Одержимый

Mi corazon de cenicero ( Мое сердце - пепельница )

Берегись человека, не ответившего на твой удар: он никогда не простит тебе и не позволит простить себя. Монстры реальны, привидения тоже. Они живут внутри нас и иногда берут верх.

Ошибки ошибками и остаются, а любовь живет и умирает. Где взять то, что умерло? Знаешь, я терпеливо ждал, готовый пойти на все, чтобы добиться своей, к сожалению, нелепой цели. Кэролайн, когда я говорю «Все», имею в виду именно это слово. Смотрю на тебя и задаюсь лишь одним вопросом — на кой черт мне это нужно? Кому и что я хочу доказать? Только вот, годы не уняли пожар внутри, я же окрестил его жаждой мести. Мог бы сжечь в нем твой мир, милая, наплевав, что была единственной, кому не следовало меня бояться. Майкл пускал в ход кулаки, обучая искусству разрушения. Уничтожай и выигрывай. Любой ценой. Повторял это часто, так часто, что слышу негласное правило до сих пор, спустя много лет после его смерти. Ад это или нет, но отец постоянно рядом. Не в сердце, он в моей голове. Каждый синяк или царапина учили — не задавай вопросов, забудь о совести и действуй. Я ненавидел, но усваивал. Заставлял себя, подталкивал, до ран, до крови, ради человека, для которого никогда не буду достаточно хорош. Открою тебе маленький секрет: когда увидел тебя впервые, усомнился, что стоит следовать этому кодексу. Наверное, зря. Любовь — удел слабаков. Пропасть, прыгнув в которую, разобьешься к чертовой матери. Спасибо, что вовремя избавила меня от такого исхода. Я ненавижу тебя, Ангелочек, так же, как люблю своего отца. Я очень сильно люблю его мертвым. Что-то жалобно бормочешь, но я не слышу. Мне не интересно, что ты скажешь, меня завораживает, как ты это скажешь. Нравится, как подрагивают губы, как тонкие пальцы сжимаются в кулачки, как веревка натирает нежные запястья, а слезы стекают по шее, в вырез твоего вульгарного платья. Лишь изредка, сквозь какой-то мифический шум я еле улавливаю, что произносишь мое имя. «Не трогай его, он и так ущербный...» Помнишь? Я помню. Тысячу раз прокручивал в памяти, если быть честным. Плачь, ведь мы с тобой знаем, что ничего в этом мире не происходит просто так. Тебя пугает расплата, love? — Клаус, позволь мне объяснить... Давай решим все спокойно, как взрослые люди... Пожалуйста, поверь, я сильно жалею о своих... Мягко прикладываю палец к твоим губам, покачав головой. Лучше просто молчи. — Я верю, но тебя это не спасет, — медленно произношу, абсолютно равнодушный к попыткам оправдаться. — Знаешь, отец говорил мне: если тебя ударили в щеку, перережь сделавшему это глотку. А что думаешь ты, Кэрри? Расскажи мне о мести... После этих слов зажмурилась, рвано, прерывисто дыша. — Ты пугаешь меня... — Отвечай на вопрос, — процедил я, резко сжав твой подбородок. — Это не то, чего ты хочешь на самом деле. Даже если отомстишь, останется только пустота... — запинаясь, шепчешь ты. Слезинки капают на мои пальцы. — Если бы нашел в себе силы прощать, тебе стало бы легче... Ты мог бы выслушать, не делать... это не выход... — Открой глаза, малышка, не прячься. О каких откровениях может идти речь, когда ты боишься смотреть на меня? — насмешливо, мягко прерываю тебя я. Ты подчиняешься, и на мгновение теряю контроль, задетый той болью, что плещется в твоем взгляде. Лишь на мгновение, Кэрри. — Нет, — слабо прохрипела, когда я сжал пальцами твою хрупкую шейку. Умеешь задерживать дыхание? Мне даже интересно, насколько ты сильная, как долго способна бороться со мной... Не бойся, не смотри так, будто я уже отнял у тебя самое дорогое. Это игра, sweetheart. Жестокая, злая, но пока лишь игра. Ты ведь не думаешь, что все закончится вот так? Разжимаю хватку, когда сопротивление утихает, а жизнь едва теплится в твоем хрупком теле. Кашляешь, жадно хватаешь ртом воздух, показывая, как сильно грезишь о спасении. Его не будет. Никто не поможет тебе, никто не помешает мне. Не помешает сделать твою жизнь адом, а так как твой ад только здесь и только рядом со мной, цель переходит из стадии «невозможное» в стадию «возможное». Ты сломаешься, это лишь вопрос времени... Судьба у