Кошмарный сон.

Микеланджело сделал шаг вперёд, и снег под его ногами не просто хрустнул — он словно провалился в бездну. Взгляд голубых глаз, обычно сияющих детским восторгом, теперь напоминал арктический лёд, в котором замёрзла многолетняя ярость. Он обвёл взглядом Лео, Рафа и Донни, и те невольно отшатнулись, почувствовав, как от младшего брата исходит почти осязаемая волна холода. — Ну что, притихли, герои хреновы?! — голос хозяина оранжевой повязки сорвался на рык, от которого у Кейси по спине пробежал мороз. — Что, «лидер», язык в одно место засунул?! Где твои нотации о дисциплине?! Где твои грёбаные цитаты из капитана Райана?! Он перевел бешеный взгляд на Донателло, который сжался, словно под ударами тока. — А ты, наш «гений недоделанный»?! Ты же у нас всё можешь просчитать! Просчитал, сколько раз я хотел сдохнуть, пока ты меня «идиотом» называл?! Просчитал, сколько литров слёз я в подушку вылил, пока ты за рыжей юбкой бегал и меня из лаборатории поганой метлой гнал?! Умник, б**ть! Ты даже не заметил, что у твоего брата мозг плавится от кошмаров, которые ВЫ ЖЕ ТАМ И УСТРАИВАЕТЕ! Микки резко развернулся к Рафаэлю, и тот впервые в жизни по-настоящему испугался своего «маленького» брата, что уже больше не кажется маленьким. — И ты, «защитничек»! Ты только и можешь, что кулаками махать! Тебе же в кайф было меня как грушу боксёрскую пользовать, да?! «Микки — тупица», «Микки — обуза»… Да я в гробу видел твою защиту! Ты меня от Шреддера спасал, а сам мне в душу с**л каждый божий день! Сволочь ты бездушная! Слова веснушчатого мутанта резали воздух, как зазубренные клинки. Он не просто ругался — он выплёвывал годы унижений, обид и того самого «позорища», которое они на него навесили. Микки сделал ещё один шаг вперёд, и его лицо, перекошенное от многолетней боли, оказалось в тусклом свете уличного фонаря. Он выглядел страшно — не как монстр, а как человек, у которого внутри выжгли всё живое, оставив только пепел и ярость. — Что, больно слушать?! — взревел он, видя, как мутант в синей повязки зажмурился, будто бы от удара. — А мне каково было?! Вы хоть раз задумывались, что я чувствую, когда вы обмениваетесь этими своими «взрослыми» взглядами у меня за спиной?! «Опять Микки х**ню сморозил», «Опять этот дебил мешается»… Да я каждое ваше шевеление бровей видел, ублюдки! Вы думали, я слишком тупой, чтобы заметить ваше презрение?! Он резко ткнул пальцем в сторону Донни, который уже едва стоял на ногах от морального веса этих обвинений. — Ты, со своими графиками и пробирками! Ты меня за подопытную крысу держал! «Микки, принеси то», «Микки, не трогай это»… Ты хоть раз спросил, почему я лезу в твою лабораторию?! ДА Я ПРОСТО ХОТЕЛ БЫТЬ РЯДОМ С ТОБОЙ!!! Хотел, чтобы мой умный брат хоть раз посмотрел на меня не как на кусок мусора, а как НА ЛИЧНОСТЬ! А ты… Ты меня просто вычеркнул! Сноб ты грёбаный! Весельчак сорвал с пояса нунчаки, но не для боя, а просто чтобы сжать их до хруста в дереве. — А ты, Леонардо?! Наш «идеальный папенькин сыночек»! Ты же у нас за справедливость, да?! Где была твоя справедливость, когда Рафаэль меня по голове бил за каждую шутку?! Ты просто стоял и смотрел! Тебе было удобно, что я — громоотвод! Пока я получал пи***ли, вы могли строить из себя крутую команду! Вы меня в жертву принесли своему спокойствию, е**чие предатели! Рафаэль попытался что-то выдавить, его губы дрожали, но Микки не дал ему и шанса. — Заткнись! Просто захлопни свой паскудный рот! Я больше не хочу слышать ни одного твоего ничтожного оправдания! Ты меня «защищал»? От кого?! Самый большой вред в моей жизни нанес мне ТЫ! Ты, который должен был быть моей скалой, стал моим палачом! Каждую ночь в моих снах ты стоишь надо мной с саями и смеешься, пока я захлебываюсь кровью! Как тебе такой расклад, а, «братишка»?! Он задыхался, его грудь ходила ходуном, а изо рта вырывались густые клубы пара. Он обвел их всех взглядом, полным такого колоссального разочарования, что Эйприл не выдержала