это он получается… Проспал практически пятнадцать часов? Поворочав в сухом рту не менее сухим языком, Какаши подумал, что неплохо было бы глотнуть водички. Пока правая рука массировала затекшую шею и плечо, вяло слушающиеся ноги нашаривали на холодном полу домашние тапочки. Цель нашлась, миссия выполнена, переходим к следующему уровню — кухня! По пути дислоцирования на оную, Какаши благополучно пересчитал все косяки, углы, мебель и даже плинтуса, которых по подсчетам и полученным увечьям было с излишком. Здравая мысль об имеющемся благе человечества — электричестве, сформировалась в голове альфы только в самом конце его увлекательного «квеста». Лучи от яркой лампочки люстры кухни больно резанули по глазам, из-за чего Какаши неприятно поморщился и наощупь двинулся к старому доброму другу холодильнику. Вытянув из его нутра холодную двухлитровую бутылку воды, мужчина с наслаждением присосался к тонкому горлышку. Хорошо-то как, а! Как мало оказывается человеку для счастья надо — попил воды и сразу же из издыхающего трупа эволюционировал до живого организма. Отставив бутылку на стол, Хатаке полез в верхний шкафчик кухни и вытянул оттуда одну из десяти припасенных на черный день пачек сигарет. Там же нашлась и запасная зажигалка. Искать начатую пачку, в невесть где сброшенных вещах, было выше его сил. Какаши, лениво покачиваясь, прошаркал к окну, взял с подоконника маленький пульт и включил кондиционер. Под приветствующее пищание не спеша закурил. Холодок неприятно пробежался по горячей коже. Какаши мелко передернуло и он, ссутулившись, обхватил себя за плечи. Пару раз вкусно затянувшись, стряхнул столбик пепла в стоящую на подоконнике железную пепельницу. Еще раз посмотрев в окно, Хатаке с удивлением заметил в его отражении стоящие на столе две пустые чашки и откуда-то взявшуюся аптечку. В непонимании пепельные брови сдвинулись к переносице — вспомнить, откуда тут появилась последняя, у Какаши ну никак не получалось. В голове рисуется красочная пустота. Хорошо, что хоть имя свое вспомнил, и на том спасибо. Хотя нет, вот же, руки у него забинтованы… и торс утянут. А почему они забинтованы? А кто бинтовал? Видно, что не сам, так хорошо замотать ладони у него бы не вышло. Шестеренки в голове натужно застонали, противно покряхтели, проимитировали бурную работу, а потом и вовсе сдались — махнули на это неблагодарное дело рукой и, не выбирая выражений, послали своего хозяина в пешее блудное. Какаши не обиделся и зазря ругать ватную голову не стал, и так бедолага от выпитого накануне раскалывается. К черту всё, потом подумает. Спать сейчас охота, трехмесячное недосыпание всё-таки даёт о себе знать. Зажав губами дымящийся фильтр, мужчина подошел к столу: чашки, разумеется, сразу же отправились прямиком в раковину, а железную аптечку было решено закинуть на холодильник. И нахер, спрашивается, он хранит её в кабинете? Боится скоропостижно загнуться от острого приступа мигрени? Пока хозяин дома наводил порядок, сигарета, оставшаяся без должного внимания, медленно истлела и грозила низвергнуть на идеально чистый пол приличную порцию пепла. Какаши это быстро заметил и, немедленно подбежав к окну, нещадно затушил злодейку, скомкав её темный фильтр до размеров горошины. Осмотрев комнату на предмет каких-либо неполадок, и оставшись довольным от отсутствия оных, Какаши одобрительно кивнул и побрёл на выход. Однако, когда его рука легла на гладкие кнопки выключателя, в сонном мозгу что-то щелкнуло. Две! Чашки было две, а не одна, и одна из них была без привычного кофейного осадка на дне. Значит, к нему домой кто-то заходил? В ту же секунду в гудящую голову орущей ватагой ворвались воспоминания, которые очень доходчиво разжевали склеротику ответ на столь не сложный ребус. Сакура! Сон слетел моментально. Резво выскочив в коридор, Какаши посмотрел на настенную вешалку, замечая на железных крючках светлое пальтишко, а на полу стоящие по стойке «смирно» чёрные сапожки. С растянувшихся в радостной улыбке губ сорвался облегченный выдох. Однако странно, что-то и Сакура вдруг заспалась, хотя не мудрено, попробуй тут не вырубиться в беспамятстве от таких событий. Пускай выспится, ей полезно будет, а то по её тёмным кругам под глазами Какаши легко догадался, что спит она как воробей весной — по три часа и то, наверное, стоя. Но волей не волей, ему тут же