Одержимый

*Cognosce te ipsum - Познай самого себя Эта замечательная песня одна из тем, которые я ассоциирую с этой историей:

Каждый раз, когда мне удается сломить тебя, ты превращаешься во что-то, что стоит беречь. Каждый раз, когда я приближаюсь к тому, чтобы спасти тебя, ты совершаешь грех, достойный веры. Ты все, чего я когда-либо желал, но этого недостаточно, тебя всегда недостаточно. Я заберу все, что смогу, Заберу когда смогу, Если момент когда-нибудь наступит. Я ненавижу тебя, когда ты уходишь, я ненавижу, что ты заводишь меня. Я ненавижу то, как нуждаюсь в тебе, когда не знаю где ты. И мне гораздо больше нравится, когда я нахожу тебя лежащей на полу. Я знаю, ты думаешь, что ненавидишь меня, но я всегда буду ненавидеть тебя сильнее. Я никогда бы не узнал, пока не попробовал, какой мусор то, ради чего я через столько прошел. Потому что на самом деле ничто не в силах это изменить. Мне так стыдно за то, что я сделал с тобой... Я должен был позволить тебе почувствовать этот натиск. Тебя было слишком много, чересчур много. Я заберу все, что смогу, Заберу когда смогу, Если момент когда-нибудь наступит. Снова и снова и... Я никогда бы не узнал, пока не попробовал, Мне так стыдно за то, что я сделал с тобой. (с.) Sick Puppies - I Hate You

Самое интересное в процессе совращения — не финал, а охота на жертву.

Клаус — Мистер Майклсон, — Стефан замирает на пороге кабинета, робко нарушая давящую, напряженную тишину, — девчонка в подвале. Рассеянно покручиваю в пальцах бокал, наполненный виски, ощущая, как против моей воли губы складываются в злорадную усмешку. Я не раз вел с тобой, Кэролайн, мысленные монологи, с какой-то болезненной одержимостью представляя себе этот момент. Сценарии выходили размытыми и неопределенными, возможно, таким образом, ненависть путала мои карты, но... одно оставалось неизменным. Твои страдания. Знала бы ты, как долго я существовал лишь мечтами об этом. — Очнулась? — равнодушно уточняю я, откинувшись на спинку кресла. — Да. Мы вкололи всего дозу снотворного. — Свидетели? — привычное для таких дел, односложное уточнение. Сальваторе качает головой. — Прекрасно, — расслабленно прикрыв глаза, тяну я, ощущая не что иное, как возбуждение. Это вынуждает медлить, растягивать, смаковать мгновения... Теперь ты никуда не денешься. Моя очередь упиваться превосходством, дорогуша.