и закрыла рот рукой, сдерживая рыдания. Половина членов Мутанималов стояла не шелохнувшись — они понимали, что сейчас происходит не просто ссора, а казнь старых отношений. — Вы про***ли всё, — выплюнул Микки, и в его голосе внезапно появилась страшная, мертвая тишина. — Вы про***ли моё доверие, мою любовь и мою веру в то, что у меня есть семья. С этого дня я для вас — просто напарник по оружию. Больше не смейте называть меня братом. Это слово в ваших ртах звучит как издевательство. Лидер ощущал, как каждое слово брата заколачивает его в бетон. Ему хотелось закрыть уши, скрыться, закричать во все горло, что это неправда, но он понимал: это истина. Чистая, неразбавленная правда, которую они заслужили. Его сердце сжималось от такой невыносимой вины, что дышать становилось больно. Гений дрожал всем телом. Оскорбления Микки били по его самому дорогому — по его интеллекту и его чувствам к Эйприл, но он не чувствовал гнева. Только пустоту. Он осознал, что все его знания не стоят и гроша, если он допустил такое с близким существом. Темперамент стоял, опустив руки. Его всегдашний гнев испарился, оставив только жгучее, едкое раскаяние. Он смотрел на Микки и видел не весельчака, а изломанного, доведенного до края воина. И этим воином его сделал он сам. — Вы меня за ничтожество держали! — прокричал Микки, и слёзы ярости брызнули из его глаз, мгновенно замерзая на щеках. — Вы из меня клоуна сделали, чтобы вам на моём фоне удобнее было «крутыми» казаться! Да пошли вы все на х**! Я вам больше не брат! Я — ваше позорище, так и живите с этим! Он замолчал, тяжело дыша, и в этой тишине было слышно только, как падает снег и как всхлипывает Ренет за спинами двух членов Могучих Мутанималов в лице Спайка и Джейсона. Паренёк не собирался останавливаться. Это безмолвие, пришедшее после его вопля, была лишь затишьем перед новой бурей. Он видел, как владелец катан пошатнулся, как умник закрыл глаза, не в силах выносить этот взгляд, и как бунтарь просто опустил голову, признавая свое поражение. Но внутри веснушчатого ниндзя всё ещё, как огнём полыхало. — Что, молчите?! — снова взвился он, и его голос, сорванный от крика, теперь звучал как скрежет металла по камню. — Где ваши остроумные подколки?! Где твой сарказм, Донателло?! Где твой рык, Рафаэль?! Почему вы не затыкаете мне рот, как делали это каждый с**ий день?! Он подошёл к самому краю крыши, разделяющей их, и ткнул пальцем в сторону братьев. — Вы думаете, я не видел, как вам стыдно за меня перед другими? Когда мы встречали новых мутантов, когда работали с Силами Защиты Земли… Вы же всегда меня отодвигали назад! «Микки, помолчи», «Микки, не позорь нас». Вы СТЕСНЯЛИСЬ меня! Собственного брата, который за вас жизнь отдавал в каждом бою! Твари вы неблагодарные! Микки сорвал с пояса один из своих нунчаков и с силой швырнул его в снег перед ногами синеглазому мутанту. Дерево глухо стукнуло о бетон. — Помните Измерение Х?! Помните, как вы там тупили и дохли, пока «глупый Микки» вас спасал?! Вы там на меня смотрели как на бога, потому что без меня вы бы там и пяти минут не протянули! А что потом? Мы вернулись домой, и я снова стал для вас «придурком»! Вы даже не спросили, как я там выживал один! Вам было абсолютно неинтересно! Вам было абсолютно наплевать! Вы просто стёрли это из памяти, потому что вам было западло признать, что младший брат оказался НАМНОГО круче вас всех троих вместе взятых! Донни сжал края своего пластрона. Его тошнило от самого себя. Он вспомнил, как высмеивал «теории» младшего брата, которые потом оказывались истиной. Он вспомнил, как называл его мозг «пустой коробкой». Лео чувствовал, как земля уходит из-под ног. Каждое слово владельца нунчак было правдой, которую он так долго упаковывал в обертку «лидерской ответственности». Он действительно забыл о подвиге Микки в Измерении Х, как только они оказались в безопасности. — А я ведь любил вас… — вдруг тихо, с надрывом произнес он, и это было страшнее любого матерного