пришлось себя отдернуть. Сакура, кажется, говорила ему, что у неё там было что-то неотложное. Может из-за стресса и усталости она просто не смогла проснуться? Как бы Какаши сейчас не оправдывался благими намерениями и жалостливостью, но разбудить девушку он всё-таки должен. Ему очень не хотелось, чтоб к её впечатляющей куче проблем добавилась ещё одна. Вмиг ожившие ноги уже сами несли альфу к нужной комнате. Включив в длинном коридоре свет и пригладив кое-как топорщащиеся в разные стороны волосы, Какаши очень быстро скумекивал, как именно можно будет разбудить гостью. Зайти в комнату сразу? Это, вроде как, невежливо. Постучаться? Сакура может его не услышать. Постучаться, не получить ответа, а потом войти? А вдруг она там не одета совсем. Смутит ещё. Ну и как тогда поступить? Так, стоять! Резко остановившись и жёстко утерев ладонями лицо, Какаши постарался успокоиться. Ну вот, докатились, уже нормально разбудить гостя не в состоянии. Раньше-то он, не раздумывая, мог расположить к себе любого: подошел, сказал пару нейтральных комплиментов, украсил это дело своей улыбкой — и всё, дело в шляпе! А сейчас мнётся, как заика-ботаник перед проституткой. Дело-то ведь простое. Ему же нужно просто её разбудить, а не поднимать смуту и с войной идти на Шанхай. Чего распсиховался? Шумно выдохнув и расправив ссутулившиеся плечи, Какаши вернул себе самообладание и продолжил свой путь уже более уверенно. Однако не успел он сделать и пяти шагов, как у самого подхода к нужной двери, чуткого альфьего носа коснулся знакомый запах. Хатаке моментально затормозил. Широко раскрыв от потрясения глаза, он уперся испуганным взглядом в затемнённую пустоту. Или это у него в глазах потемнело? В голове сразу всё застило липким одурманивающим туманом, тело против воли напряглось и окутало тягучим жаром. Легкие, что совсем недавно мерно поглощали воздух, резко развернулись и вобрали в себя огромную порцию сногсшибательного аромата. Тот самый запах: свежий, до одури приятный, сладкий, что аж глаза закатились в блаженстве… И почему-то в несколько раз интенсивней. От взорвавшейся осколочным снарядом догадки Какаши захотелось с громким матом провалиться сквозь землю. У Сакуры началась течка?! Течка! У него в квартире! Блять! Хатаке даром что не вцепился себе в волосы. Но как же это? Почему сейчас? Ведь предпосылов к этому он совсем не ощущал! В клубе, да и утром от неё совсем не пахло! Какаши всё же пришлось заставить поработать голову и досконально пройтись ещё раз по всем имеющимся воспоминаниям. И как только он добрался до нужного «файла», внутри него оборвалась какая-то нить. Подавитель… Гребаный подавитель течки! Это он спровоцировал её! Сакура же говорила, что Обито вколол ей его, когда он схлестнулся с Акасуной! Она же, блять, говорила, склеротик ты чертов! Она же уйти хотела, а он её… Черт! Он ведь её остановил… А она, скорее всего, из вежливости не смогла ему отказать. Так, стало быть… это он виноват в случившемся? От этих мыслей у Какаши началась самая настоящая мозговая революция. Все тело в секунду прошиб холодный озноб, сердце, буквально сорвавшееся с цепи, застучало так быстро, что больше походило на движок спортивного болида. Руки затряслись, как у самой последней пропойцы в поисках заветного стакана, а язык так вообще сейчас от шока потерялся где-то в желудке. Но Хатаке не зря считают хладнокровным и расчетливым, даже в самых безвыходных ситуациях ему удаётся сохранить спокойствие и принять взвешенное решение буквально за считанные минуты. И Какаши не стал себе изменять: звучно тряхнув пьяной головой, он крепко сцепил руки в кулаки и, медленно досчитав до десяти, с усилием взял свои эмоции и инстинкты под контроль. Сейчас надо думать, а не носиться с истерикой. Сакура, как и любая другая омега под влиянием течки, на это не способна, а посему эта ответственность полностью ложится на его плечи за двоих. Какаши бы слукавил, если бы сказал, что не обрадовался подобным обстоятельствам: привлекательная, обаятельная, прекрасная омега лежит сейчас на влажных простынях в тёмной спальне его квартиры и изнемогает от охватившего её жара течки. Согласитесь, тут бы и у евнуха всё заново отросло и встало, а у Хатаке, с его-то четырёхмесячным воздержанием и подавно. Стоит так, что хоть гвозди в бетон заколачивай. Желание ворваться в спальню и овладеть Харуно