меня, видно, такая. Странное слово… Судьба. Судьба потому и зовется судьбой, что перекроить ее кавалерийским наскоком не в силах никто. Все повороты оговорены заранее. Все маршруты сверены. Все предрешено. Я и не думал прекращать, оружие еще не сложено, план еще не перевыполнен. — Зачем, Клаус? — улавливаю в нежном голоске соблазнительные злые нотки. — Ты не можешь так со мной поступать... Только не ты, — словно не веря, шепчешь, отчаянно помотав головой. Только не я? Кто же, если не я, Кэрри? Тебя, должно быть, расстраивает, что я не ослеплен, как в те годы? Что твои слова не имеют на меня никакого влияния? Скажи, нравится отчаянно желать быть услышанной, понятой, в ответ получая глухое равнодушие? Видишь, как бывает... Достучаться до кого-то порой так же сложно, как голыми руками толкать бетонную стену, в тщетных попытках сдвинуть ее с места. Что сильнее, свет или тьма? Мы ведь не обитатели сказок, где добро побеждает зло. В реальном мире добродетель вымаливает у порока гроши, отвергнутая людьми. Люди же, в свою очередь, чаще следуют на поводу у инстинктов, чем у сантиментов. Даже на самом типичном примере могу доказать: допустим, тьму будет олицетворять топкое болото, а свет, добро и прочие мифические проявления, человек. Встретившись с тьмой, т.е. с болотом, он пойдет ко дну, если рядом не окажется кто-то еще. Тот, кто не побоится протянуть руку помощи. Но, увы, ты здесь одна, наедине со своим... врагом? Вряд ли. Я признал бы тебя таковой, если бы считал равной себе. Ты же лишь глупая девочка, с которой я пожелал свести счеты. И... в моих мыслях олицетворяешь целую гамму оттенков, не имеющих ничего общего со светом, или же, добродетелью... Расслабляюсь, выбрасывая из головы эти дурацкие примеры, размышления, не желая думать о философии, когда можно потопить тебя в собственных цинизме и боли. Я вижу твои слабости, для тебя же мои неизведанны. Наверное, это единственный плюс излишней закрытости и вечного одиночества. Задерживаю взгляд на спутанных, светлых прядках. Мне всегда нравились женские волосы. Желательно длинные, их с особым удовольствием пропускаешь сквозь пальцы, вдыхая аромат. У каждой женщины он особенный, но среди мелькавших в жизни любовниц я с животным безумием вспоминал намертво отпечатанные критерии: славные белокурые кудряшки, молочная кожа и легкий цветочный запах. Иначе говоря, тебя, Кэролайн. Помню, как все внутри переворачивалось от желания ласково, осторожно заправить светлую прядь за ухо... Теперь же их гораздо приятнее жестко намотать на кулак, запрокинуть миловидное личико, обнажить беззащитную шею. Что я и делаю, не замечая бессмысленных попыток меня образумить. Видишь, родная? Я могу поступать с тобой как угодно. — Больно, — произносишь по-детски невинно, что странно для меня. Твоя лживая трогательность. К тому же, я еще даже не начал причинять боль, что невольно наталкивает на мысль об абсолютной неприспособленности к насилию. Верно. Оберегаемая стерва, с головы которой не падал ни один волосок. Раньше свернул бы шею любому, кто посмеет тебе навредить... хотя, сейчас я поступил бы так же. Да, милая, я заставлю тебя страдать, но это я. Только я могу поступать так с тобой, считай это маленьким утешением. — Еще нет, но обещаю, что будет. Боюсь, не смогу устоять перед искушением испортить идеальную, никем нетронутую белизну твоего тела. Ты не заслужила неприкосновенности, Кэрри, тебе гораздо больше пойдут шрамы, — тихо отзываюсь я, представляя мрачную картину так ярко, словно уже делал с тобой что-то. С радостью бы забрал тебя отсюда. Из этого проклятого города, где что-то во мне сломалось. Где я стал таким, каким хотел меня видеть отец. Более того, проиграл своим трепетным чувствам. Но месть не будет местью, если не коснется нашего общего знакомого... Ты так забавно борешься с паникой, что мне становится смешно. Это слабо вяжется с тем образом, который я помню. Губки, искривленные в презрительной ухмылке. Издевка, искажающая невинную голубизну девичьего взгляда. Где же это все, Кэролайн? Всхлипываешь, как ребенок, потерянный в безлюдном и мрачном переулке. Не трогает. Я готов