слова. — Я искренне считал, что мы — одно целое. А вы… Вы просто использовали мою доброту как подстилку. Вы вытирали об меня ноги и ждали, что я буду за это благодарен. Но НИ ЧЕРТА ПОДОБНОГО! Вам ли не знать, каково это — когда ты стараешься ради семьи, еду готовишь, в битве помогаешь, спасаешь тех, кто тебе совершено небезразличен, развлекаешь, свободное время проводишь — А ВЫ ЧТО СО МНОЙ СДЕЛАЛИ?! Вы просто тупо использовали меня КАК ВЕЩЬ! И какая досада, что я об этом понял и догадался лишь только поздно! Тут он выдавил из себя всхлип, а глаза уже в этот момент мокрыми из-за слёз, что продолжали литься. — Вы никогда не спрашивали МОЕГО мнения… Вы никогда не замечали МОИХ усилий на тренировки… Вы всегда критиковали меня за каждый промах и ошибку, которую, словно я… идеальный инструмент, обладающий огромным потенциалом, не имею никакого права… Вы никогда не слушали меня, когда я говорю о серьёзных вещах или, когда я вас не раз предупреждал об опасности… Никогда не интересовались о том, что у меня на душе творится… Искажали мои факты, лишь бы я засомневался в себе и в своих чувствах… А что до моих чувств… Вам всегда было… Плевать. Будто я… И на них не имею права, а уж тем более быть самим собой… Поскольку вам было… стыдно за меня… И очень хотели сделать меня… Другим. Тем, за которого вам будет менее стыдно. Тот Микеланджело, которого вы так знали, любили, но при этом не ценили должным образом… Убит. Вашими действиями… И… Словами тоже. Надеюсь вы довольны…. Собственным результатом. — эту немаленькую реплику Микеланджело проговаривал едва слышным, охрипшим и усталым голосом. Слова рухнули в морозный вечерний воздух умершим грузом, от которого, смотрелось, сама крыша могла проломиться. Он стоял, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать осколки того, что когда-то было его душой. Снег таял на его горячих от слез щеках, а взгляд был направлен куда-то сквозь братьев — туда, где больше не было места надежде. Гений закрыл лицо ладонями, и сквозь пальцы потекли слезы. Его аналитический склад ума сейчас работал против него, мгновенно выстраивая цепочку из сотен моментов, когда он отдавал должное Микки. Каждое «ты не поймёшь и «это слишком сложно для тебя» теперь слышалось в его ушах как смертный приговор их дружеству. Он осмыслил, что утратил не просто помощника или предмет для шуток — он потерял единственного существа, который любил его бесспорно, несмотря на всё его занудство. Лидер черепашьей команды пережил, как внутри него что-то бесповоротно оборвалось. Он, лидер, стратег, мастер меча, сейчас ощущал себя самым ничтожным существом в Нью-Йорке. Он вспомянул каждое свое «помолчи», каждое пренебрежительное «потом, Микки», и понял: он собственноручно выстраивал эшафот для своего брата. Вина была до такой степени густой, что её можно было почувствовать на вкус — горестную, как пепел. Хозяин красной повязки не выдержал. Его плечи трепетали от беззвучных рыданий. Весь его образ «крутого парня» обсыпался, как старая штукатурка. Он хотел раскричаться, метнуться к братишке, упасть на колени, но не мог пошевелить и пальцем. Он понимал: его кулаки, которыми он якобы «воспитывал» младшего, на самом деле просто вбивали Микки в ту самую могилу, которую тот видел в своих снах. — Тот Микеланджело… убит… — прошептал Раф, и этот шепот был полон такого отчаяния, что даже Слэш на секунду отвел взгляд. На поверхности воцарилась тишина, которую не решался прервать никто. Даже О`Нил окаменела, пораженная глубиной этой исповеди. Она ведала, что будет больно, но не знала, что Микки экономил в себе настолько концентрированный яд. Шутник поднял голову, а его глаза были холодными и пустыми. Он спустя много времени открыл им свою давно покалеченные душу и сердце. Он сделал своё недетское дело. — Теперь живите с этим. Смотрите на меня и помните: это ВЫ стерли мою улыбку. Это ВЫ сделали так, что я боюсь закрывать глаза. Это ВЫ… Моя семья. Семья, из-за которой… Я боюсь засыпать. Слова