стало нестерпимым. Въелось под корку мозга и начало жечь. Но альфа быстро поумерил пыл. Он не мог себе позволить так поступить. Это же ведь была не просто омега, не очередная «рогатка» из прокуренного паба или клуба. Это ведь была Сакура! Та Сакура, которой он клятвенно пообещал, что не притронется ни под каким предлогом, пока она сама того не позволит! А своих обещаний Хатаке никогда не нарушал. Да и не хотел он так, не хотел начинать их с Сакурой отношения с вынужденного секса. С ней хотелось по-другому, по-настоящему, с чувствами. И как тогда поступить? В мыслях сразу же начала вырисовываться стратегия. Вариантов было не так уж и много, а точнее всего два: бежать в аптеку за новой порцией ингибиторов или же быстро собрать манатки и слинять, пока Харуно не очухается. Первый вариант был опасным — такие дозы препарата могут пагубно отразиться на здоровье омеги: еще один укол и фригидности или того хлестче — бесплодия тут уж точно не избежать. Второй же вариант самому альфе показался полной нелепицей. Какаши было куда податься, друзей и родных у него валом, и все, конечно же, радушно его примут. Вот только объяснять любопытным родичам причину своего бегства из собственной квартиры на целую неделю — будет до чёртиков запарно. Плешь на макушке проклюют пока не получат правдивого ответа. Отели тоже отпадают, это ведь Токио — покажешься где, и на следующее утро уже все газеты будут пестрить нелепыми заголовками. Отбрехивайся потом хоть с пеной у рта, всё равно не поверят. Да и ко всему прочему, оставить Сакуру одну в таком положении, Какаши посчитал, как минимум, подло. Ей плохо, а он, поджав хвост, сбежит? Бросит её, как её нерадивый папашка, в тот самый момент, когда ей как никогда нужна помощь? Без еды, воды и предметов первой необходимости? Ответ очевиден. Думаем дальше. Из комнаты раздался протяжный стон… Медленный, тягучий, хриплый, но и такой громкий, что под черными штанами задумавшегося альфы пошла не хилая такая движуха. Какаши дернулся и испуганно посмотрел на угол коридора. Святые мученики! Это ж что с ней там сейчас твориться, что она так стонет? Чтоб не потерять нить здравых рассуждений, альфа спешно зажал себе нос и рот ладонью, быстро развернулся и тихо, чтоб не выдать своего местоположения, бешеным лосем ломанулся в сторону уже ставшей родной кухни. Чуть не выломав с разбегу коленями дверцы шкафчика, мужчина подлетел к раковине, крутанул вентиль на максимум и сунул голову под обжигающе ледяную воду. Это немного остудило, правда, вот только мозг, который и до этого не был шибко здоровым, сжался сейчас до размеров грецкого ореха. Хатаке уперся руками в край раковины, потряс по-собачьи патлами из стороны в сторону и закрыл кран. Что делать? Самообладание ведь не резиновое и уже потихоньку поднимало в капитуляции белы рученьки. Перед глазами всё плывет и качается, температура, что дурная, взметнулась вверх, а сердце… Стучит, паскуда, без остановки. Дышать тяжело, низ живота огнем сжирает, ну а член, судя по ощущениям, вот-вот рванёт. Посмотри кто на него сейчас и сразу же подумает, что он как минимум заштыренный. Вон, даже волосы на башке дыбом встали. Какаши понял, ситуация патовая. Еще минут семь-десять и омежий запах будет везде, а это, в свою очередь, может пробудить и его гон, и тогда уж будет совсем атас. Крепко зажмурившись, Какаши присел на корточки и уперся головой о холодный гранит столешницы. Ноги не слушались. Хотелось бежать. Бежать прямо туда, к Сакуре. Там, где тепло и влажно. Где стоны и тихие всхлипы. Где до судорог приятная истома и жаркие вздохи. Там, где затянутые поволокой желания и страсти нефритовые глаза. — Терпи, мудак! Терпи! Давай, думай! Рассуждай! — зарычал на себя Какаши. «Ну и чего мы шкеримся? — едко прошуршало в голове почему-то зловредным голосом Обито. — Хатаке, ты же альфа! У нас в крови стойкость и отвага. Тебе же и не такое приходилось терпеть. Вспомни хоть тот бордель в Австралии… Ну там, где мы твое восемнадцатилетие справляли! Нам ведь тогда совсем крышу снесло, помнишь? Что, не получается? Совсем не получается? Ну что ж… Тогда яйца в кулак и сигай в окно, всяк лучше будет, чем опозориться!» Какаши, не жалея сил, со злостью ударил кулаком по столешнице. — Да чтоб тебе до гроба икалось, язва косорылая! Даже в собственных мыслях спасу от него нет! А еще брат называется. Проглотив