Кошмарный сон.

Когда лязг канализационного люка окончательно стих, на крыше воцарилась пустота, которую не мог заполнить даже завывающий ветер. Лео стоял у самого края, его пальцы мёртвой хваткой вцепились в парапет так, что костяшки побелели. Он смотрел на то место, где только что стоял его младший брат, и чувствовал, как внутри него разверзается чёрная дыра. — Мне он не нужен… — повторяя свои собственные слова из прошлого, едва слышно прошептал он. Этот шепот прозвучал как последний вердикт. Он закрыл глаза, но перед мысленным взглядом стоял не икона врага или Шреддера, а искаженное болью лицо Микки. «Я — лидер…» — горько подумал он, и эта мысль отозвалась в голове издевательским смехом. — «Какой же я, к черту, лидер, если я не заметил, как в моем собственном тылу умирает мой брат? Я так увлекся ролью совершенного ученика, так старался угодить Сэнсэю, так пекся о дисциплине, что превратился в надсмотрщика. Я видел в Микки лишь инструмент, который постоянно сбоит, мешает моим идеальным планам, позорит «честь семьи»…» Хозяин синей повязки медленно опустился на колени прямо в сугроб, не чувствуя холода. Его охватило ледяное осмысление: он предал проповеди Сплинтера. Отец всегда говорил, что сила семьи — в единстве, а он, Леонардо, сделал всё, чтобы Микеланджело почувствовал себя чужим среди своей родной семьи. «Он защищал покой Сэнсэя… — подросток сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Пока я бегал к отцу жаловаться на несерьёзность Микки, этот «глупый ребёнок проявлял больше стойкости и мудрости, чем я за всю свою жизнь. Он оберегал нас от своей боли, а мы… Мы скармливали ему свою ярость. Мы понуждали его улыбаться, когда его душа кричала от ужаса. Я не просто плохой лидер. Я паршивый старший брат». Владелец катан поднял взгляд на ночное небо, и слёзы, которые он так долго подавлял, наконец обожгли его глаза. «Прости меня, отец… Я не сберег то, что ты нам доверил. Я сломал наше солнце». Синеглазый обернулся к Рафу и Донни, и в его взгляде не было привычной строгости — только бесконечная, тупая боль. Они смотрели на него, ожидая приказа или слова, но лидер впервые в жизни не знал, что сказать. Донателло не плакал навзрыд, как Рафаэль, и не застыл в монументальном отчаянии, как Леонардо. Он сидел на холодном бетоне, обхватив колени дрожащими руками, и его взгляд был прикован к одной точке — к тому месту на пожарной лестнице, где только что исчез весельчак. В голове гения, обычно работающей как безукоризненно отлаженный суперкомпьютер, сейчас происходил системный сбой. — Ошибка в коде… — прошептал он, и его голос сорвался на сухой, хриплый всхлип. — Он сказал, что код весь битый. Гений черепашьей команды закрыл глаза, и перед ним замелькали сотни, тысячи кадров. Вот он захлопывает дверь лаборатории перед самым носом Микки. Вот он закатывает глаза, когда юный ниндзя предлагает очередную «бредовую» идею, которая позже оказывается ключом к победе. Вот он называет его мозг «пустой коробкой». Каждое слово, которое раньше казалось ему безобидной шуткой или проявлением интеллектуального превосходства, теперь возвращалось к нему в виде остро заточённых лезвий. «Я же учёный, — чаял парень, ощущая, как внутри него разрастается ледяная пустота. — Я же гордился тем, что вижу причинно-следственные связи. Я анализировал Крэнгов, Трицератонов, мутаген… Но я оказался слеп к самому важному. Я видел, что Микки стал тише. Я видел, что он меньше ест. Я видел эти тени у него под глазами. И что я сделал? Я списал это на «лень» или «очередную фазу придурковатости». Он сжал голову руками, словно пытаясь остановить поток этих удушающих воспоминаний. «Я считал себя самым умным в этой семье, — горькая усмешка искривила его губы. — Но какой же я идиот. Микки понимал в человечности и самопожертвовании больше, чем я пойму за сто жизней. Он оберегал Сэнсэя, он оберегал нас… А я? Я тратил часы на расчеты траекторий и химических формул, пока мой младший брат медленно умирал от одиночества прямо в соседней комнате. Я выгнал его из своей лаборатории — из единственного места, где он просто хотел побыть со мной. Я выгнал его в объятия кошмаров». Хозяин фиолетовой повязки поднял голову, глядя на свои руки, которые умели чинить сложнейшие механизмы. Но сейчас подросток чувствовал, что