повисли в мёрзлой атмосфере, как предсмертный вердикт. Леонардо, Рафаэль и Донателло стояли, не смея пошевелиться, пока студеный ветер плёл их длинные ленты повязки. Это признание выжгло в их душах клеймо, которое не стереть никакими подвигами. Они глядели, как их младший братец, их «солнышко», неторопливо отворачивается, и его фигура кажется хрупкой на фоне огромного Кожеголового. Эйприл бросила на братьев последний взгляд, в котором не было ни капли сострадания — только холодное разочарование. Аллигатор, шимпанзе, голубь и саламандрианец плотным кольцом окружили Микки, закрывая его своими телами от тех, кто называл себя его защитниками. — С Новым Годом, парни. — даже не оборачиваясь, тихо, почти беззвучно произнёс он, прикрыл глаза. Этот шепот прозвучал громче любого взрыва. Группа начала медленно спускаться с крыши, оставляя троицу братьев в абсолютном, звенящем одиночестве посреди заснеженного Нью-Йорка. Они остались стоять на этом бетоне, раздавленные суровой правдой, понимая, что в эту ночь они не просто потеряли доверие брата — они уничтожили ту часть себя, которая делала их семьёй. Но тут Донни поспешил к краю крыши, рискнувшись позвать голубоглазого: — Микки, подожди! Тот, неторопливо спускаясь по пожарной лестнице, остановился и поднял взгляд наверх, где должен был находится владелец шеста бо. Он не стал откликаться на зов. — Я по поводу моих извинении… Ты же ведь… Не станешь забирать свои слова обратно? Ну… Я про то, что ты… Простил меня. Юный ниндзя тут же вспомнил его слова, когда он с ним оставался на крыше на прошлой вылазке одни, пока Командор Сэл, Доктор Роквэлл, Пит и Кожеголовый находились где-то внизу, рассматривая подарки от война-саламандрианца: « — Ух, даже не знаю, как тебе ответить.… Но я попробую. Просто… Я с детства не любил те вещи, связанное с весельем, которым ты обладаешь. Меня это никогда не интересовало, да и не горел желанием интересоваться. Потому что я ведь не ты, Микки. Ты это понимаешь? Так вот, я не любил твои детские игры, так как меня это.…Раздражало. Я всегда предпочитал оставаться в стороне, в тишине и покое, занимаясь чем-то своим, а то и просто понаблюдать за вами и то редко. Не хочу тебя обидеть, но я правда не любитель детских игр. Да и с собой ничего не мог поделать. Просто не люблю участвовать в этом, да и вообще… Игры… не моё. И сам того не замечая, что с каждым разом, замыкаясь в себе, прогоняя тебя из лаборатории, так еще и голос повышая — делаю тебе больно. Да, братец, я полностью с тобой согласен. Я…Подлая крыса. — Я ужасен. Мне очень жаль, Микки. Правда, жаль, как никогда в жизни. Что я относился к тебе так ужасно. Каким же я был невнимателен к тебе. Прости меня за моё плохое поведение. Прости, что обидел тебя. Проклятье, у меня столько много причин, за что я должен извиниться перед тобой. В общем… ПРОСТИ МЕНЯ, МИККИ!» Веснушчатый замер на ржавой ступеньке лестницы, вцепившись пальцами в холодный металл. Слова Донни эхом отозвались в его голове, сталкиваясь с тем ледяным крошевом, в которое превратилась его душа сегодня. Снежинки падали на его лицо, тая на щеках, которые всё ещё горели от недавнего крика. Сверху, с края крыши, на него смотрел Донателло — его умный, рациональный старший брат, который сейчас выглядел потерянным ребёнком, отчаянно цепляющимся за последний шанс на прощение. — Те извинения… — голос Микки был едва слышен из-за завывания ветра, но в наступившей тишине он резал не хуже куная. — Знаешь, Дон… Тогда я правда хотел верить. Я хотел верить, что ты «подлая крыса», которой просто жаль. Что ты прозрел. Он сделал один шаг вверх по лестнице, сокращая дистанцию, но не для того, чтобы вернуться, а чтобы Донни лучше видел его пустые глаза. — Но потом я заснул, Донателло. Я заснул и снова увидел вас. Увидел, как ты смеёшься над моими слезами. Увидел, как Леонардо отворачивается, когда я прошу о помощи. И я понял… Те твои слова были просто пластырем. Ты хотел, чтобы тебе стало легче. Чтобы ты