подкативший к горлу ком, Какаши постарался вернуть мысли в нужное русло. Так, ну а теперь серьезно. Что будет плохого в том, что он Сакуре, так скажем, протянет руку помощи? Правильно, ничего плохого не будет. Харуно избавится от лихорадки за пару дней и спокойно поедет к себе домой, здоровью вреда не нанесет, да и ментальное ещё подтянет. Одни только плюсы. Дико орущую совесть Какаши потом уж как-нибудь сам задушит, чтоб бедная не загибалась в одиночестве. Вариант катит? Катит! Хорошо, с этим мы, допустим, разобрались. А вот как он потом, после этого «акта милосердия», Сакуре в глаза смотреть будет? Что она-то подумает? Подумает, что он, как благородный альфа-альтруист, кинулся грудью на благоухающую амбразуру и от чистого сердца ей помог? Ага! Гладь шнурки и вставай на лыжи, Хатаке! Ведь Харуно дурочка ветреная, до одури обожравшаяся любовной писанины, и, конечно же, она непременно с особым рвением засосёт его в десна за такую отвагу. Очнись, чучело! Сакура подумает, что он ею тупо воспользовался, подсуетился под шумок и присунул. А ты потом попробуй докажи, что ты не осёл и что ты действительно хотел помочь. Расскажи ему кто другой такую сказку, сам бы охерел. Чушь ведь несусветная. Блять! Да на минном поле и то проще, там всего-то руку или ногу оторвёт! А тем временем запах Сакуры дошёл и до кухни, ещё слабый, легкий, но для Какаши он был сравним с удушающими парами газовой камеры. Почерневший от возбуждения взгляд обреченно уставился на серые стены, на них же от безысходности захотелось и завыть. Альфа с прискорбием осознал — времени, чтоб обмозговать эту проблему более детально, у него не осталось. Ну что ж, подведём неутешительные итоги. Ему всё же придётся пойти к Сакуре и попытаться хоть как-нибудь ей помочь. Либо свалить отсюда и не искушать ни себя, ни её… Либо остаться с ней. Другого выхода попросту не существует. Кивнув самому себе, вытянувшись в струнку и стерев стекающие по лицу ручейки, Хатаке, с мужеством самураев династии Эдо, направился в нужную комнату. Перед злосчастной дверью он оказался в рекордно короткие сроки. Прислушался — глубокие вздохи и несдерживаемые с хрипотцой постанывания так и не прекратились и к галлюцинациям их, как бы сильно того не хотелось, не прировняешь. Какаши почувствовал, что ещё одна минута промедления будет стоить ему мокрых трусов. Чего уже ждать, помирать так с песней. Свои феромоны он уже не контролировал, благоухал как цветник, ведь ему всё-таки стоит обозначить свое присутствие и предупредить Сакуру. Вот только перебить её аромат ему не удаётся, — настолько сильная у той концентрация. Шумно выдохнув, Какаши дотронулся до ручки и осторожно открыл дверь. Сказать, что об этом он сразу же пожалел — значит просто скромно уйти в закат. В чувствительный нос ударило одуряющее облако бурно источаемых феромонов. Яркий аромат буквально проник в его нутро через носоглотку, жгучим ядом впитался через кожу и начал сводить с ума всё его естество. Хатаке стоило не малых усилий, чтобы заставить себя устоять на месте, пришлось даже ухватиться руками за дверной косяк, — возбуждение накатывает по-сумасшедшему остро. Сморгнув появившиеся перед глазами бензиновые разводы, Какаши начал осматриваться, чтоб хоть немного себя отвлечь. В комнате был такой же мрак, хоть на ощупь иди, и блондин решил оставить дверь открытой, чтоб не напороться на что-нибудь в темноте. Как ни странно, но в помещении остался относительный порядок, только вот внутренности шкафа были частично обворованы — полка, предназначенная для полотенец, была пуста. Переведя взгляд от шкафа на кровать, Хатаке увидел на ней нечто непонятное, но имеющее схожие очертания с гигантским гнездом, из которого доносились тихие поскуливания и всхлипы. Альфа, крадучись, подошел к краю кровати и с нетерпением заглянул внутрь. Милостивая Каннон! От увиденного Какаши даже рот раскрыл. В ворохе полотенец, одеял и покрывал творился такой разврат, что просто святых выноси! Сакура, растрепанная, полностью обнаженная, влажная от пота и собственной смазки, лежала на боку к нему спиной, бесстыже выставляя напоказ блестящие упругие ягодицы. Три тонких пальца правой руки ритмично погружались в истекающее соком лоно, а вторая прижимала к раскрасневшемуся лицу какую-то вещь. Присмотревшись, альфа с удивлением распознал в мокрой и грязной тряпице свою недавно брошенную в корзину с грязным бельем рубашку. Вон, даже капли его крови виднеются на воротнике. И последний факт добил Какаши окончательно — он никогда не видел ничего более сексуального и возбуждающего. Как бы сейчас штаны не обспускать с такой красоты. Сакура мелко подрагивает, мечется, как в бреду, хватается зубами за его рубашку… У неё не получается. Видать сильно её прижало, что даже обычная мастурбация не помогает. Даже такой похотливой сволочи, как Хатаке, её стало жалко. Горит бедняжка. Стиснув до скрежета зубы, мужчина принялся ждать. Будет трудно, но это испытание он обязан пройти. Любой ценой.

