Сказки под луной

      — Бабушка, а ты расскажешь нам сказку?       В комнате тихо. Тихо горит свечка на столике, отбрасывая мягкие тени. Тихо покачивается кресло-качалка под тяжестью веса пожилой женщины. Тихо шуршит одеяло, которое перебирает пальцами мальчик. Тихо мурлычет кошка на руках его сестры, сидящей рядом.       В ясных детских глазах отражается пламя свечи. Задор и предвкушение.       — Да, ба. Расскажи, пожалуйста.       Очки в толстой оправе загадочно сверкнули в полумраке, и раздался грудной с уже старческой хрипотцой голос:       — Но я уже прочла вам замечательную историю…       — Мы хотим ещё, — перебили ее дети просящим тоном.       — Мы хотим твоих историй, — смущённо добавила девочка, прекратив на мгновение гладить кошку.       Женщина засмеялась, чуть сильнее покачнувшись в кресле:       — Дайте подумать. Что же вам поведать на этот раз? Может про голубые огоньки, что заманивают в леса таких же очаровательных детей, как вы?       — Нет, ты это уже рассказывала, — протянул скучающе мальчик.       — Да? Ох, совсем память изменять стала. А что насчёт сияния, которое иногда разливается в ночном зимнем небе, что становится светло как днём?       — И это тоже, — кивнула девчушка.       Старушка, крепко задумавшись, промолчала. Нахмурившись и отложив свое вязание, она спустя пару мгновений произнесла:       — Хорошо. Есть у меня одна история…       Давным-давно, ещё до Великой войны, жила в нашей деревушке девушка родом из далёкого севера. О ее красоте говорили многие. Кожа белая, как свежее молоко, украшенная россыпью веснушек, волосы ее сравнивали с пшеничным полем далёкого юга, а глаза горели словно два аметиста. Совсем как те, что в подземельях охраняют грозные драконы.       Говорят, она была настолько прекрасна, что, несмотря на ее низкий статус, руку и сердце ей предлагали юноши, семьи которых почитались. Правда, никто так и не знал, почему она упорно отказывалась, неловко улыбаясь, закрывая лицо платком из тонкой шерсти и скрываясь за дверью хижины, в которой жила вместе со своей бабушкой.       Ходили разные слухи, но поговаривали, что женщина эта была ведьмой. Иначе зачем она так внезапно перебралась сюда вместе со своей красавицей-внучкой? Хотя для многих странным казалось не это, а нелюдимость, которая так контрастировала с живостью ее дитя.       Впрочем, нелюдимостью этой была банальная строгость, присущая жителям северных земель, что словно пропитана той морозностью, которую хранят в себе многовековые льды.       Но мне все же стоит вернуться к тому месту, когда столь неоднозначная женщина внезапно отошла в мир иной, оставив внучку сиротой. Деревня словно всколыхнулась от всплеска сплетен. Все гадали, что она будет делать дальше. Кто-то говорил, что она ответит одному из юношей благосклонностью. Кто-то — что она продолжит жить дальше, как это было при жизни бабушки.       Но никто и представить не мог, что она уйдет в местный монастырь, на месте которого сейчас осталась только обветшалая часовенка. Ещё один всплеск сплетен, который, как и все остальные, очень быстро поутих, словно неумелый мальчишка кинул в воду камешек, но выбить «блинчики» так и не сумел. Все пошло своим чередом, размеренно и сонно.       На этом я думаю опустить тот период времени, когда столь загадочная северянка осваивалась в монастыре за неимением интересных деталей. Она была прилежна, скромна и смиренна, что сделало из нее хорошую монахиню. Однако очень часто она уходила куда-то тайком по ночам. Даже девушка, которая ее прикрывала от настоятельниц, не знала, куда и зачем. Прагматичность же и чувство такта не давало ей это спросить.       В один из таких летних вечеров, накинув на плечи балахон и привычно обернувшись на здание монастыря, девчушка скрылась за деревьями опушки и торопливым шагом направилась вглубь леса.       Все люди связаны с природой, но если южанам не было ничего милей степи и бескрайних полей, то северян всегда находили прелесть в дремучих лесах и безмолвных топях. Вот и Анна, ступив на территории за чертой деревни, почувствовала себя свободнее. Однако путь ещё не окончен. Надо идти дальше, к поляне, где располагалось небольших размеров озерцо, которое так прелестно сияло и отливало серебром в лунную ночь.       Хотя стоит заметить, что в этом раз ощущение свободы слегка притуплялось растущим беспокойством. Девушке чудилось, что на нее кто-то смотрит. Но сколько бы она тревожно не оборачивалась, позади никого не было.       Трава приятно шелестела под ногами, лёгкий зефир слегка трепал волосы и словно шелковой лентой оглаживал лицо, но и это не приносило успокоения.       Тревожность нарастала.       Шаг. Другой. И вот деревья расступились, представ взгляду ту самую полянку, то самое озерцо, гладь которого покрывалась то тут, то там мелкой рябью, но все же была относительно спокойна.       Вздох, который должен был быть вздохом облегчения, получился напряжным. Давящее чувство преследования усилилось в стократ, заставляя бешено колотиться сердце.       Снова оборачивается.       Никого.       Повисла тишина, которая казалась почти осязаемой и даже невероятно густой, словно патока.       