перестал чувствовать себя виноватым и мог спокойно вернуться в свою лабораторию. Парень горько усмехнулся, и эта гримаса боли заставила хозяина фиолетовой повязки вздрогнуть. — Ты спросил, заберу ли я свои слова обратно? — он на мгновение замолчал, и Рафаэль с Леонардо затаили дыхание, полагаясь на чудо. — Да. Я их забираю. Потому что нельзя простить того, кто продолжает убивать тебя каждую ночь. Твоё «прости» не выключает мои кошмары. Оно не стирает годы твоего презрения. Он снова начал спускаться, его фигура медленно растворялась в полумраке и снежной пелене. — Живи с этим, «гений». Вычисляй вероятность того, когда я снова смогу тебе улыбнуться. Подскажу: она стремится к нулю. Кареглазый остался стоять у парапета, его рука, протянутая в пустоту, медленно опустилась. Он чувствовал, как внутри него что-то окончательно рассыпалось в прах. Те извинения, которые он считал мостиком, оказались лишь иллюзией, которую Микки больше не намерен поддерживать. — А по поводу твоих эпизодов… — начал вновь Донни. — ДО твоих… Первых кошмаров. Можешь сказать точно… Какое по ТВОЕМУ мнению воспоминание дало начало… Пути к кошмарам? Если это, конечно, не является секретом. Микки вновь на лестнице затормозил. А ответ он свой дал спустя пятисекундной паузы: — Зачем тебе это знать? Что ты с этой информации будешь делать, Дон? Даже если я скажу… Ничего от этого не поменяется. Ты хочешь разобрать мой страх на детали, как поломанный тостер? Голос весельчака донесся снизу, глухой и пустой, перекрываемый только свистом ветра между зданиями. — Найти ту самую «шестеренку», которую ты забыл смазать, чтобы твоя совесть перестала искрить? Он медленно повернул голову, и в свете тусклого фонаря его небесно-голубые глаза блеснули холодным металлом. — Это не одно воспоминание. Это цепная реакция. Но если тебе так нужна точка отсчёта. Вспомни тот вечер, когда мы впервые выбрались на поверхность. Тот самый, когда мы увидели мир, а вы увидели во мне «помеху». Помнишь, как ты сказал, что мой мозг — это «зона, свободная от мыслей»? Ты тогда посмеялся, Лео кивнул, а Раф… Отвесил мне подзатыльник. Юный ниндзя сделал ещё шаг вниз, и его голова почти скрылась в тени лестничного пролета. — Вы тогда заложили первый кирпич. Вы научили меня, что быть собой — это стыдно. Что моя радость — это мусор, а мои идеи — шум. Вы открыли этот путь, Дон. Вы строили его три года, шаг за шагом, «затыкая» меня каждый раз, когда я пытался быть частью вашей команды. Мои кошмары — это просто эхо ваших слов, которое я слышу в тишине. Хозяин фиолетовой повязки почуял, как по спине промелькнул ледяной пот. Он припомнил ту шутку. Она была такой… Привычной. Такой «воздушной». Он и не заприметил, как эта «воздушность» стала для Микеланджело неподъемным надгробием. — Так что не ищи «ошибку в коде», — выплюнул шутник, прежде чем спуститься на покрытую белым снегом землю. — Код весь битый. С самого начала. — Микки, пожалуйста… Скажи нам. В этот раз уж ТОЧНО я не буду ругаться или осуждать тебя. Я хочу знать. И попробовать понять, что мы сделали не так. Что Я сделал не так. — в молитвенном жесте проговорил самый умный из братьев с полным море стыда, гнева и печали в глазах. И не сколько на него, сколько на самого себя. Тот стоял внизу, на заснеженном тротуаре, и свет от уличного фонаря обрисовывал его ссутулившуюся фигуру. Снежинки падали на его панцирь, но он их не чувствовал. В его ушах, перекрывая гул ночного города, всё ещё звучали те самые голоса из прошлого. Голоса, которые три года назад открыли дверь в его личный ад. « — Почему я всегда остаюсь с Микки? — Эй! — Мне он не нужен, а я главный. — Эй! — Тогда пусть Раф возьмёт Микки. — Только через мой труп. — Знаете, я начинаю думать, что я никому не нужен. Ладно, я пойду один!» — Ты хочешь знать, где всё пошло не так, Донателло? — его голос донёсся снизу, лишенный всяких эмоций, холодный и ровный, как сталь катан Лео. — Ты правда хочешь услышать ту самую фразу, которая стала моим