***

А в это время Сакура проходила пятый круг Ада. Ей было плохо. Нет, даже не так, даже самое критичное определение «ужасно» под её состояние сейчас никоим боком не подходит. В её маленьком, но довольно крепком теле болит абсолютно всё. Нет ни единой частички, ни единого закутка, которого бы ни минула эта адская боль: каждая мышца, сухожилие и кость — всё сейчас просто горит и выворачивается наизнанку, словно их выдирают наживую раскалёнными щипцами. Все внутренности вибрируют и сгорают от обжигающего желания и нахлынувшей чувствительности. Сакуру ломает и выгибает, чисто инстинктивно она трётся об атласное покрывало и ворох тканей вокруг, пытается избавиться от жгущей температуры, ищет спасительной прохлады, но это совсем не помогает. Сакура отчетливо чувствует, как призывно сокращаются внутри мышцы матки, и как скатываются по ягодицам и бёдрам ручьи прозрачной смазки. Её было так много, что омега краем не затуманенного сознания подумала, что её выделениями пропитается весь матрац, от чего она постоянно подминала под себя всё новые и новые простыни, чтоб не запачкать кровать окончательно. Потемневшие соски набухли и болели, легчайшее касание к чувствительным горошинам приносит нестерпимое жжение и выдавливает из малахитовых глаз слезы. В голове всё смешалось, все её мысли и чувства обрушились, образовав собой одну большую сумбурную кучу, и погребли её полуобморочное сознание под своим весом. И Харуно отчаянно пытается выбраться. Барахтается, как затянутая в водоворот мошка, не дает себе отключиться из последних сил… Однако, образовавшийся в чертогах разума белладонновый кумар не оставляет ей ни единого шанса на спасение. Сакура понимает — она проваливается в бездну. И сегодня ведь только первый день, о том, что будет дальше, даже задумываться страшно. Наверное, впервые за долгое время Сакура столько плакала. Ей было так жалко себя, хотелось выть, кричать о несправедливости этого мира без остановки. Но она молчала. Тихонько вздыхала, скулила и, заткнув себе обтянутым мужской рубашкой кулаком рот, роняла на подушку ядовитые слезы. Так глупо всё получилось… И ведь Сакура не поняла даже по началу, что с ней случилось. Проснулась она только ближе к полудню, помнит, как посмотрела на затемнённый экран засунутого под подушку телефона. По её меркам было ещё рано, всего-то десять часов утра. Утерев мокрую шею ладонью, она не поняла спросонок почему ей так жарко, списав это по дурости на неработающий кондиционер. Перекатилась к краю, откинула тяжёлое одеяло в сторону и тихонько поднялась… И понеслось! По ногам хлынули прозрачные выделения, живот скрутило спазмом так, что она, придушенно вскрикнув, не удержалась на ногах и больно бухнулась на колени. Мучительное удушье схватило её горло и по крупицам выдавливало воздух. Изо рта, стекая по губам и подбородку, что дурная поперла липкая, вязкая слюна. Сакуру окатило ужасом. У неё разгар течки! Она просто не успела. Она должна была проснуться и покинуть квартиру Какаши через пять часов, оставив в запасе ещё один час на дорогу, будильник даже специально завела. Но природа — персона своенравная и очень часто играет не по правилам. Течка началась на два часа раньше. Быстро подняться у Сакуры не получилось — ноги уподобились желе и совсем её не держали. Уцепившись за край прикроватной тумбы, она смогла приподняться и, держась за стены, прошаркать до двери. Холодные капли пота заливали глаза и мешали ориентироваться в чужом доме. Добравшись черепашьим шагом до душевой, Сакура посчитала, что совершила не меньшее, чем подвиг. Заперев крепкую дверь на замок и пару раз для надежности её проверив, она рухнула на пол и ползком забралась в кабину. Тяжело брякнувшись задницей на дно