сломал нечто такое, что не починить никакими инструментами. «Я не просто не замечал его боли… Я был её соавтором. Каждое моё «отвали» было кирпичом в стене, которой он от нас отгородился. Я — гений, который не смог расшифровать крик о помощи собственного брата». Он посмотрел на парней, и в его красно-карих глазах отразилось полное, окончательное крушение. — Мы его не заслужили, — произнёс он в пустоту, и этот вывод был самым точным и болезненным из всех, что он когда-либо делал. Раф не просто стоял — он казался натянутой струной, которая вот-вот лопнет, разрывая всё вокруг в клочья. Его кулаки были сжаты так сильно, что когти впивались в кожу, но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем ядом, который сейчас затапливал его сердце. Он смотрел на люк, куда ушёл Микки, и в его ярко-зеленых глазах бушевал шторм из чистой, дикой самоненависти. «Защитник… — прорычало его внутреннее «я», и это слово прозвучало как плевок в лицо. — Великий, мать твою, защитник. Ты бил Шреддера, ты крушил роботов, ты кидался на каждого, кто косо смотрел на твою семью… а в итоге самым опасным врагом для своего брата оказался ТЫ сам». Он с силой ударил кулаком по заснеженному выступу вентиляции, и звук глухого удара отозвался болью в костях, но Раф этого даже не заметил. «Микки — тупица», «Микки — обуза», «Только через мой труп»… — слова младшего брата крутились в голове, как заезженная пластинка с кошмарами. — Я же бил его. Каждый раз, когда мне было плохо, когда я злился, когда просто хотел сорваться — я бил его. Потому что знал: Микки простит. Микки посмеется. Микки — «солнышко», оно же не может обидеться. А он не смеялся. Он умирал внутри от каждого моего подзатыльника. Он ждал от меня защиты, а получал только новые синяки на душе». Рафаэль шумно выдохнул, и его плечи бессильно опустились. Весь его гнев, который обычно служил ему щитом, теперь обернулся против него, выжигая всё нутро. «Он спасал Сэнсэя от правды про нас. Этот мелкий, «глупый» Микки оказался мужиком покруче меня. Пока я строил из себя крутого парня и качал мускулы, он в одиночку держал на плечах нашу семью, чтобы она не развалилась от осознания того, какими подонками мы стали. Я называл его слабаком… Господи, какой же я был мразью. Он вынес больше боли, чем я за все свои драки, и при этом умудрялся готовить нам еду и пытаться нас развеселить». Он посмотрел на свои трехпалые руки — широкие, сильные ладони, созданные для боя. Сейчас они казались ему грязными, запятнанными не кровью врагов, а слезами владельца нунчак. «Я его сломал. Я — его палач. Я собственными руками забил его в этот угол, где он теперь боится засыпать. И самое страшное… Что он прав. Я бы на его месте нас не просто ненавидел. Я бы нас уничтожил». Раф поднял голову к небу, и по его лицу, обычно такому суровому, потекли злые, обжигающие слёзы. — Прости… — прохрипел он в пустоту заснеженного города. — Прости меня, Микки… Если сможешь когда-нибудь… Хотя я сам себя ни хрена не прощу. Кейси стоял на том же месте, на соседней крыше здания, прислонившись спиной к ледяной кирпичной трубе. Его клюшка для гольфа бессильно висела в руке, а привычная маска была сдвинута на затылок. Весь вечер он собирался вставить какую-нибудь шуточку, разрядить обстановку своим фирменным «Гунгала!», но сейчас его рот словно зашили суровой ниткой. Он смотрел на владельца сай — своего лучшего друга, своего «брата по крови и дракам» — и не узнавал его. Видеть, как Рафаэль, этот несокрушимый танк, ломается и рыдает от бессилия, было для брюнета страшнее, чем столкнуться с целой армией Фут. «Черт… — пронеслось в голове у него, и он непроизвольно сглотнул ком, подступивший к горлу. — Я ведь тоже хорош. Постоянно ржал вместе с Рафом над выходками Микки. Считал его просто мелким раздражающим придурком, который путается под ногами. Мы же все… Мы все считали, что он — это просто фон. Декорация для наших «крутых» приключений». Джонс перевёл взгляд на Лео и Донни, которые высмотрели так, будто их только что выпотрошили заживо. Впервые за всё время знакомства с черепахами Кейси почувствовал себя здесь лишним. Это была не просто семейная ссора — это был крах целой вселенной, которую они строили годами. «Микки… мелкий ты герой, — парень шмыгнул носом, отворачиваясь к панораме города. — Ты