приговором? Кареглазая черепашка приникла к парапету, затаив дыхание. Раф и Лео подошли ближе, а их сердца колотились в унисон с тиканьем невидимых часов. Они ждали удара, и он последовал. — Вспомни ту ночь в логове Крэнгов, — начал Микеланджело, и в его голосе прорезалась скорбная усмешка. — Помнишь, как вы делили меня, словно мешок с мусором, который никому не хотелось тащить? Твоё нытьё: «Почему я всегда с Микки?». Ледяное равнодушие Лео: «Мне он не нужен, а я главный». И финал от Рафа: «Только через мой труп». Парень поднял голову, и его глаза, полные невыносимой, застарелой боли, встретились с глазами Донни. — Именно в ту секунду я понял: я для вас — ничто. Просто балласт. Ошибка природы, которую вам приходится терпеть. Вы тогда не просто отказались со мной работать. Вы отказались от меня как от БРАТА. И когда я ушёл один в те туннели… Ну, вернее пытался уйти… Я уже не был прежним Микки. Я был тем, кто официально стал… Лишним. Он сделал шаг назад, растворяясь в тени здания. — Это и была твоя «ошибка в коде», Дон. Вы сами написали этот сценарий. Вы сами внушили мне, что я никому не нужен. А теперь удивляетесь, что я вижу это в кошмарах? Смешно. На крыше воцарилась такая тишина, что было слышно, как падает снег. Синеглазый испытал, как его мир навсегда пал. Тот случай, который он считал «неудачной шуткой» или «тактическим спором», оказался для младшего брата моментом смерти его доверия. — Микки… — прошептал Донни, но его голос сорвался. — ЧТО?! ЧТО «МИККИ»?! — как обухом по голове взорвался юный ниндзя, грубо повернувшись лицом в сторону троих черепах, что по прежнему остались наверху на крыше. — «МИККИ ТО,» «МИККИ ЭТО»!» «МИККИ-МИККИ-МИККИ-МИККИ!!!» ВСЕГДА ВО ВСЁМ ВИНОВАТ ИМЕННО МИККИ!!! И ТОЛЬКО, Б**ТЬ, Я!!! ЧТО ВЫ ВСЕ ТАКИЕ Е**НУТЫЕ?! ВЕЧНО ВЫ ВСЕГДА МНОЮ НЕДОВОЛЬНЫ!!! Я ПРИГОТОВИЛ ВАМ ПОЖРАТЬ — ВЫ НЕДОВОЛЬНЫ! Я СТАРАЮСЬ ТРЕНИРОВАТЬСЯ С ВАМИ — ВЫ ВНОВЬ НЕДОВОЛЬНЫ! ХОЧУ ПРОСТО ПОБЫТЬ С ВАМИ — ВЫ СНОВА НЕДОВОЛЬНЫ!!! Я СТАРАЮСЬ ВАМ ПОМОЧЬ — ОРЁТЕ НА МЕНЯ!!! Я ПРОШУ ПОМОЩИ — ШЛЁТЕ В ПАНЦИРЬ И УХОДИТЕ!!! Я ПЫТАЮСЬ ВАС ПРЕДУПРЕДИТЬ ОБ ОПАСНОСТИ ВО ВРЕМЯ СРАЖЕНИЯ — ВЫ МЕНЯ ЗАТЫКАЕТЕ!!! А КОГДА МНЕ СТАНОВИТСЯ МОРАЛЬНО ТЯЖЕЛО — ВЫ МНЕ НЕ ПОМОГЛИ!!! НЕ ПОДДЕРЖАЛИ НОРМАЛЬНЫМ СПОСОБОМ, ВЫ ПРОСТО…ПРОШЛИ МИМО!!! ВЫ ПРИКАЗЫВАЛИ МНЕ ВСЕГДА БЫТЬ ВАШИМ «СОЛНЫШКОМ» В КОМАНДЕ, ДАЖЕ ТОГДА, КОГДА Я УЖЕ ГОТОВ БЫЛ С НОГ ВАЛИТЬСЯ!!! — продемонстрировал он воздушные кавычки в воздухе на слове солнышко. — Я ВАМ, Б**ТЬ, ЧТО РОБОТ-КЛОУН, КОТОРЫЙ ДОЛЖЕН ВСЁ ВРЕМЯ РАЗВЛЕКАТЬ ВАС, ДА?!!! Голос с нечеловеческой истерикой гремел в пустом переулке, отражаясь от кирпичных стен и заставляя стекла в окнах мелко дрожать. Это был уже не плач, это был крик раненого зверя, которого слишком долго загоняли в угол. — Я ВАМ НЕ ГРЁБАНЫЙ ГЕНЕРАТОР ПОЗИТИВА!!! — он сорвал с себя одну из защитных накладок и с силой швырнул её в сторону, в сугроб. — ВАМ БЫЛО ТАК УДОБНО, ДА?! ЧТОБЫ МЛАДШИЙ ВСЕГДА СКАКАЛ ВОКРУГ, ЧТОБЫ ШУТИЛ, ЧТОБЫ РАЗРЯЖАЛ ОБСТАНОВКУ, КОГДА ВЫ, «ВЕЛИКИЕ ВОИНЫ», ДРУГ ДРУГУ ГЛОТКИ ГОТОВЫ БЫЛИ ПЕРЕГРЫЗТЬ! ВЫ ИСПОЛЬЗОВАЛИ МЕНЯ КАК ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ УНИТАЗ!!! СЛИВАЛИ НА МЕНЯ СВОЙ ГНЕВ, СВОЮ УСТАЛОСТЬ, СВОИ НЕУДАЧИ!!! А КОГДА Я ВЫГОРЕЛ… КОГДА Я СТАЛ ГАСНУТЬ… ВЫ ПРОСТО НАЧАЛИ МЕНЯ ПИНАТЬ, ДАБЫ Я СВЕТИЛ ЯРЧЕ!!! Владелец катан закрыл лицо руками, чуя, как его личные ладони кажутся ему грязными и чужими. Умник черепашьей команды прислонился лбом к холодному металлу парапета, и его плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Владелец сай стоял, глядя на бедного Микки сверху вниз, и в его ярко-зеленых глазах было столько ненависти к себе, что казалось, он готов спрыгнуть вниз не ради спасения брата, а ради собственного наказания. — Вы заставляли меня улыбаться, когда мне хотелось сдохнуть! — Микки задыхался, пар из его рта вырывался густыми облаками. — Вы игнорировали мои синяки под глазами! Вы игнорировали то, что я перестал есть! Вы видели только то, что