*** Знаешь, я различил твои сдавленные всхлипы еще на лестнице. Да уж. Это тебе не номер люкс... холодно, сыро и страшно. Представляю, как пугает тебя неизвестность. Спускался в место, которое станет нашим с тобой адом, почти бесшумно. Точно зверь, крадущийся к своей добыче. Хотя... как ты теперь спасешься? Мне нет смысла проявлять осторожность, я уже позабыл, каково это. Сладко... Сладко видеть тебя такой. Тугие веревки приковывают запястья к подлокотникам железного кресла, но ты отчаянно дергаешься, будто намеренно желая испортить свою нежную кожу. Какое расточительство... в прочем, я могу помочь тебе, девочка. На глазах черная повязка, которая намокла от отчаянных слез. Эти дорожки, рассекающие твои щеки, теперь не вызывают во мне ничего, кроме наслаждения. — Здравствуй, куколка, — мурлычу я, не отказав себе в удовольствии коснуться спутанных, белокурых локонов. Весь твой образ лживый. Насквозь. Красива, точно ангел, но я знаю, какая ты на самом деле. Поэтому заставлю бояться, раскаиваться, молиться на меня. Клянусь. Дергаешься, пытаясь отстраниться от моих пальцев. Мне нравится, что ты не можешь. Скованная по рукам и ногам, беспомощная... Не выдержав, я тихо рассмеялся. — Кто вы? Что вам от меня нужно? — Мне грустно слышать, что моя девочка меня не узнает, — язвительно произношу, лениво изучая соблазнительные изгибы твоего идеального тела, едва прикрытого коротким, красным платьем. Я могу взять тебя прямо сейчас... практически сломленную под натиском ужаса. — Чья? Вы... Я не понимаю... Почти жалею, что не вижу в эту секунду твои глаза. Хочу узнать, имеют ли они надо мной прежнюю власть. — Не переживай, это временно, — усмехнувшись, заверяю я, опуская руку на тонкую коленку. Ты дрожишь, прерывисто дышишь, а я веду ладонь вверх, до основания... чулка. — Нет! Не трогайте! Я... я помолвлена, — испуганно, так жалко хнычешь ты. Ощущаю вспышку холодной ярости. Думаешь, я не в курсе? — Серьезно? Поэтому ты вырядилась на свою помолвку, как дешевая шлюха, да? Кажется, поражена моей грубостью. Привыкла, чтобы мужчины носили тебя на руках, не так ли? Я бы мог. В прошлой жизни сделал бы все ради тебя, но не теперь. — Да... да как вы смеете?! Вы хоть знаете, кто мой отец?! Сейчас же отпустите меня, быть может, тогда я забуду об этом, как о неприятном недоразумении! — Неприятном недоразумении... — медленно повторяю я, ощущая, как ненависть и гнев окончательно ломают остатки сдержанности. Протягиваю руку, властно сжимая твою шейку, склоняясь к дрожащим, искусанным губам. — А ты совсем не изменилась, Кэролайн. Маленькая, избалованная сука, — в исступлении шепчу оскорбления тебе на ухо. Весь твой пыл испаряется. — Почему вы так говорите? Я ничего вам не сделала... От этих слов мне хочется горько рассмеяться. Конечно... совсем ничего. — Что, если я скажу, что могу организовать смерть твоего отца? Хочешь этого? — Нет... нет... я не хочу, — ты отчаянно мотаешь головой, будто смехотворный жест сделает более весомыми твои слова. Выглядит невинно. Но ты никогда не была невинной... Смягчаюсь, с обреченной улыбкой маньяка стирая слезинки, нежно и аккуратно. — Тебе придется быть очень хорошей девочкой, чтобы никто не пострадал... Не дерзи мне больше, — равнодушно прошептал эти слова тебе в губы. — Умоляю вас... Отпустите... Надо же. Ты унижаешься передо мной. Какая ирония, не находишь? Твои мольбы завертели меня в болезненном вихре прошлого. Событиях пятилетней давности. ***

Это и есть страсть, одержимость человеком: когда ты создаешь в воображении его образ, мало соотносящийся с действительностью.

Сказать, что я любил тебя, значит не сказать ничего. Знаешь, милая, каждая деталь твоего облика отпечаталась в моем сердце тягостным напоминанием. Мягкие, белокурые локоны, забавно пружинящие под напором уверенной походки. Дерзкая, выворачивающая меня наизнанку, улыбка. Голос, пробирающий до дрожи своей звонкой мелодичностью. И... глаза. Холодные, равнодушные, но по-прежнему восхитительные. Оглядываясь назад, я не раз задавал себе вопрос: за что? За что любить такую, как ты? Злую, вздорную, избалованную... Я бы сказал, жестокую. Не знаю, Кэролайн. Может, правы те, кто заключили: любят не за что-то, а вопреки... Ты была королевой. Всегда на высоте, из обеспеченной, в меру влиятельной семьи. А я... стыдно вспомнить, кем был я. Замкнутым мальчишкой, у которого не хватало денег даже на чертов ланч. Приходилось работать в местах, смехотворных для тебя, ездить в университет на автобусе и носить старые, убогие, по твоим меркам, вещи. Разумеется, сирота не под стать принцессе... Я всегда прощал тебя. Не умел злиться на грубости и насмешки, оправдывая это эгоистичностью девушки, которой всю жизнь все преподносили на блюдечке. Хотя... тогда я был человеком. Кто я сейчас? Сомневаюсь, что я нормален, Кэролайн. Четко помню день, который толкнул меня к переменам, словно случилось это вчера. Ты перешла очень тонкую грань. Никогда бы не подумал, что девочка, так горячо любимая мной, на самом деле способна на такие поступки. Мне нравилось рисовать тебя. Осторожными мазками отражать на безликом холсте прекрасные черты. Лишь полюбив по-настоящему, осознал, что искусства недостаточно, чтобы передать чей-либо образ, всю его глубину, но я не сдавался. На портретах ты была иной: улыбалась тепло, немного робко, я бы сказал... с невинной, непорочной женственностью, которая символизировалась в моих мечтах с твоей ангельской внешностью. Ведь в настоящем мире, как не прискорбно, ты не посмотришь на меня так. Я мог проводить часы с альбомом, глядя не на мою Кэролайн, вспоминая, как ты в очередной раз посмеялась над моими чувствами. Оправдывая тебя.