столько дерьма в себе держал, а я даже не подумал спросить, как ты. Я ведь видел, как они орут на тебя. Видел, как Раф тебя отвешивал подзатыльники. И я просто стоял и ухмылялся, типа «ну, это же Раф, это же Микки, у них так принято». (А вот и нифига!) Он перепрыгнув крышу, подошёл к мутанту в красной повязке и неуверенно положил руку ему на плечо. Обычно темперамент в такой ситуации либо сбросил бы руку, либо огрызнулся, но сейчас он даже не шелохнулся. — Раф… — тихо произнес кареглазый, и его голос, обычно дерзкий и громкий, звучал непривычно мягко. — Пошли домой. Мы тут… Мы тут уже ничего не исправим. На сегодня хватит. Он понимал, что слова здесь бессмысленны. Весь пафос ниндзя, вся их скрытность и сила — всё это разбилось о простую человеческую боль младшего братишки, которого они все дружно предали. — И давайте пока не будем трогать Микки, ибо он сейчас совершенно не настроен на диалоги с вами. И со мной тоже. — добавил хоккеист от себя, а в конце последнюю реплику он произнёс на уровне шёпота. Зеленоглазый ничего не ответил, лишь бедственно, со свистом выдохнул, и это было похоже на предсмертный стон раненого зверя. Он копотливо двинулся вслед за другом, но на полпути с крыши на землю остановился. Его взгляд зацепился за небольшое углубление в свежем сугробе — там, куда несколько минут назад Микеланджело с яростным криком швырнул свою защитную повязку на запястье. Темперамент опустился на колени и начал лихорадочно разгребать снег голыми руками. Пальцы мгновенно онемели от холода, но он не замечал этого, пока его ладонь не коснулась нужной ему вещи. Он вытянул на свет: левый коричневый напульсник сиротливо свисал, а на поверхности остались глубокие царапины от удара о бетон. — Это всё, что у нас осталось, — глухо произнес Раф, прижимая вещь к своему пластрону, словно это была величайшая святыня. — Его часть. Которую он сам от себя оторвал… Вместе с нами. Лео подошёл ближе, глядя на напульсник в руках брата. В его синих, как море глазах отразилась невыносимая горечь: этот кусок экипировки был символом их команды, их единства, которое шутник только что публично в чистой ярости бросил на снег. Теперь это был просто кусок мертвого нейлона, пахнущий холодом и одиночеством. Донни даже не поднял головы. Он просто шёл вперёд, маяча в пустоту перед собой, осознавая, что подросток прав: на сегодня боли достаточно. Больше их психика просто не выдержит. Они двинулись к краю крыши, чтобы начать долгий путь в логово, которое теперь перестало быть домом. Снег продолжал падать, методично скрывая их следы, словно сам город пытался вычеркнуть эту позорную страницу из истории четырёх братьев. Оказавшись внизу, народ потихоньку один за другим принялся спускаться в канализацию через люк, в отличии от Слэша, поскольку он довольно здоровенный для маленького люка. И, поэтому, Донни, вынудив из кармана пояса специальный пульт для двери гаража, из которой обычно у них выезжает панцеробус, нажал на кнопку. Двери гаража открылись. — Не обижайся, Слэш, но похоже тебе придётся идти таким путём. — сухо и негромко изрек самый умный из братьев, готовясь спускаться вниз последним и закрыть за собой люк. — Не страшно, доберусь, как смогу, пусть даже это займёт немало времени, но я постараюсь найти короткий путь к вашему логову. — отозвался здоровяк, и в соло отправился прямиком внутрь, а именно в подземное метро. — Увидимся там. — кинул он последнее и неспешно потопал, а двери за его шипастым панцирем закрылись. Когда лидер Мутанималов скрылся за тяжелыми створками ворот, а лязг металла окончательно отрезал их от внешнего мира, Рафаэль, Донателло, Леонардо, Шинигами, Мива, И`Гидба, Ренет, Мондо Гекко и Кейси оказались в полумраке технического тоннеля. Здесь было теплее, чем наверху, но этот тёплый воздух казался удушающим. Хозяин фиолетовой повязки автоматически убрал пульт в карман, даже не взглянув на него, а его движения были заторможенными, словно у сломанного андроида. Он последним спрыгнул на бетонный пол и побрёл в сторону жилых секторов, не оборачиваясь. Они шли самыми последними по знакомым коридорам в полной тишине. Обычно здесь всегда эхом отдавался смех голубоглазой черепашки, его вопли о новой серии мультфильма или бесконечный стук нунчак о стены. Сейчас же каждый их шаг