Телефонные звонки

      Телефонные звонки удручают. Обычно они приносят дурные вести или отрывают от дел, хоть и, безусловно, они важны в работе полицейского. Конечно, это всё печальные факты, но у Джима действительно имеется достаточно причин, чтобы не любить разговоры по телефону.       Первая и самая весомая: он не может сделать выводы по лицу собеседника, так как не видит его.       Вторая: звонки застают врасплох.       И третья: Освальд Кобблпот, для которого время суток и слова «Я занят» равны пустому звуку.       Джим не любит разговаривать по телефону, но мир не стоит на месте, и ему приходится мириться с данной деталью технического прогресса.       Он упускает момент, когда всё затягивается. Не то чтобы он очень сильно был удивлён звонкам Освальда, но всё равно чувствовал некоторую неловкость. Говорить об этом кому-то он, конечно, не собирался, потому и вёл, можно сказать, двойную игру.       Как они обменялись номерами, уже и не вспомнить, и тем более не вспомнить, когда произошёл первый телефонный звонок и прозвучала просьба о некоторого рода услуге. А после… после что-то между ними случилось, и Освальда уже было не остановить.       Джим сбрасывал, Джим забывал телефон, Джим выключал звук.       Джим пытался до того момента, пока разговор не принял волнующий оборот. Резкий, визжащий, буквально на грани с «запрещено».       И втянулся. Ему было интересно, что сможет предложить Освальд, кроме как раскрытия тайников банд, убежищ сбежавших и разыскиваемых преступников и многих других зацепок, которые тот ему даровал.       Всё начиналось чинно. Работа, погода, выгода.       Но.       Джим сидит за столом, перечитывает детали нового дела. Девушку убили, ударив топором по голове. Кроме того, на её шее обнаружили следы удушения. Эд говорит, что такое бывает. Девушка не умерла от удара, и ей помогли.       Джим не понимает этого. Джим не понимает, зачем вообще убивать. Он вздыхает, смотрит на Харви, видит усталость и думает, что наверняка выглядит так же скверно. Он устал. Безумно устал.       Он собирается выпить кофе и принести стакан напарнику, но лежащий на столе телефон начинает вибрировать. Он смотрит на цифры и готов закатить глаза, но тянется к трубке.       — Кто? — спрашивает Харви.       Джим пожимает плечами, будто в самом деле не заучил номер Освальда наизусть. Какой же ты паршивый лжец, славный полицейский.       — Джим Гордон у телефона, — говорит он, прижимая трубку к уху.       — Джим, — выдыхают на той стороне, и по позвоночнику Джима бежит табун мурашек. В голосе Освальда слышится волнение, и это волнение молниеносно передаётся и ему. — Чем занимаешься?       — Я на работе, хотел выпить кофе, — отвечает Джим и нервно сглатывает, смотря на Харви, который не отрывает от него взгляда.       — О, кофе, — тянет Освальд, и Джим видит его шутовскую улыбку. Притягательную и манящую. — Кофе — это отлично. Особенно с молоком и двумя кусочками сахара. Нет ничего лучше, чтобы разделить этот напиток с хорошим другом. Как считаешь?       — Звучит как приглашение, — усмехается Джим.       — Я всегда рад тебя видеть, потому что ты… — Освальд глубоко вдыхает, медленно выдыхает и продолжает: — Ты чертовски хороший друг. И я хочу… я хочу тебя… видеть. — С его дыханием что-то не то, и Джим тоже начинает срываться на короткие вдохи и выдохи. По ту сторону только чужое дыхание и никаких больше звуков, но он уверен, что что-то не так.       — С тобой всё в порядке? — спрашивает он и пожимает плечами, отвечая на негласный вопрос Харви. Чёрт, как же неудобно.       — Я… — Освальд срывается на вдох. — Просто рад тебя слышать, Джим. Мне очень… очень сильно нравится слушать твой голос. Он такой… — Замолкает, похоже на то, что он собирается с мыслями. — Он создан для того, чтобы возбуждать. Даже по телефону.       Тишина провисает между ними, как поток раскалённой лавы. Джим сглатывает. Его сердце выстукивает шальную дробь, а ладони неожиданно ощущаются влажными и холодными, и он обтирает свободную руку о брюки. Рука дрожит. И он уверен, что Харви приподнялся над стулом не просто так.       Он качает головой, глазами говорит: «Всё в порядке» — и выдыхает.       — Ты так считаешь? — говорит он в трубку.       Он пытается представить Освальда, который на другом конце борется со смущением. Как долго он ходил вокруг да около?       — Да. Да-да-да, — меланхолично сообщает Освальд и приглушённо стонет. У Джима волоски на затылке встают дыбом от этого звука. — Я… я бы хотел слышать, как ты… как ты шепчешь мне в ухо всякие разные вещи.       — И… — Джим прикрывает глаза на мгновение, пытается осознать, что Освальд делает там, с собой, пока говорит об этом. Он видит болезненный румянец на бледных щеках, влажную ладонь и покрасневшую головку члена, которая то скрывается в кольце пальцев, то вновь появляется.       Ему хочется пойти в туалет и выблевать из себя это видение, но он вовремя осознаёт, что в штанах у него твёрдо. Твёрдо так же, как в блядском видении у Освальда.       — И… — Очередная попытка что-то сказать. — Ты твёрдо уверен?       Харви вскидывает брови, Джим готов захихикать.       — О боже, Джим. — Освальд глотает следующие за этим звуки. Потом жадно дышит и говорит: — Я очень… очень твёрд… твёрдо уверен.       Джим облизывает губы. Он представляет, как Освальд выгибается, и ловит себя на мысли, что хочет видеть это в реальности. Его начинает тошнить от волнения, а пульсация в паху усиливается. Он снова смотрит на Харви.       — Я сейчас немного занят, поэтому… — Он пытается решить, что сказать, и находит нужный вариант: — Помоги себе сам, а потом я помогу тебе.       Он кладёт трубку и шумно выдыхает. Он хочет видеть себя со стороны, но, увы, не может. Голос подводит его. Яйца сжимаются. А сердце, сердце от страха и ужаса колотится в рёбра, как паровоздушный насос паровоза.       — Кто это был? — неуверенно спрашивает Харви, Джим отстранённо машет рукой.       — Пингвин.       Больше они об этом не говорят, и Джим благодарен за это.

***

      Джим не понимает, что произошло неделей ранее. Что хотел от него Освальд и с какой целью устроил этот фарс.       Ещё больше он не понимает самого себя и того, что творится с ним всю эту неделю. Он буквально сходит с ума. Ему снятся мокрые сны, он просыпается со стояками, он больше не спит с Ли. Он думает об Освальде и том проклятом разговоре. Его бесит то, что он ничего не понимает.       Бесит, что зараза под именем Пингвин поработила его.       Он злится.       Он даже не может нормально работать. Сидит дурак дураком, лупится на Барнса, вещающего о поимке вновь объявившегося маньяка, о том, как важно соблюдать законы, что если они его не поймают, то…       В кармане вибрирует телефон. Джим хмурит брови, надеясь, что это не тот, о ком он думает последние семь дней, и тут же корит себя, ведь он дико жаждет продолжения. Как же он жаждет, чёрт возьми.       — Да? — говорит он тихо, нажав зелёную кнопку.       — Джим, — так же тихо отвечают ему. — Я сейчас буду говорить, а ты просто слушай.       — Слушаю, — выдыхает Джим, предвкушая новую истерию своего организма и разума.       Он замирает, пытаясь отслеживать взгляды полицейских, Харви и, самое главное, Барнса. Стоять на планёрке и говорить по телефону — это, конечно, совершенное неуважение к их дому и капитану, но у Джима зудит в паху. У него снова дрожат руки, и он очень, очень, очень сильно хотел плевать на всё вокруг, потому что в трубку тяжело дышит Освальд.       — Джим, — говорит Освальд, его дыхание доходит до пиковой точки, он спотыкается на полуслове, сглатывает и продолжает: — Я сейчас… раздет. Пиджак, рубашка и штаны лежат в кресле. В комнате, конечно, жуткий беспорядок, но я не мог… Всю неделю я не мог что-либо делать, ведь ты поддержал мою… мою игру. — Он снова сглатывает, так сильно нервничает, Джим даже здесь чувствует, как ком его нервов пульсирует во всём теле. — Эта игра… заводит меня. У меня сейчас… стоит. Очень… твёрдо стоит. — Джим видит нахальную улыбку и закусывает губу. Он тоже тяжело дышит. — Но я всё ещё в белье. И если ты скажешь «да», я сниму с себя оставшуюся одежду и… и прикоснусь к себе. Ты скажешь мне… «да»?       Джим прикрывает глаза. Он пропускает мимо ушей слова Барнса об ответственности и моральных принципах, об ударной группе и обо всех остальных условиях и чёрт его знает, о чём ещё. Он слушает дыхание на той стороне, он весь в этом дыхании и еле сдерживает руку от движения вниз.       — Я говорю тебе «да», — отвечает Джим полушёпотом и слышит всхлип.       Его яйца пульсируют, а член врезается в ширинку брюк. Стоит до боли, и он хочет к себе прикоснуться, но вместо этого представляет, как Освальд касается бледными тонкими пальцами покрасневшей от желания кожи члена. Он размазывает смазку по головке, обхватывает кольцом и делает резкое движение вниз, а затем стонет.       И Освальд стонет. В этом пошлом и возбуждающем стоне слышится облегчение. Джим его понимает. Он тоже на грани.       — Ты делаешь это ради меня? — спрашивает Джим и осматривается, пытаясь не вызывать подозрений — чужие уши и глаза ему не нужны.       — Джим… Джим-Джим-Джим, — скороговоркой говорит Освальд, и Джим будто наяву видит, как тот дёргано кивает. — Только для тебя. Только тебе.       У Джима темнеет в глазах. Он улыбается краем губ. Что-то тёмное внутри него, тот самый монстр, о котором говорила Ли и о котором думал он сам, прорывается наружу. Только он хочет принудить и покорить. Иметь власть.       — Я рад, — отвечает Джим. — Скажи, что ты чувствуешь, — требует он.       — Я… чувствую… счастье, — шепчет Освальд, вновь возвращаясь к всхлипывающим звукам, и Джим ощущает его облегчение.       Он сбрасывает, больше ничего не говоря, и смотрит на Барнса, который окидывает его подозрительным взглядом, а потом кивает на дверь своего кабинета.       Но у Джима стоит так твёрдо, что ему тяжело даже просто дышать.

***

      Джим отставляет тарелку и кладёт вилку с ножом точно в центр. Он улыбается Ли, целует её в щёку, думая, как бы ему поговорить с Освальдом, при этом не давая никому подозрений на свой счёт.       Сотрудничать с главарём мафии — это не то, чем можно гордиться.       Хуже всего, что он позволяет главарю мафии звонить себе и говорить пошлости. При этом наслаждаясь ими.       Джим будет самым последним лжецом, если скажет, что не хотел этого и раньше. Не телефонных звонков, а Освальда. Освальда, целиком и полностью принадлежащего ему.       Всей своей бледной кожей, несовершенностью и страстной натурой. Тягой к убийствам, зелёными глазами и безумным смехом. Со всем своим сумасшествием, волнением и преданностью.       И кроткой улыбкой, которая достаётся только ему, Джиму.       Он улыбается Ли, целует её и готов лечь спать, чтобы выполнить «супружеский долг», думая о своём члене во рту Освальда, но звонит телефон. У Джима сводит судорогой лицо, и пока Ли не видит, кто это, он нажимает кнопку.       — Джим Гордон, — коротко отвечает он и смотрит Ли в глаза. Он пожимает плечами, как бы говоря, скоро буду, и скрывается в ванной комнате.       Щёлкает замок. Он садится на бортик ванны и вздыхает.       — Я немного занят, — осуждающе говорит он в трубку.       — А мне плевать, — так же осуждающе отвечают ему. — Ты принадлежишь мне, Джим Гордон. — Злость в голосе Освальда столь сильна, что Джим вздрагивает. — И я хочу… чтобы ты поговорил со мной.       Джим не желает спорить, он говорит: «Да, хорошо, как скажешь» — и снова вздыхает. Его яйца наливаются кровью, член начинает пульсировать. Собственническая нотка пробуждает все тёмные мысли. Он думает, что Освальд чокнутый и убьёт всех, кто хоть когда-нибудь захочет Джима Гордона, и без преувеличения это дико заводит.       Ему нравится животная жила. Пингвины ведь хищные птицы.       Он улыбается. Он всё прекрасно понимает, но не готов жертвовать жизнями других из-за психических отклонений Освальда. Тем более Ли.       Какой бы ни была связь между ними, детективом и преступником, ей суждено оборваться, будь то рано или поздно.       — Ты раздет? — спрашивает он вполголоса.       — Да, — шепчет Освальд, вспышка ярости сошла на нет. Он продолжает: — Я… думаю о том, как ты свяжешь мне руки и… коснёшься губами моей груди…       У Джима снова дрожат и потеют ладони. Он смотрит на дверь, потом на замок и включает воду. Дёргает за резинку спортивных штанов и достаёт член. Совесть яростно кричит, мол, не делай этого, ты пожалеешь, но он отмахивается. Как можно противостоять ужасающему обаянию, колкости характера и диковатой красоте?       