— Опять грезишь о самовлюбленной стерве? — раздраженно вопрошала Ребекка, опускаясь рядом. Вздрагивал, захлопывая альбом от чужих, пусть и родных глаз, устало вздыхая. — Она не стерва. Немного избалованный ребенок, не более, — тихо, но твердо отвечал я. — Бред собачий! — сестра часто взрывалась, повышая в такие моменты голос, но после обхватывала изящными пальцами мою ладонь. — Забудь о ней, Ник... слышишь? Эта девчонка не достойна тебя. Как ты можешь ее любить?

*** В тот день в Нью-Джерси было на удивление пасмурно, дождливо. Может, погода предчувствовала, что меня ожидает переломный момент, не знаю... но я в очередной раз хотел поговорить с тобой. Ты перешептывалась с одной из своих подружек-шестерок, а я не мог оторвать от тебя взгляд и сосредоточиться на учебе, понимая, что сердце замирает, как у мальчишки, от каждой мимолетной улыбки, адресованной, как всегда, не мне. — Мистер Майклсон, прием! Что такого интересного вы видите на затылке у мисс Форбс? — вырвал меня из забытия недовольный голос преподавателя. Знаю, что меньше всего женщина хотела меня задеть, но история повторилась: смех. Неприятный, озлобленный смех однокурсников. Чувствую, как лицо заливается краской. Ничего не могу с собой поделать... меня волнует только твоя реакция. Ты обернулась, смерив меня взглядом холодных глаз, а после... презрительная усмешка в мой адрес. — Идиот, — шепчешь одними губами, но я дергаюсь, опуская глаза в парту, чувствуя, как внутри все переворачивается. — Простите, — хрипло прошелестел я, борясь с желанием разгромить этот проклятый кабинет и заставить их испытывать страх перед человеком, который так близок к сумасшествию. *** — Кэролайн, подожди, — выдыхаю, поддавшись порыву, перехватив твою ладонь. — Руки! — брезгливо поморщившись, процедила ты, отшатываясь от меня, как от больного. — Чего тебе? — уже спокойнее добавила, приподняв бровь. Черт... тебе доставляет удовольствие обращаться со мной так, не правда ли? — Я... я хотел сказать, что не обижаюсь на тебя, — улыбнулся слегка снисходительно, на секунду отводя взгляд в сторону, силясь собраться с мыслями. — Ты знаешь, я готов ради тебя на все. Когда-нибудь ты обязательно поймешь, что достойна большего... — Большего? — ты смеешься, мило сморщив носик. — Боже, ты что, сейчас говоришь о себе? Серьезно? Я привык реагировать спокойно на все твои колкости, но вдруг оказался почти на грани. Еле подавил желание обхватить тебя за плечи и хорошенько встряхнуть. — А почему нет, Кэролайн? А? Тебе предпочтительнее общество Локвуда, которого интересует только футбол и мимолетный перепих со стайкой поклонниц? Он ведь даже не любит тебя, почему ты не видишь очевидных вещей... — О, Майклсон, заткнись. Любит, не любит... Что ты вообще понимаешь? Он может дать то, что мне нужно. Усмехаюсь, возводя глаза к пасмурному небу. — Да? И что же это? — мне почему-то становится смешно. Это не нравится тебе. Ты слишком привыкла к моему обожанию. Подходишь вплотную, и я тут же теряюсь, забывая, как дышать. Улыбаешься, удовлетворенная моей реакцией на твою близость. — Посмотри на себя, — холодно произносишь, почти касаясь губами моей щеки. Пальцы задевают джинсы. — Посмотри на то, во что ты одет. Ты смешон, Клаус. Жалкий неудачник. Слабый. А Тайлер смелый. Богат, успешен... хорош собой. Кто ты и кто он? Мне становится холодно. Я... я словно вижу тебя впервые. "Как ты можешь ее любить?" — Хотя... есть один вариант. Готов на все, говоришь? Молча киваю. — Хорошо, — хитро прищурившись, шепчешь ты. — Стань богатым. Известным, уважаемым и сильным, способным защитить меня, обеспечить, потакать всем моим прихотям... Только в этом случае я буду твоей. Навеки, — в твоих глазах плещется издевка, а я делаю шаг назад, понимая, что все слова, что я мог бы тебе сказать, просто на просто застряли в горле. — Что же ты молчишь? Такой глупый... Мы оба знаем, что этого никогда не случится. Неудачником родился, неудачником и умрешь. Тряпка. Мне даже смотреть