звучал как удар молота по крышке гроба. Когда они вошли в главный зал логова, реальность ударила по ним с новой силой. Сама гостиная украшена новогодними украшениями: стены приукрашены очень длинными гирляндами в красные, желтые, синие и зеленые цвета над бассейном, столб, что стоит около входа между турникетами, обмотан двумя длинными блестящими мишурами красного и зеленого тона. Шины-качели, висящие над бассейном на веревке наделены небольшим алым бантом с двумя ленточками, а лестницу с биноклем, что стоит посередине комнаты в центральное углублении окутан желтой блестящей мишурой, а вернее железная труба облечена ею. Но это ещё не всё. А заглянув в огромный тренировочный зал, ребятам на глаза попались дерево и большая пышная ёлка, стоящая в уголке, украшенные в разноцветных шариках с блёстками, мишурами и дождиком поверх них. А чуть вдали от ёлки стоят вдоль столы с недоеденными блюдами, которые готовили для гостей Микки, Мива, Шини и Эйприл. Картина праздника, которую они застали, была похожа на застывший во времени склеп. Каждый шарик на ёлочке, каждая мишура на лестнице кричали о том, с каким трепетом Микеланджело готовился к этому вечеру. Он создавал сказку для тех, кто в итоге обернулся для него кошмаром. Хозяин красной повязки первый, кто медленно вошёл в додзё, и звук его шагов эхом отразился от высоких сводов. Он посмотрел на ёлку. Огни на ней весело перемигивались разноцветными цветами, отражаясь в его изумрудных полных слёз глазах. Один из шариков — оранжевый, с грубовато нарисованной улыбающейся мордочкой черепашки с веснушками — висел прямо перед его лицом. — Он даже ёлку украсил с ребятами, — прохрипел самый вспыльчивый из братьев, и его тон в этой большой пустой комнате прозвучал жалко. — едва морально держась, дабы всё не испортить своими эмоциональными проблемами. Лидер черепашьей команды остановился у столов с едой. Он увидел тарелки, которые аккуратно были расставлены младшим братом. Видел остатки мяса, крошки салата и картофельного пюре, которые Карай и Шинигами ели с таким удовольствием, пока праздник не превратился в катастрофу. На краю стола лежала забытая салфетка, расшитая оранжевыми нитками — вероятно, ещё одна попытка шутника сделать вечер превосходным. «Микки старался ради нас всех. Он хотел, чтобы МЫ были счастливы, — билась в голове Леонардо одна и та же мысль. — Он просто хотел, чтобы НАМ было хорошо. А мы… Мы даже не придавали этому значению. Больше можно сказать — мы ВООБЩЕ не интересовались этим, а также тем, каково сейчас нашему брату. Мы даже не спросили его, как он себя чувствует. Счастлив ли Микки сейчас или нет? И ясное дело, что нет, после того, что он нам на поверхности… Высказал. Микки не чувствует себя счастливым рядом с нами.» Владелец шеста бо вовсе стоял в дверях спортзала, не в силах пройти дальше. Его взор упал на гирлянды, которые хозяин оранжевой повязки развешивал над бассейном. Он вспомнил, как веснушчатый ещё днём просил его помочь с проводкой, а Дон лишь отмахнулся, резко кинув: « — Займись чем-нибудь полезным, Микки, я занят.» Теперь эти гирлянды горели ровным светом, напоминая о том, что Микки справился сам. Без него. Как и теперь… Он будет справляться без них. А в случае, если самому младшему будет нужна помощь, то он может обратить к своим друзьям, к Мондо Гекко, Кожеголовому, Эйприл, Кейси, да даже к Шинигами… Но не к НИМ. Кейси же прошёл к гостиной и сел на синий единственный пуфик, уронив голову на руки. Даже для него, парня с улицы, эта атмосфера была невыносимой. Праздник, который должен был сплотить их после смерти Сплинтера, стал местом поминок по их братству. В логове стоял запах хвои, корицы и… Острой, ледяной вины. Каждый блестящий «дождик» на дереве казался сейчас колючей проволокой, стягивающей их сердца. Вид мутанта, застывшего каменным изваянием у игрового автомата, окончательно лишал братьев надежды на то, что «всё образуется». Аллигатор даже не взглянул в их сторону; его огромные когти впивались в подлокотники автомата, и от него исходила такая аура скорби и ярости, что воздух в гостиной казался наэлектризованным. Г’Трокка, стоящий у двери юного ниндзя, выглядел как неприступная крепость. Его хвост мерно, по-хищному бил по полу, создавая глухой, ритмичный звук, который разносился по