Он сжимает руку в кулак и касается увлажнившейся головки члена. Приоткрывает губы и выдыхает.       — Я касаюсь своего члена сейчас, — шепчет он.       — А-ах, — стонет Освальд, Джим пытается представить его. Но кому он врёт? Он видит его образ, как только закрывает глаза. Этот сумасшедший будто вычерчен на внутреннем веке. — Джим… Джим… Ты нужен мне. Нужен.       У Джима сжимается сердце. Это не звучит как мольба, как просьба, хотя должно звучать таким образом. Он слышит в этой фразе лишь правду, никаких подводных камней. Освальд тоже нужен ему.       Он сильнее сжимает член, слышит, как Ли кричит ему: «Ты в душе?» — и не отвечает ей, а говорит Освальду:       — Я хочу трахнуть тебя. Сейчас. Или завтра. Когда-нибудь.       Его голос похож на хриплый вой собаки. Он давит в себе истеричный смех и со всей силы зажмуривается. Шум воды ограждает его от реальной жизни, а чужое дыхание по ту сторону телефонного звонка освобождает от угрызений совести. Он такой же чокнутый, и плевать.       — Приходи, каждый день, каждый час, и… — Освальд задыхается, судорожно глотает воздух, сдерживает стоны и говорит: — И трахни. Я тебе позволяю.       Джим пару раз дёргает рукой и изливается в кулак и на пол. Густая капля попадает на штанину, но ему всё равно. Он выдыхает. Пропадает, падает, тонет. Как же это… страшно. Он полностью обезоружен.       — Я приду, — на выдохе говорит он и отключается.       Он отбрасывает телефон и поднимается на ноги. Икры дрожат, член опадает, по вискам и лбу катятся капельки пота. Ему жарко и холодно одновременно, и он хочет принять приглашение Освальда. Больше всего на свете он хочет именно этого и ещё хочет перестать врать самому себе.       Пингвин — зараза, которая за год, тем более за последний месяц распространилась не только физически. Последствия необратимы, и он не хочет бороться.       Похлопав себя по щекам, разгоняя кровь, он выключает воду, стягивает штаны и бросает их в корзину для грязного белья.       Что ж, пора выполнять «супружеский долг», но он не уверен, что у него встанет на Ли без мыслей об Освальде.

***

      В Готэме как всегда дождливо. Капли бьют по плечам, застревают в светлых волосах, скользят по лицу. Он вымок до нитки, но у него нет зонта. Он улыбается краем губ, шагая к клубу «У Освальда».       Спустя две недели раздумий он всё-таки решает принять приглашение. Он не говорит Освальду об этом, он хочет сделать ему сюрприз.       Они долго ходили по «лезвию», и если Освальду нечего было бояться, то ему ой как не сладко пришлось в эти дни. Врать Ли, пытаться уберечь её от такой крайне неприятной правды давалось тяжелее, чем врать на работе.       Харви видел, что с ним происходит что-то неладное, но Джим был бы не Джимом, если бы сдался. Их с Освальдом связь всё равно обречена, и, пока у них есть возможность, он хочет вытянуть из неё всё, что только можно. Да, он понимает всю опасность ситуации и что, узнай Освальд о его желании играть в двойную игру, последствия могут быть любыми, но он хочет.       Хочет этого всего. Пасмурного утра в его постели, кофе на двоих, поцелуев.       Он смотрит в небо. Дождь омывает его.       Он достаёт телефон из кармана и прячется под навесом клуба. Набирает врезавшийся навечно в память номер и жмёт зелёную кнопку.       Освальд наверняка удивится, ведь он сам никогда ещё не звонил.       На второй гудок ему отвечают.       — Джим? — Голос слегка дрожит. Джим улыбается этому.       — Освальд, — говорит он. — Я думал о твоём предложении.       — О… — Освальд пойман врасплох. — И… и что ты решил?       Джим пытается не замечать надежду, звучащую в вопросе. Он всё ещё улыбается.       — Чем ты занимаешься? — спрашивает он, игнорируя вопрос.       — Я… пью. — Освальд тоже улыбается, Джим чувствует это всем телом.       — Представь, как я снимаю с тебя пиджак, — говорит Джим и открывает дверь клуба. Он заходит внутрь, и звуки дождя остаются далеко позади. Машет Бучу и спрашивает взглядом, где Освальд. Буч машет рукой в сторону лестницы.       Джим благодарно кивает.       — Представь, что я целую твои… губы.       