на тебя неприятно, проваливай. Знаешь... я никогда не поднимал руку на девушку, но в тот момент мне на самом деле хотелось. А еще... этот диалог опустошил меня. Дрожащими пальцами открываю сумку, доставая аккуратно сложенный лист бумаги. — Возьми, — глухо произношу я, протягивая его тебе. Ты медлишь, слегка удивленная. Чем? Тем, что я молча стерпел твои слова? Разве ты не привыкла, что моего гнева не стоит опасаться? в те дни я был юн, не думая, что способен причинить тебе боль. Неуверенно принимаешь подарок, разворачиваешь и... в этот момент я вижу те самые глаза, в которые влюбился. Тебе до безобразия идет потрясение. — Это... это ты сам нарисовал? Молча киваю, почему-то не желая больше говорить с тобой. — Красиво. — Ты красивая, — просто ответил я, пожав плечами. Невероятно... Заливаешься румянцем, посылая мне непривычно смущенную улыбку, приоткрываешь рот, будто собираешься сказать что-то важное, но... — Не помешал? Локвуд. Подходит, опуская руку на твою тонкую талию, а я поражаюсь, что единственный раз, когда ты показалась мне беззащитной, испорчен им. — Что это такое, детка? Ты вздрагиваешь, пытаясь прикрыть рисунок ладошкой, но Тайлер не дает. Хмурится. — Что за дрянь? — Ничего... Милый, это пустяк... Пустяк. Ты на самом деле настолько меркантильна? Не могу произнести и слова, мрачно встречая взгляд Тайлера. — Нарываешься, Майклсон? Тебя не учили не трогать чужое? Поразительно. Он говорит о тебе, как о вещи. Это тебе нравится в мужчинах? Потому что ты не возмущена, ты смотришь на него такими глупыми, испуганными глазами. В этот момент осознаю, что ты дурочка. Просто дурочка. Хочу заступиться за тебя, но не успеваю... — Тай, перестань... Нашел, к кому ревновать, — ты звонко смеешься, будто сам факт ревности к такому, как я — нонсенс. — Ну... хочешь, я верну это? Забери, — нервно протянув ко мне руку с рисунком, грубо требуешь ты. Я отшатываюсь. Знаешь, это больно. От напряжения и разочарования меня бросает в дрожь. Некоторое время ничего не происходит. Меня почти забавляет твоя нервозность, твое стремление угодить этому безмозглому мальчишке. — Достал! — ты комкаешь лист в руке, кидая его мне под ноги. Точно так же могла бы швырнуть мое пропустившее удар сердце. Локвуд смеется и говорит что-то, но я его не слышу. В ушах звенит. Просто молча смотрю на тебя. Мне кажется, что ты сейчас расплачешься под моим взглядом... или же, это очередная моя иллюзия. Я устал оправдывать тебя, Кэролайн. Резко срываюсь с места, задевая тебя плечом. Твой щенок что-то кричит мне вслед, не оборачиваясь, показываю ему средний палец. Наплевать. Боюсь, что еще немного... так мало осталось до ненависти к тебе, мой лживый ангел. *** Я не ошибся. Ненависть стала чем-то новым, пьянящим и бешеным, но ты во всем виновата сама, глупая куколка. Когда-нибудь я обязательно заставлю тебя осознать свои ошибки. После нашей перепалки постоянно ловил на себе твои взгляды, мимолетные, внимательные... Ни разу не посмотрел в ответ, невзирая на то, что продолжал слепо идеализировать тебя. Все закончилось для меня спустя три дня после нашей ссоры. Директор вызвал в свой кабинет. Знаешь ли ты, Кэролайн, сколько упорного труда мне потребовалась, чтобы закончить школу с отличием и поступить сюда? Хотя... откуда. Твои богатые родители не позволили своей принцессе столкнуться с тяготами реального мира. Тебе все давалось просто так. Мне же приходилось самому использовать любой шанс, способный приблизить к цели. — Мне жаль, Клаус. Ты хороший парень, пойми... Отец Локвуда является одним из основных наших спонсоров. У меня связаны руки... Я уже не слушаю, впервые ощущая, как в душе зарождается нечто темное, неконтролируемое, пугающее даже меня самого. — Я... отчислен? — медленно переспрашиваю, склонив голову набок. — Мне жаль, — повторяет директор, отводя взгляд. Резко поднимаюсь с места, направляясь к выходу. — Клаус, постой... Распахиваю дверь с такой силой, что она ударяется о стену. Так не свойственно