всему логову. Этот звук давил на психику Лео сильнее, чем любой выговор. Саламандрианец охранял не просто комнату — он охранял покой изломанного существа от тех, кого он теперь считал главной угрозой. На кухне звякнула крышка кастрюли. Эйприл и Роквэлл работали в полном молчании. Обычно шимпанзе любил подискутировать с Донни на научные темы, но сейчас он даже не повернул головы в сторону выхода из кухни, где должна быть находится лаборатория. Его телепатические способности наверняка улавливали ту чёрную, липкую вину, которая исходила от троицы, и гений Мутанималов явно не горел желанием сопереживать им. Разве что только одному Микки, которому и так пришло несладко. Донателло сделал шаг к кухне, надеясь встретиться взглядом с девушкой, но она лишь резким движением захлопнула дверцу холодильника и принялась остервенело вытирать стол. Она не хотела на них смотреть. Для неё они сейчас были теми, кто потушил свет в глазах её лучшего друга. — Он не выйдет, — глухо произнес Кожеголовый, не оборачиваясь. Его голос, низкий и рокочущий, заполнил всё пространство логова. — Мой друг… Мой маленький приятель наконец-то отдыхает. И я не позволю вам снова разбудить его криками или своими фальшивыми слезами. Рафаэль, что вышел из додзё вместе Леонардо, дёрнулся, хотел было что-то возразить, но встретился взглядом с Командором. А тот лишь сильнее нахмурился, и в его глазах вспыхнул опасный огонек в одном уцелевшем правом янтарном глазу, в отличии от левого, поскольку там присутствует протез. Внутри логова воцарилась странная, болезненная иерархия: Тритон, половина Мутанималов и Эйприл хозяйничали в доме черепах, а сами хозяева чувствовали себя незваными гостями, преступниками, которым позволили остаться лишь из милости. — И о чем вы, трое, только думали, доводя родного брата до такого абсурдного состояния? — решился заговорить Сэл, что так и не отходил из комнаты его маленького земного приятеля и союзника. — Нам это тоже интересно было послушать. — послышался голос ведьмы-куноити, что добралась до логова черепах вместе с своей подружкой в лице Карай, Ренет, И`Гидбы, Мондо и Спайка, что через пять минут явился сюда другим ходом. Появление двух брюнеток окончательно превратило гостиную в зал суда. Младшая Хамато стояла впереди всех, её взгляд, холодный и острый, как лезвие танто, буквально пригвоздил самого старшего из черепах к месту. Она смотрела на него не как на союзника или лидера, а как на чужака, совершившего нечто непростительное. — Мы думали, что оставляем его с семьёй, — медленно обводя взглядом троицу, ледяным тоном произнесла Карай. — С теми, кто подставит плечо. А оказалось, мы оставили его в клетке с тремя эгоистами, которые само утверждались за его счёт. (Всё, братцы, вы попались.) — А я-то о вас думала о лучшем… Но то, что я вижу и слышу, просто не перестает меня шокировать. Леонардо, Донателло, Рафаэль, — сжимая в руке скипетр времени, с разочарованием в голосе произнесла ученица Лорда Симултениоса, чьи тонкие брови опущены вниз. — Почему вы с Микеланджело ТАК относитесь? Что он вам сделал столько ужасного, что вы… Пренебрегаете им? Вопрос, заданный с такой искренней, почти детской печалью, ударил по братьям больнее. В её карих глазах, обычно полных восторга перед «великими мастерами прошлого», теперь отражалось лишь глубокое, горькое разочарование. Хозяин синей повязки открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Его взгляд метался от сурового Сэла к досадной дочери Хамато Йоши и, наконец, остановился на самой Ренет. Как он мог объяснить хранительнице времени то, что они сами осознали лишь час назад? Что их «великое братство» оказалось хрупкой иллюзией? — Мы… Мы не считали, что делаем что-то «ужасное», — глухо произнёс умник, и его голос дрожал. — В этом-то и вся гниль, Ренет. Для нас это была… Норма. Мы привыкли, что Микки — это громоотвод. Что он всегда простит. Мы просто перестали видеть в нем личность, заменяя её образом «веселого идиота», который нам удобен. Владелец сай с силой сжал кулак, в котором всё ещё покоился напульсник младшего брата. — Ничего он нам не сделал, — выплюнул он, глядя в пол. — Он просто любил нас. А мы, как последние ублюдки, пользовались этой любовью, чтобы вытирать об неё ноги, когда нам было хреново. Мы пренебрегали