ВАМ было всегда нужно — послушного клоуна в оранжевой повязке! НЕНАВИЖУ ВАС! СЛЫШИТЕ?! ВСЕХ ТРОИХ НЕНАВИЖУ!!! Последние недетские слова расползлись эхом по улице города. Тишина, последовавшая за этим криком, была страшнее самой яростной драки. Микеланджело всё также стоял внизу, тяжело дыша, и его фигура на белом снегу казалась маленьким темным пятнышком боли. Он выплюнул всё. До последней капли. И теперь, когда яд вышел наружу, в его глазах не осталось даже гнева — только выжженная пустыня. (Я так не думаю.) Самый старший из братьев сполз по стене парапета, не в силах больше стоять. Его идеальный мир ниндзя-чести рассыпался в пыль. Он уяснил: всё это время он основывал команду на останках собственного брата. Хозяин фиолетовой повязки задыхался от рыданий, кусая губы до крови, а его гениальный мозг, способный взломать любой сервер, оказался бессилен перед простой человеческой (черепашьей) болью, которую он сам же и причинял. Рафаэль смотрел на свои кулаки. На те самые несчастные кулаки, которыми он «растил» младшего. Теперь они казались ему лапами чудовища. — Микки… — голос зеленоглазого ниндзя был едва слышен, надорванный и жалкий. — Мы… Мы не… Оказывается всё эти долгие годы мы… Абсолютно ничего о тебе не знаем. А всё то, что между нами происходило… Это только верхушка айсберга. Чёрт! Самый вспыльчивый из братьев яростно стукнул ногой по заснеженной крыше параллельно с этим, матерясь у себя в голове на весь этот могучий пи***ц, который у них в ДАННЫЙ МОМЕНТ происходит. — Каким же я был наивной и поверхностной с**ой, раз я абсолютно ничего в тебе не подмечал, Микки! Проклятье… Я и не знал насколько ВСЁ ЭТО было ЧЕРТОВСКИ ГЛУБОКО!!! Оказывается, я… Я и в самом деле никогда не придавал этому значению. И никогда искренне не интересовался тобой, братишка… Я…Я…Это наша роковая ошибка. МОЯ ошибка, Микеланджело. — Раф опустил вниз голову, а слёзы с глаз так и лились у него градом, которые он не прятал. Он ещё в жизни никогда так сильно не облажался, как сегодня. — А что насчёт Сплинтера? Ты ему признавался в своей боле, когда он ещё на тот момент был жив? — тут же хозяин красной повязки, подняв голову, добавил от себя. Голубоглазый на несколько секунд промолчал, всерьёз задумавшись над вопросом Рафа. — Нет. Не говорил. — шмыгнув носом, честно ответил он. — Но почему? — нежданно заговорила до всего этого неслабо шокированная Эйприл, что вела себя тише воды и ниже травы. — У тебя же на тот момент был отличный шанс открыться ему! Сенсей мог бы тебе помочь с твоей проблемой и поставить твоих братьев на место! Почему ты этого не сделал, когда мы вернулись назад в Нью-Йорк? После того, как мы дали отпор Крэнгам и спасли город! А ведь и правда. Когда черепашки после удачного духовного обучения в лесу вернулись домой, Микки, вместе с братьями, Эйприл и Кейси, после успешного поиска Сенсея и возвращение в старое логово, что ранее уничтожил Верховный Крэнг, абсолютно ничего не говорил о своих неприятных моментах на ферме О`Нилов. Также, как и про сны, что по прежнему не один раз переживает в одиночку тем самым, не позволяя кого-либо впутывать, а в особенности самого Мастера Сплинтера, что тогда мирно отдыхал и общался, как со своими старшими сыновьями, так и с Могучими Мутанималами. И Эйприл с Кейси тоже. И это ещё происходило до вторжения Трицератонов на землю с Генератором Чёрной Дыры. — Только не говори нам, что ты ему не доверяешь, Микки. — донёсся голос Лео сверху, находящегося на крыше. — Я ему доверяю, Леонардо, просто… Сенсей очень занятая личность. У него произошло горе в прошлом, тосковал по Тэнг Шен, много тренирует нас, медитирует, даёт вам советы, которые вы, к сожалению не следуете, а ещё у него неизбежная схватка с Шреддером. Так ещё и по Карай убивается. Он раньше первоначально считал, что она много лет назад погибла в пожаре вместе с Тэнг Шен, а на деле оказалась жила в клане Фут под опекой Шреддера. И теперь вы хотите, чтобы ещё вдобавок я нагружал его