холодной душевой, омега обмякла и оперлась спиной о матовый кафель. С трудом переведя дыхание, она дотянулась до вентиля и открутила его на полную. Ледяная вода больно лупила по спине и голове, но Сакура, обхватив себя за плечи и накрепко сцепив зубы, чтобы не закричать, стойко терпела насилие над собственным телом. Было стыдно… Стыдно и ужасно страшно. Дура! Зачем строила из себя здесь недотрогу? Зачем оттолкнула Хатаке, когда он захотел её? А сейчас что? Что о ней теперь подумает Какаши? Проникнется к ней сочувствием? В ситуацию вникнет? Пустит скупую мужскую, присядет рядом и будет осторожно подавать ей носовые платочки? Ага, мечтай, девочка, мечтай! Карман только пошире растяни! Разумеется, он просто завладеет ею! А потом вызовет такси и, брезгливо процедив сквозь зубы, попросит на выход. И это ведь ей ещё очень сильно повезёт. Это же ведь настолько мерзко осознавать, что та, которая хоть в какой-то мере тебя заинтересовала, оказалась обыкновенной расчетливой подстилкой, которая готова в нужный момент с подобострастием встать на колени и с азартом отсосать. Харуно накрепко сжала глаза и с остервенением вцепилась в оголенные плечи ногтями. Разрыдалась. Разрыдалась так, как давно об этом мечтала: с грудным воем и разодранными в кровь плечами. Чтоб душило, чтоб солнышко болело язвенной болью. До тотального выгорания. Она устала улыбаться на громкие и обидные обвинение каждой деградантной дряни. Устала отбиваться от нападений мразотных коллекторов. Устала бороться за простое желание жить в этом мире. Устала обнадеживать себя и верить, что в её жизни когда-нибудь будет всё хорошо! Да не будет, черт возьми! Не будет в её жизни никогда и ничего хорошего! Её жизнь — это дно огромной выгребной ямы, в которую её, как ненужную животину, швырнули и набросили сверху приличный слой дерьма. Ждут, пока она захлебнётся нечистотами и, наконец-то, перегниёт. Да даже её собственное тело ей толком не принадлежит! Она не человек, она — кусок третьесортной плоти, гребаный спермоприёмник! Немощный и ни на что не годный полуорганизм! Больно… Слишком больно осознавать, что в этом огромном и необъятном мире ты — лишний! Спустя какое-то время Сакура почувствовала неприятное покалывание в онемевших ногах. Разведя трясущиеся колени в стороны, она увидела чуть посиневшие пальцы ног. Ей очень хотелось сейчас сдохнуть, вот не передать словами как хотелось, но разводить в этой прекрасной ванной могильник было бы уж слишком дурным тоном даже для неё. Нужно подниматься. Необходимо хоть что-нибудь придумать и… избежать брезгливого взгляда тёмно-серых глаз. Ведь Харуно так хочется запомнить их совсем другими. Подняться не получалось, Сакура сделала три попытки и все были безуспешны: она сильно ослабла и вымерзла. Разозлившись, девушка начала нещадно лупить себя кулаком по ногам. — Работайте! Работайте, чёрт вас возьми! Вы-то хоть не предавайте! Шкрябая испачканными кровью ногтями по кафелю, омега всё-таки встаёт. Стягивает с себя мокрую майку и пижамные штаны, со шлёпающим звуком отбрасывает их в сторону. Крутит вентиль с горячей водой и подставляет болезненно опухшее лицо под еле теплые струи. Прохладная вода здорово помогла и на время притупила симптомы течки. Сакура понимала, что это ненадолго, а посему ей стоило поторопиться и постараться свести все риски к минимуму. Наскоро обтеревшись и накинув на кровоточащие плечи тёплый халат, Харуно опасливо выглядывает из-за двери, оглядывается по сторонам и осторожно бежит на кухню. Выудив из нутра чужого холодильника пару бутылок воды, она бежит обратно в комнату, попутно прихватив из генкана свой рюкзак. Там медикаменты, пускай уж лучше будут рядом. Но на полпути её скручивает. Глубокого происхождения боль пронзила копьем поясницу и левое бедро, от чего Сакура чертыхнулась и больно привалилась плечом к первой попавшейся двери. Зажмурилась, удобнее перехватила бутылки и принялась свободной рукой массажировать разбухшие придатки. Так болеть могут только они. Неожиданно за дверью раздался сонный хриплый стон. Шокировано распахнув глаза, Сакура резко перевела взгляд на тёмную поверхность двери и чуть не подавилась от застрявшего в грудине вдоха. В голове зашевелилось что-то чёрное и начало с силой сжимать её мозг. Плотный и ни с чем несравнимый страх пригвоздил её ноги к полу, заставив всё тело панически