им, потому что знали — он не уйдет. Он слишком добрый, чтобы бросить нас. И мы… Мы довели его доброту до точки невозврата. Девушка сделала шаг вперёд, а её глаза, что тут же изменились с человеческих янтарных на зелёные и змеиные, сузились, а рука непроизвольно легла на рукоять танто. — Сплинтер учил вас быть защитниками слабых, — ледяным тоном произнесла она. — Но вы оказались теми, от кого Микеланджело нужно было защищать в первую очередь. Вы — его семья, его кровь… И вы же его главные палачи. Даже Шреддер не смог сделать с его душой то, что сделали вы своим «пренебрежением». Шинигами лишь покачала головой, её лицо скрывала тень от шляпы, но взгляд был полон холодного презрения. — Вы убили в нем то, что делало вашу команду живой, — прошептала длинноволосая. — И теперь, когда в логове так тихо, вы наконец-то слышите шум собственного эгоизма, не так ли? В зале стало настолько тихо, что было слышно, как гудит электроника в лаборатории. Мондо и Спайк стояли в стороне, и даже всегда беззаботный ящер выглядел так, будто его сейчас вырвет от этой атмосферы. — И зачем же именно ОБ МИККИ вытираться, а не обо что-то другое, а?! — осмелился Джейсон подать голос, сжимая кулаки. — Могли же вы свою досаду сбросить куда-нибудь… Например, на боксерскую грушу, что у вас в логове имеется! Вы же ею пользуетесь, да? Парень рукой указал на тот самый боксерский мешок, что висит около пинбольного автомата. Реплика прозвучала как пощёчина. Простая, приземленная логика ящера-скейтера вскрыла всю абсурдность их поведения. Действительно, у них были груши, были враги, были тренировочные манекены — но они раз за разом выбирали живую мишень, которая всегда была под рукой и всегда прощала. Раф посмотрел на боксерский мешок, о котором сказал Мондо. На нем были следы от его собственных мощных ударов. — Потому что груша не умеет улыбаться в ответ, — глухо, с ненавистью к самому себе произнёс бунтарь. — Груша не пытается тебя развеселить, когда ты в ярости. Мы… Мы срывались на него, потому что знали: он не ответит. Он — единственный, кто не ударит в спину. И мы этим пользовались как последние трусы. Ага, вот в чём дело. — Микеланджело, — негромко позвал его Командор, несильно постучав три раза своим хвостом об дверь. — Не знаю, слышишь ты ли ты меня сейчас, но… Знаю, я не должен сейчас тебя тревожить, но все же ответь мне… Почему ты не мог дать им отпор, когда твои братья переходят все границы? Тишина за дверью комнаты шутника стала почти физически ощутимой. Казалось, всё логово затаило дыхание, ожидая, что из-за тонкой перегородки не донесется ничего, кроме всхлипов. Но спустя долгую минуту послышался шорох, а затем — тихий, надтреснутый голос веснушчатой черепашки, от которого у присутствующих по коже пробежал мороз. — Потому что я не хотел становиться одним из них, Сэл… — проговорил он, и звук его голоса был лишен былой теплоты. — Если бы я начал кусаться в ответ, если бы начал отвечать ударом на удар… Что бы тогда осталось от нашей семьи? Мы бы просто перебили всех. Мы бы просто стали… Как какие-то дикари. А я не хочу таковым быть, и поэтому я не отвечаю насилию насилием. Сенсей бы это ни за что не одобрил. Слова ударили по присутствующим сильнее, чем если бы он вышел и начал крушить всё вокруг. В этом тихом признании была такая сокрушительная моральная высота, что Лео, Раф и Донни почувствовали себя чепуховыми. — Он защищал нас от нас самих… — прошептал владелец катан, закрывая глаза. — Он был единственным из нас, кто по-настоящему следовал пути ниндзя, о котором говорил Сэнсэй. Пути мира, а не войны внутри дома. Командор Сэл замер, а его хвост перестал мерно бить по полу. Воин прижал ладонь к груди, склонив голову в знак глубочайшего уважения. — Твоя честь велика, маленький приятель, — торжественно и печально произнес Сэл. — Ты проявил стойкость духа, на которую способны лишь величайшие полководцы. Но цена, которую ты заплатил за их покой… Она слишком высока. Ни один воин не должен нести это бремя в одиночку. Шинигами сделала шаг вперёд, её глаза цвета солнца недобро сверкнули из-под полей ведьминской шляпы. — Слышали? — она резко обернулась к братьям. — Он не хотел становиться «одним из вас». Он боялся заразиться вашей жестокостью и вашим эгоизмом. Вы называли его слабым, а он был единственным, кто