своими проблемами? Чтобы Сенсею было также хе**во, как мне? Нет уж спасибо! Не хочу нагружать его своими проблемами, также, как и впутывать. Я не хочу, чтобы он в конце и за меня переживал. Слова весельчака полоснули по живому даже сильнее, чем его недавние сквернословие. В этой жертвенности, в этом желании «не нагружать» отца, пока тот ранее вначале оплакивал Миву (с которой ещё не виделся лично и не знал, что она жива) и Тэнг Шен, просвечивала такая взрослая, горькая мудрость, которой у старших братьев не было и в помине. Хозяин синей повязки застыл, вцепившись пальцами в край крыши. Он вспомнил, как Сплинтер всегда выделял Микки, прозывая его самым одаренным и непосредственным. А тот в это время стоял в тени, глотая слёзы, и молчал, чтобы не добавить лишней морщинки на лице папы. — Ты… Ты защищал его покой ценой собственного рассудка? — прошептал Донни, и его голос сорвался на всхлип. — Пока мы бегали к нему за советами по каждой мелочи, ты… Ты просто гнил изнутри, чтобы Сэнсэю не было «хе**во»? Раф зажмурился, и перед его глазами встал образ Сплинтера. Он представил, какой гнев и какая печаль отразились бы на лице мастера, узнай он, что его дорогие сыновья превратили жизнь младшего брата в пытку. — Ой, Микки, поверь мне, он бы нас… Он бы нас возненавидел за это, — глухо выдавил бунтарь. — Если бы Сэнсэй знал, что мы — причина твоих кошмаров, он бы до конца дней не смог на нас смотреть без отвращения. И ты… Ты спасал не нас, Микки. Ты спасал его сердце от правды о том, каких уродов он воспитал. Эйприл сделала шаг к веснушчатому, а её плечи дрожали от холодного ветра и осознания масштаба этой тихой трагедии. — Ты был единственным, кто по-настоящему заботился о мире в этой семье, — тихо сказала она. — Пока мы все тянули одеяло на себя, ты просто… Сгорал, чтобы нам было тепло. Микеланджело лишь шмыгнул носом, поправил оранжевую маску и посмотрел на свои руки. В его взгляде не было гордости за свой «подвиг» — только усталость. — Сэнсэй заслуживал спокойствия, — отрезал он, и в его голосе снова прорезался холод. — В отличие от вас. Он потерял всё в Японии. Я не мог позволить ему потерять ещё и веру в то, что его сыновья — настоящая семья. Пусть он ушёл, думая, что мы едины. Это мой последний подарок ему. А вам… Вам с этим жить. Н-да, этот маленький герой многим чем пожертвовал собой. Своей позитивной энергией, эмоциональной здоровью и нервами тем более. Микки замолчал, и эта тишина была тяжелее любого обвинения. Он стоял на заснеженном асфальте — маленький, измотанный, но в этот момент бесконечно более зрелый, чем все его «старшие» братья вместе взятые. Пока они играли в героев и мерились эго, этот малыш в одиночку нес на своих плечах мир в семье, сгорая дотла, чтобы сам Хамато Йоши мог уйти с миром в душе. Раф смотрел на него сверху вниз, а его лицо было мокрым от слёз. Он уразумел, что их младший братец — единственный, кто по-настоящему унаследовал благородство Сплинтера. А они… Они остались лишь жалкими тенями, которые не смогли защитить самое ценное, что у них было. Донни прижался лбом к холодному камню, и его трясло от осознания того, какую драгоценность они систематически уничтожали. Его расчёты никогда не учитывали душевную прочность брата, которая оказалась крепче любого металла. А Лео изведал, как его лидерская гордыня рассыпалась в прах. Он раскусил: настоящим лидером, тем, кто жертвует собой ради других, всегда был Микки. Пока этот недоумок в синей повязке следовал уставу, Микки же следовал любви, даже когда эта любовь причиняла ему нестерпимую боль. — Пошли, — обращаясь к Мутанималам и Эйприл, негромко сказал он. — Здесь слишком холодно. Он не имел в виду погоду. Группа медленно скрылась в люке, и звук за хлопнувшегося металла прозвучал как финальная точка в их прежней жизни. На крыше остались трое — раздавленные, опустошенные и навсегда изменившиеся недотёпы. Эта новогодняя ночь стала для них моментом истины, которую невозможно развидеть или забыть.