для меня, обычно сдержанного и замкнутого в себе. Ярость оглушительна. Нахожу вас во дворе, в окружении целой свиты. Ты самозабвенно целуешься с Локвудом, но в эту секунду я не чувствую ни ревности, ни боли. Вцепляюсь в твою ладошку, оттягивая от парня, не обращая внимания на шокированный вскрик. — Тварь! — сквозь зубы выплевываю я, после чего кулак впечатывается в самодовольное лицо ублюдка. Не смотрю за твоей реакцией, хотя уверен, тебя шокирует эта сцена. А у твоего мальчика из носа идет кровь. Замахиваюсь вновь, но два паренька властно перехватывают мои руки, сдерживая. — Молись, неудачник, — неприятно усмехнувшись, говорит Тайлер, склоняясь к моему лицу. Мне всегда было интересно, что ты чувствовала, когда они избивали меня? Ты противна мне, Кэролайн. Это все, о чем я думал, лежа на земле, сплевывая кровь. — Пожалуйста, милый, хватит. Слышишь? Не трогай его, он и так ущербный... — щебечет твой голосок откуда-то сверху. Именно в этот момент я осознал, что не успокоюсь, пока не заставлю вас заплатить сполна. За все, что я вынес за последние два с половиной года. Переворачиваюсь на спину, перехватывая твой взгляд. Улыбаюсь тебе озлобленной, кровавой улыбкой, глядя, как ты вздрагиваешь, делая осторожный шажок назад. — Ты пожалеешь об этом, милая, — хрипло пообещал я, поборов желание рассмеяться. В твоих псевдо-чистых глазах был... страх? Ты позволила ему увести себя, крепко обнимая мальчишку. А я лежал на земле, бездумно глядя в небо, ощущая, что к глазам подступает нечто унизительное, недопустимое... слезы. Несмотря на твои издевки, первый и последний раз я плакал ребенком, когда умерла мать. Майкл назвал меня слабаком и ударил, отметив, что его сын не смеет ныть, как баба... Майкл был сильным, но и он давно мертв. — Боже... Боже мой, Ник, что с тобой произошло, — Ребекка всхлипывает, дрожащими пальцами касаясь моего лица. — Тебе нужен врач. Я... — Тише, сестренка, — усмехнувшись, ласково шепчу я, позволяя нежным рукам девушки увлечь меня на диван. Она плачет, ведь может себе позволить такую роскошь. Это выводит из себя. Хватит жалости. Клянусь, я больше никогда не буду жалок... — Меня отчислили. — Что?! — она срывается на крик, прижимая ладонь к губам. — Как... ты же... ты же так много учился... — Забудь. Я уезжаю. Теперь все изменится. А ведь Ребекка ненавидит тебя. Винит в том, в кого я превратился. Пять лет спустя я добился таких высот, которые не снились даже обоим вашим семейкам. Что ты там говорила? Что будешь моей навеки? Не переживай, Кэролайн, я не позабыл твоих наивных высказываний. *** — Умоляю... Отпустите... Задумчиво дотрагиваюсь до твоих дрожащих губ, еле заметно усмехаясь. Никогда не видел тебя такой жалкой и перепуганной. От моих прикосновений ты лишь сильнее расплакалась, в тщетных попытках отстраниться. — Пожалуйста, пожалуйста, перестаньте... — Правильно, сладкая, умоляй меня, — насмешливо отозвался я, лениво растягивая слова. Я мог бы долго играться с тобой так, но слишком сильно жажду момента узнавания, контакта с твоими заплаканными глазами. Мягкими, легкими движениями развязываю черную повязку, стягивая. Несколько секунд жмуришься, привыкая к тусклому свету. Ты беспомощно смотришь на меня, часто моргая. — Скажите... скажите, что вам нужно? Деньги? Моя семья заплатит, сколько потребуется... Я рассмеялся, выпрямляясь, глядя сверху вниз на твою съежившуюся фигурку. — Ты меня не помнишь? — нежно уточняю я, улыбаясь тебе. Молча, рвано всхлипываешь, усиленно всматриваясь в мои глаза. Пять секунд, десять, пятнадцать... Не переживай, я достаточно терпелив сегодня. — Нет... Нет, не может быть... Клаус? — Бинго, девочка моя. Теперь, когда с обменом формальностями покончено, можно начинать, — весело произнес я, склоняясь к твоему лицу. — Начинать? Что начинать? Ты вся дрожишь, бедненькая... Но я не собираюсь тебя успокаивать. — Вендетту, разумеется.

Месть — это тёмный и одинокий путь. Как только вы ступаете на него, уже нельзя вернуться.