конвульсировать. Температура с новой силой охватила тело, а внезапно появившаяся тахикардия резко раскрутила сердечный ритм до максимума. Но Сакура боролась. Стойко боролась с собой, со своими страхами… и с омегой внутри. Эта мелкая дрянь сейчас истерично голосила и требовала от неё плюнуть на все благоразумные доводы, на гордость, на достоинство, на то, что ей могут сделать больно… Надменно приказывала ей немедленно сбросить с себя удушающий халат и приползти к находящемуся рядом альфе на четвереньках. Соблазнить его, взобраться на него верхом, принять в себя его горячую плоть и двигаться, двигаться, двигаться! От вспыхнувшей в голове картины, Харуно надрывно заскулила и до крови вцепилась в свободное запястье зубами. Замолчи, тварь! Замолчи! Ты не имеешь права голоса! Боль отрезвила и подарила несколько секунд спасительного просветления. Сакура поспешила к себе в комнату. Не оборачиваться, не смотреть, не давать себе ни шанса на послабление. Бросив бутылки и сумку на кровать, омега неуклюже брякнулась на колени и потянулась к спрятанному под подушкой телефону. Она здесь не останется, ни под каким предлогом! Какаши она потом всё объяснит и безропотно выслушает его злость, а сейчас — бежать! Позвонить Наруто или Дейдаре и попросить о помощи, пообещать всё, что угодно, но уехать отсюда! Подрагивающие пальцы лихорадочно нажимали на кнопку разблокировки. Потом ещё раз. Потом ещё. Сакура замерла, неверяще пялясь на черный экран. — Нет… Нет-нет-нет! — дрожащим голосом прошептала она. На глазах вновь начали проступать слезы. — Пожалуйста, нет! Телефон к её мольбам остался глух. Его экран так и не загорелся. Сакура рассмеялась. Не зло, скорее как-то обреченно. — Ну разумеется, — отшвырнула разрядившегося ублюдка на покрывало. — Течка раньше, телефон в отрубе… Что ж ты мне еще подготовила? Если захочу на метро отсюда уехать, то обесточишь все рельсы? Или специально побольше альф в мой вагон запихнёшь?! Отвечай, блять! — омега гневно уставилась в выкрашенный молочным потолок и стукнула кулаком по полу. — Молчишь? Ну и сука же ты! — прошипела сквозь зубы. Подняла средний палец вверх и сокрушенно свесила розовую голову. О, да! Судьба — та ещё спесивая сука. И каждый раз, когда от неё уже практически ничего не ждешь, она выбросит такой фортель, что сама потом будет ошалело затягиваться в стороне. Сейчас же эта дрянь радовалась. Бесилась и с воодушевлением танцевала у дьявольского костра. Она, как маленький ребёнок, дико скалясь и хихикая, подбрасывала туда сухие ветки и ещё громче гоготала, когда слышала их хруст от обжигающего жара пламени. Она кайфовала от этого треска, ей казалось, что именно с этим звуком ломаются чьи-то заветные мечты и тепло-оберегаемые надежды. Психованная мразь! Сакура медленно переползла на кровать. Прошлась трясущимися ладонями по лицу, влажным волосам и сомкнула их на затылке, упёршись локтями в колени. Теперь же все варианты развития событий можно было просто рассмотреть под микроскопом. Такси вызвать она физически не может, да и денег на столь длинную поездку у неё нет — гонорар она по контракту получает только через три дня после проведения шоу. Бежать ей некуда, колодцы отравлены, а мосты сожжены, как говорится. Вывод один: забаррикадировать единственный вход и плотно держать оборону. Но возможно ли это будет сделать в её-то состоянии? А сможет ли?.. А надо ли? И на Сакуру внезапно напало безразличие. Серое такое, бездушное. Ей стало плевать, абсолютно плевать на всё. Изнасилуют её? Ударят? Пф, впервой, что ли такое терпеть? В больницах не раз лежала… И не всегда только с побоями. Стиснешь зубы посильнее и потерпишь. Перегрызут горло в порыве неконтролируемой случки? Хм, а что, заманчивый расклад… Вот бы сбылось. Вот спроси у неё кто сейчас: «- Сакура, девочка моя, как ты?» И она ответит, положа руку на сердце: «- Задолбалась я в край! Тошнит уже что-то от всех этих танцев с переплясами. Этот мир остопиздел, и жизни в нем нет! Давай в «Дзигоку», там поспокойней.» И с грустью поймет, что даже оплакивать её толком никто не станет. Потому что не уродился ещё такой человек, которому она хоть в какой-то мере будет дорога. А кому и была дорога, те давно умерли. Посидев ещё с пару минут, омега рваными движениями взлохматила на голове волосы и медленно, опираясь о колени, поднялась. Взяла себя в руки. Так, мечты-мечтами, а