По телу бегут мурашки. Он продрог до костей, вымок до нитки, но он возбуждён до предела. В груди очень жарко. И в паху сильно тянет.       — Представь, что я вижу, как ты хочешь меня.       Он шагает по лестнице, поднимается тихо, почти беззвучно. Он знает, где хозяйская комната, ему остаётся всего ничего, когда в трубке раздаётся стон.       — Джим, ты дразнишь меня, — звучит жалобно и слегка обиженно.       Джим ухмыляется.       — Да, я дразню тебя. — Он приоткрывает дверь и говорит это в телефон и лично Освальду, смотря на его встрёпанный затылок.       Освальд вздрагивает, резко оборачивается, и телефон падает из его руки. Рубашка у него держится на одном плече. Джим видит бледную кожу, россыпь мелких синяков и чувствует флёр одеколона.       — Я принял твоё приглашение, — говорит он, сглатывает и закрывает дверь, щёлкая замком.       Освальд вскакивает с кресла, ноги едва ли держат его, но он стремится, рвётся, спешит навстречу. Они сталкиваются посреди комнаты, в ворохе разбросанных вещей, пустых и полных бутылок, пыли и спёртого запаха желания и древесного одеколона.       Джим холодит разгорячённую бледную кожу, и Освальд начинает дрожать. Но он так сильно цепляется за его шею, что отойти сейчас нет возможности.       — Я здесь, — шепчет Джим, ведя носом по острой скуле.       Он вдыхает чарующий аромат кожи, заполняется им сверху донизу, чувствует пульсацию во всём теле и прижимает Освальда к себе ещё крепче. Позвонки под пальцами ощущаются чужеродными. Лопатки слишком выпирают.       А Освальд до сих пор не верит.       Он, как молитву, шепчет: «Джим-Джим-Джим» — и Джиму это нравится. Ему это льстит. Может, тот тоже подхватил страшную болезнь и теперь уже не подлежит выздоровлению? Может, они вообще не хотят лечиться?       Наконец-то Освальд отстраняется от него. Две пуговицы на рубашке застёгнуты, плечи узкие, худые. Впалый живот, нежно-розовые соски да пара родинок. Ширинка расстёгнута, видно белое бельё.       Джим сглатывает и больше не медлит. Он целует Освальда, не давая тому говорить. Затыкает его собой, сжимает ягодицы, ведёт к постели.       Они заваливаются вместе, кровать жалобно скрипит, и Джим шарит руками по хрупкому телу. Он очарован. Околдован. Мало что понимает. Вкус чужих губ лишает разума окончательно, а тихие стоны и неверие в зелёных глазах покоряют, как будто он видит это впервые.       Джим хоть и прямой, словно доска, но точно не слепец.       — Джим… ты пришёл, — шепчет Освальд, цепляется пальцами за его плечи и нетерпеливо ёрзает. — Ты ведь не уйдёшь? Не уйдёшь?       Джим ловит взгляд, тёмный, пугающий, смертоносный, и качает головой.       — Не сейчас.       Они вновь целуются, теперь уже нетерпеливо, и Освальд помогает Джиму избавиться от одежды, в то время как Джим помогает ему.       Джим чертит по его груди пальцем и думает, что обнажённый он ещё лучше.       — Ты красивый.       Звук голоса хриплый, Освальд прикрывает глаза, веки его трепещут, и румянец на щеках проявляется ещё отчётливее. Смущается. Джим без ума от этого сумасшедшего типа, способного перескакивать с эмоции на эмоцию. Только что он готов был убить, а вот уже трепещет от комплиментов.       Он цепляет пальцем сосок, ласкает языком шею, шепчет какую-то ерунду, растворяясь в их связи. Они оба — опасны, но хуже будет, если кто-то попытается их разделить.       — Ты, кажется, что-то обещал мне, — шепчет Освальд, выгибаясь в пояснице под поцелуями Джима. — Обещал меня… трахнуть.       Джим смеётся этой прямолинейной просьбе. Тихо, почти беззвучно. Он шарит свободной рукой в кармане брошенных на кровати брюк и достаёт тюбик со смазкой. Клубничная. Его это тоже смешит.       Освальд в целом вишенка на торте, но он выбрал клубничную смазку.       Теперь смеются оба. Джим видит растерянность в глазах Освальда, но помогает ему успокоиться влажными поцелуями.       Когда Джим берёт его, когда Освальд выгибается и извивается на его члене, когда стонет во весь голос, когда его терзают судороги, когда он оставляет красные следы на плечах и спине, Джим как наяву вспоминает свои сны.       Оригинал стопроцентно лучше, и он благодарит господа, что даровал людям мозги и способность творить, а также он отдаёт должное техническому прогрессу.