удерживал вас от того, чтобы вы окончательно не превратились в тех самых дикарей. Мондо всхлипнул, вытирая нос кулаком. — Чувак… Микки, ты просто… Ты просто святой, серьёзно, — пробормотал ящер. — Ребят, я не знаю, как вы теперь будете смотреть ему в глаза. Я бы на вашем месте вообще из канализации не вылез от стыда. Карай, которая до этого молча наблюдала за сценой, подошла к братьям, а её взгляд был сухим и жёстким. — Сплинтер всегда говорил, что Микеланджело — это… Сердце команды. Теперь я вижу, что вы это сердце методично резали на куски, пока оно не перестало биться. Вы победили, черепахи. Теперь в вашем доме тишина и дисциплина. Довольны? Довольно ли они этим? Нет! Абсолютно нет! — Не хочу этого говорить, но… Вы не те братья, которые нужны Микеланджело. После всего того, что мы услышали от него самого. — добавила она от себя, но тут же из кухни прямо в зал выходят О`Нил и Роквэлл. — Парни, моему шоку нет предела. — четко, осуждающе и смело говорит Эйприл. — То, как вы себя повели с ним, это просто уму непостижимо! Я так понимаю, что я мало тогда вам затрещин давала, когда мы ещё на ферме жили! Особенно тебе, Рафаэль! Голубоглазая указательным пальцем показала на мутанта с саями, что в этот момент тот плечом дернулся. — Признайся уже самому себе, что ты АБСОЛЮТНО не ценишь своего брата! Это и вас тоже касается! — последнее телепатка кинула в сторону Лео и Донни, чьи щеки и так уже были краснее некуда. — Я ведь тогда вам говорила об этом ещё раньше, а вы что?! «Не говори глупости, Эйприл, это тебе так всё просто кажется!» И вот, что я вижу?! Вы сами себе противоречите! Её слова стали последним гвоздем в гроб их оправданий. Она напомнила им о тех моментах на ферме, когда пыталась достучаться до их совести, но натыкалась на стену высокомерия. — Ты права, Эйприл… — голос Лео звучал безжизненно. — Мы называли твои слова «глупостью», потому что нам было страшно признать, что мы — плохие братья. Проще было выставить тебя паникершей, а Микки — симулянтом, чем посмотреть в зеркало. Рафаэль стоял, не поднимая глаз, всё ещё сжимая в руке тот самый напульсник. Его плечи подрагивали. — Я ценил… — выдавил он, и это слово прозвучало как ложь даже для него самого. — Я думал, что ценю. Думал, что мои тумаки — это такая «братская любовь». Но сейчас я понимаю… Я просто само утверждался за его счёт. Я вымещал на нем свою слабость, называя его слабым. Я… Я ненавижу себя больше, чем он ненавидит нас всех вместе взятых. Кареглазый посмотрел на Эйприл, и в его взгляде была такая мольба о понимании, которая тут же сменилась осознанием: он его не заслужил. Также как и быть рядом с самой Эйприл. — Я считал себя объективным, — прошептал гений. — Я верил фактам. Но я игнорировал главный факт: мой брат страдал у меня на глазах. Я… Я подгонял реальность под свои формулы, где Микки всегда был «переменной, которой можно пренебречь». Как же я ошибался. Доктор Роквэлл почесал подбородок, а его глаза недобро сузились. — Твоя проблема, Донателло, в том, что ты искал логику там, где нужно было сострадание, — холодно произнес гений команды Мутанималов. — Психика вашего брата сейчас напоминает разбитый хрусталь. Вы можете пытаться его склеить, но он никогда не будет прежним. И швы всегда будут напоминать ему о том, кто его разбил. Эти слова эхом отразились от бетонных стен, окончательно лишая братьев возможности обелиться «научными» терминами. В логове повисла тяжёлая, душная атмосфера, в которой каждый вдох давался с трудом. Кареглазый опустил голову так низко, что его повязка закрыла глаза. Его собственный интеллект, которым он так гордился, теперь казался ему бесполезным хламом. Роквэлл был прав: Донателло препарировал чувства брата как биологический образец, совершенно забыв, что перед ним живое, любящее существо. О, ужас… Кто же знал, что насколько сильно всё становится тяжело. И Сплинтер, как душа, где-то там наверху в небе сейчас находится вне себя от ужаса и печали от того, чего ещё при жизни не видел и не замечал — его самый младший и любимый сыночек переживает очень тёмные и тяжелые времена. А всё из-за старших детей, чья гордыня совсем испортила Леонардо, Рафаэля и Донателло. — И когда вы такими успели стать, если это не является секретом? — спросила Ренет с нескрываем