её течку ещё никто не отменял. И Сакура взялась за подготовку. Через десять минут всё было завершено. Окна были плотно зашторены, и комната опустилась в приятный для припухших глаз полумрак. Дверь заперта и проверена на прочность. Новенький кондей, приветственно запищав, не спеша начал свою работу и понемногу разряжал воздух. Одна из многочисленных полок массивного шкафа опустела, а красивые усердно отутюженные полотенца и постельные принадлежности были цинично сброшены на кровать горой. Раздевшись, омега опустилась на кровать и просто расслабилась. Пропали мысли, исчезли чувства… Она осталась один на один со своей сущностью. Эту мракобесивую дрянь она обязана удержать. Сколько это «безудержное веселье» продолжалось, Сакура не смогла бы ответить. Три часа? Тринадцать? Время стало для неё настолько прозрачной вещью, что про его существование попросту забылось. Как и про мир вокруг. Она в своей норе, со своими ощущениями и со своей болью. А всё остальное поглотили вакуум и тьма. Сакура периодически выпадала из реальности, тонула в этом неконтролируемом дурмане и вновь всплывала на поверхность. Это было страшно, ведь она совершенно не помнила эти промежутки времени. Она по-настоящему испугалась, когда в её руках появилась рубашка Какаши. «Где ты её откопала? Почему она влажная и пахнет кровью?» — отдаленно проносится в голове тревогой. «Неважно», — нежно отвечает омега внутри и ласково убаюкивает её бдительность. Ей было гораздо важнее прижать эту вещь к своей груди и глубже вдохнуть исходящий от неё аромат альфы. Вдохнуть, разделить его на тонкие волокна, разложить их на соцветия и дать каждому имя. Яркая осень, терпкая пряность и ментоловый дым. Этот запах обещал защиту, он мурлыкал о покое и нашёптывал о нежном тепле. Изломанное тело бушевало, приносило ещё больше нечеловеческой боли в отместку за игнорирование его потребностей. Било, выкручивало, изводило… А на душе было хорошо. Там птицы поют, каждая струна заходилась соловьем от ощущения, что Сакура не одна. Что кто-то большой, грозный, несравнимо сильный сейчас лежит рядом с ней и отводит крепкой рукой от её головы все невзгоды. Ласкает, успокаивает, гладит… греет. Утирает с её щёк слёзы и шепчет: «Ты не одна…». Сакура надрывно воет в кулак и заходится оргазменной судорогой уже в невесть какой раз. Глубоко выдыхает и, наконец, расслабляется. Отпустило. Дышит загнанно, с хрипами. Она вымотана до предела и думает, что следующий раунд она будет тупо орать в потолок, потому что двигаться нет уже ни сил, ни желания. Лимит исчерпала полностью. С небольшим усилием она разлепляет ссохшиеся от соли опухшие веки. Больно, кожа вокруг глаз жутко щипит. Сакура шумно выдыхает и вновь закрывает глаза, всё равно толку ноль — зрение размыто. Девушка медленно проходится рукой над головой и разбросанным полотенцам рядом, пытаясь отыскать бутылку с водой. Находит. Кривится. Пустая. — Чёрт! — выдыхает она от обиды. Медленно и натужно кряхтя, омега принимает сидячее положение. Прищурено приоткрывает правый глаз. Нужно сходить за водой, хотя бы в ближайший туалет. Там была небольшая раковина, вот там и… Сакура резко распахивает глаза и замирает, смотря на яркий прямоугольник света на своих ногах. Как зачарованная прилипает взглядом к желтоватому свечению. Она же… Она же закрыла дверь… Она же точно… Тело непроизвольно вздрогнуло от мгновенно навалившейся тишины. Харуно с ужасом улавливает, как сквозь гулкие удары её собственного сердца пробивается чьё-то тяжёлое дыхание. Дикая паника электрическим током прошлась по всем нервным окончаниям: от болезненно сжавшегося сердца и до самых кончиков онемевших ног и рук. Сакура дышала через раз, мелко, осторожно, кожей ощущая жгучий страх, сковавший её тело. — Эй… — доброжелательно и тихо позвала появившаяся рядом тень. По розовому затылку проходится неприятная дрожь и покалывание. Голова Сакуры двигается медленно. Заполненный животным ужасом взгляд осторожно перемещается к краю кровати, двигается по покрытому дорогим деревом полу и натыкается на босые ступни. Аккуратно поднимается выше, по длинным крепким ногам, цепляется за обтянутые черными штанами бёдра, скользит по перебинтованному животу, груди и широким плечам. Замирает, встретившись с опасной тьмой глаз Хатаке. Кажется, судьба за спиной Сакуры откровенно и подло над ней насмехалась.