упиваться фантазиями, которые обязательно станут нашей больной реальностью. — Остановись... — наивно, с придыханием просишь ты. — Еще не поздно, Клаус... — Нет. Ты называешь меня по имени так часто. Зачем? Пытаешься задеть? Не думай, что я куплюсь на твои уловки. Дешевый театр одной актрисы... Я вижу тебя насквозь. Близость первой и, пожалуй, единственной любви притягательна, как глоток ледяной воды в пустыне. Мне хочется выпить тебя всю, без остатка. Но в этот раз не стремлюсь коснуться души, меня интересует лишь тело. — Ты собираешься убить меня? Безжалостное слово отдается в сознании эхом, слегка царапает и, вместе с тем, распаляет. Убить? Разве я говорил, что убью? Его я убил бы, будь он здесь, но не тебя. Во всяком случае, не сейчас. Пауза затягивается. Заметив, какой предсказуемый шок охватывает тебя от осознания, что медлю с ответом, пренебрежительно улыбаюсь. — В чем дело, Кэролайн? Ты рассчитывала, что не способен? — насмешливо бросил я, изучая твою реакцию. — Убью ли я тебя? Оставлю ли в живых? — размышляю вслух, обходя стул и останавливаясь за твоей спиной. Опускаю ладони на хрупкие плечи, чувствуя, как дрожат они под моими прикосновениями. Это просто игра, в которой я не желаю давать поблажек... — Клаус, пожалуйста... — Думаешь, достаточно попросить, чтобы я растаял? Подкрепить эти пустые уговоры слезами и невинным, испуганным взглядом? — ощущая всплеск раздражения, достаю из кармана джинс пачку сигарет. Почему-то сердце ускоряет ритм, пока я чиркаю зажигалкой и втягиваю в легкие дым. А твои всхлипы становятся слишком острыми. Да уж, милая. Это немного сложнее, чем я думал. — Что молчишь? Вздрагиваешь, опуская глаза в пол. В чем дело? Может, тебе даже стыдно? Сука. Как ни крути, моей ненависти необходим выход, и она его получит. — Мы... мы были юными, Клаус. Я знаю, что отвратительно поступала с тобой... — Милая, тише. Для извинений поздновато, — безразлично перебил тебя, стряхивая в сторону пепел. — Стать известным, богатым, сильным, способным защитить... — театрально загибаю пальцы, перечисляя твои слова. — Помнишь? Я всего лишь беру то, что принадлежит мне по праву. Ты же честная девочка, да? — А когда тебя отчислили, ты сказал, что я пожалею, — глухо отзываешься, закусив губу. На секунду удивляюсь, что запомнила угрозу, брошенную в твой адрес пять лет назад. Затушив сигарету, опускаюсь на корточки рядом, ласково касаясь влажной от слез щеки. Ты вздрогнула, но не попыталась отстраниться. — Кэролайн, не люблю ложь. Именно по этой причине удивляет мое наваждение, ведь ты ей насквозь пропитана, до кончиков этих белокурых локонов. Согласись, роль любимой девочки не твоя, ты избалованная стерва, не более. Так близко сейчас, а я не испытываю, глядя на тебя, даже отголосков прошлой любви. Ненависть, презрение и похоть, вот и все, — мой голос звучит холодно и отстраненно, почти уверен, что не лукавлю. Чувства притупились, перегорели, оставив мрачное желание преподать заносчивой девчонке урок. Да, я жажду, чтобы ты побывала в моей шкуре. Твой мир зависит только от меня одного, и цвет его будет черным, с примесью алого. — Ты не сможешь держать меня долго, меня найдут. — Наивная моя девочка, — усмехаюсь, покачав головой. — Я способен держать тебя до конца твоей жизни. Будет ли это долго, или же, наоборот, слишком мало, м? Подумай об этом, Ангелочек. Направляюсь к выходу, осознав, что не могу больше дышать этой спрессованной ненавистью. В мыслях одна яркая точка — твои губы, подрагивающие, до сих пор слишком притягательные... Что-то кричишь мне вслед, кричишь громко, отчаянно, но, увы, в пустоту. Перерыв пойдет нам обоим на пользу. Будешь размышлять о превратностях судьбы, а я подожду третьего участника нашей драмы. А сейчас... все, чего я хочу, это хорошая порция крепкого виски.

I tore the muscle from your chest And used it to stub out cigarettes. I listened to your screams of pleasure, Аnd I watched the bed sheets turn blood red. Я вырвал этот мускул из твоей груди И использовал его, чтобы тушить сигареты… Я слушал твои крики удовольствия И наблюдал, как простыни становятся кроваво-красными…