отвращением, сморщая свой тонкий носик, как от дурного запаха. Слова существа, которое видело тысячи эпох и знало братьев в разные времена, прозвучали как окончательный диагноз. Она смотрела на них не как на легендарных героев, о которых читала в хрониках будущего, а как на нечто чуждое и отталкивающее. Хозяин синей повязки вновь попытался открыть рот, чтобы что-то ответить, но слова… Как обычно застряли в горле. А ведь и правда. Когда они успели? Наверное, в тот момент, когда решили, что лидерство — это только контроль, а не забота. Или когда гордость за свои победы ослепила их, заставив верить, что они «переросли» младшего братишку. Зеленоглазый ниндзя продолжал сжимать в руке повязку, и теперь она казалась ему раскаленным углем. — Мы не становились такими в один момент, Ренет, — глухо отозвался парень, не поднимая глаз. — Мы просто… Привыкли. Привыкли, что Микки — это фон. Привыкли, что он всегда прощает. Мы годами выстраивали эту систему, где нам было удобно быть «серьезными» за его счёт. Мы просто зажрались своей крутизной. (Вот это уж точно.) Владелец посоха бо почувствовал, как слова обезьяны-мутанта о «разбитом хрустале» отдаются физической болью в груди. — Я думал, что мой интеллект даёт мне право судить других, — глядя на свои дрожащие пальцы, прошептал гений. — Я считал его глупость константой, не понимая, что это его броня. Мы не заметили, как превратились в тех, кого презирали. В заносчивых, самовлюбленных… Уродов. В этот момент за дверью комнаты Микеланджело послышался какой-то шорох, а затем — тяжелый, надрывный вздох. — Уходите… — донесся его голос, теперь уже совсем слабый, лишенный всяких эмоций. — Пожалуйста, просто уходите все из зала. Я хочу, чтобы в доме было тихо. По-настоящему тихо. Братья переглянулись. Это была не просьба, а мольба человека, который больше не может выносить даже звуков их присутствия. — Ты уверен в этом? — осторожно и негромко изрекает саламандрианец, глянув на закрытую дверцу. — Абсолютно, Сэл. Просто… Оставьте меня, пожалуйста. Мне и так в последнее время… Очень тяжело с НИМИ. Я не чувствую себя счастливым. Последние слова от веснушчатого вынудило трио черепах побледнеть и замереть от ужаса. Оставить одного… В ТОЙ комнате. А стоит ли..? — М-Микки, я не думаю, что ИМЕННО ЭТО тебе нужно! Мы уже с парнями знаем твой прошлый трюк с…! — начал было Донателло, но рыжеволосая в один миг оказавшись рядом с ним, закрыла тому рот рукой: — Не надо, Дон! Лучше… Не говори об этом, да и Микки… Не на столько глуп, что бы делать ЭТО ещё раз. — телепатка тоже, как и черепахи знает, о чем под этим словом имеется в виду. Остальные ребята в полном и искреннем непонимании уставились то на дверь, ведущую в комнату весельчака, то на троицу братьев и Эйприл. Они знают что-то, чего не знают они. — Не бойтесь, я этого не сделаю. Уж точно. — донесся тон Микки по ту стороны двери. — Ведь я… Ещё в прошлом году… Обещал. Лидер, гений и темперамент с широко раскрытыми глазами и с зрачками, что уменьшились в размерах, таращились в то же место. — О чем это вы? — слегка приподняв свои толстые чёрные брови, недоуменно задала вопрос брюнетка, что давно скрестила руки на груди. — Потом вам ответим, Шини, а сейчас пошли. Не будем тревожить Микки. — сказав это, О`Нил тут же потащила трио черепах за их длинные концы повязки, ведя к выходу из логова. Довольно смешно. Они только несколько минут назад вернулись сюда, а теперь они снова уходят, но на этот раз по просьбе самого Микки, который тот в действительности нуждается в тишине и покое. — Эй, погоди, Эйприл, не так быстро! — торопливо произносит синеглазый, что не поспевает шевелить ногами вслед за молодой куноити, что довольно шустро передвигалась на своих. — Эй, полегче, повязку мне порвёшь, дурная! — донёсся до слуха немного раздраженный голос бунтаря. — Пит, давай догоняй нас, мы уходим отсюда! — крикнул Спайк в спину, тоже уходя из убежища. — Ой, сейчас-сейчас! Уже лечу! — тут из додзё вылетает голубь-мутант с ломтиком батона на клюве, что не доклевал до конца. Спустя секунд три, логово опустело, а народ ушёл в подземное метро вместо улицы. Наконец-то Микеланджело может спокойно посидеть и отдохнуть, больше не слушая, по его мнению, противные голоса «братьев», что давно у него в глубине души в печёнках сидят.