И тем внезапным и громогласным показался голос, который произнес над самым ухом:       — Чудесный вечер, не так ли?       Коротко вскрикнув, Анна, резко повернувшись на каблуках своих деревянных башмаков и взметнув полы плаща, увидела перед собой девушку.       И я солгу, если скажу вам, что ее внешность была заурядной. Она походила на ангела и будто была соткана из снега: белая одежда, белая кожа, волосы, искрящиеся серебристыми переливами. И тем сильнее на этом ослепительном фоне выделялись две детали: изящно, но при этом круто закрученные иссиня-черные рожки и глаза. Красные.       Нет. Алые.       Как кровь убитых воинов на поле брани или маки, что растут там и что, словно вскормленные этой кровью, распускают свои бутоны навстречу холодному солнцу.       Сердце пропустило удар, и Анна, выдохнув тихое: «Демон», упала на колени, зажмурившись и начав шептать молитвы, которые только приходили на ум.       Прошли секунды, а может минуты или даже часы, как раздался тихий смешок, в котором так и сквозила издёвка:       — Молитвы — это, конечно, прекрасно, однако, я не всякая мелочь, чтобы на меня это действовало. Все же я суккуб, а не ундина.       Анна только вздрогнула и с опаской открыла глаза, убедившись, что странное создание не исчезло. Оно все также материально и, немигающе смотрит, уперев руки в боки.       Почувствовав, что может спокойно говорить, девушка осторожно спросила:       — Так если ты суккуб, то почему явилась мне? Я же девушка.       — А что это меняет?       Возмущенный вздох:       — Но это же грех.       Ответом сначала стала хищная улыбка:       — А разве одно наше существование не является грехом? — Анна не нашла, что на это сказать, а девушка все продолжала, подойдя поближе и протянув руку, чтобы помочь подняться.       — Божьи дети или все же рабы? Вы, как покорные агнцы, слушаете все, что вам говорят священники.       Рука помощи была проигнорирована, а монахиня продолжала смотреть как затравленный зверь. Устало вздохнув и как можно нежнее улыбнувшись, демон лёгким движением очертила пальцами овал лица девушки, остановившись на подбородке:       — Но если священники не врут, то где мои козлиные ноги? Почему я ношу одежду и не имею ужасных когтей? Ответь мне, пожалуйста, милая Анна.       — Откуда ты знаешь мое имя?       — О, тебя интересует только это? Твое имя часто звучит из уст настоятельниц. Однако, не могу сказать, что они передают красоту его звучания во всей полноте.       — Ты следила за мной? — голос начал крепнуть с каждым словом.       — Совсем немного. Несмотря на то, что меня не отпугивают кресты, молитвы и прочая ваша атрибутика, находиться длительное время у монастыря не представляет возможности. Это место — квинтэссенция скуки, — фырчание. Это снимает оцепенение.       — Тогда почему пришла ко мне? Я ведь даже не мужчина. Я не смогу дать тебе… — тяжёлый вздох и шепот сквозь стиснутые зубы, — семя.       Глумливый смешок, который разрывается оглушительным хохотом.       — Святая простота, — выдохнуло создание, отсмеявшись, — мы не разделяем людей по половой принадлежности.       — Но как же соитие?       — Это тоже не обязательное условие. Получать энергию можно и другими путями. Собственно за этим я и здесь, — заметив настороженный взгляд, ещё шире ухмыльнулась. — Хочу предложить сделку.       — Нет. Меня это не интересует, — сухо ответила Анна, отряхивая полы накидки и даже собираясь уйти, как на ее кисти сомкнулись чужие ледяные пальцы, прикосновение которых заставило замереть все нутро, и вздрогнуть всем телом.       — Ты ведь даже не выслушала условия, а уже отказываешься. Ничего страшного и опасного я предлагать не собираюсь.       Все тот же настороженный взгляд, но в котором лучились искорки любопытства. Едва заметно, но лучились. Это вполне удовлетворило незнакомку.       — Ты не монахиня, Анна. Признай это. Ты с занудным упорством учишь эти своды правил, однако твоя душа этого совсем не хочет, — гляделки становятся всё более яростными и уже готовы разразиться грозой. — Не торопись кричать. Зачем ты сбегаешь по ночам в лес? Чем тебя не устраивают теперь уже родные для тебя стены монастыря?       Торопливая увещевательная тирада заставляла молчать и внемлить каждому слову. Возмущение постепенно затихало, оставляя растерянность и пустоту. Слова попали в самую точку, но все продолжали литься бурным горным ручейком, который подтачивал камни своей прохладной водой с каждой последующей волной.       — Я не прихожу к тем, чью душу не терзают сомнения…       —…Чего ты хочешь? — прозвучало из их уст одновременно.       — Я хочу вернуться в монастырь живой и невредимой.       — Ты и вернёшься, однако я спрашиваю тебя не об этом. Чего ищет твоя душа здесь, вдали от тесных келий?       Капля за каплей, сомнения растут и словно цветок распускается давно забытое чувство возбуждения. Не того, порочного, а возвышенного. То самое, что развязывает язык ораторов и священников, что укрепляет стремление ещё не-героев сделать шаг в никуда, совершить безрассудство, которое прославит их на века. Возбуждение, которое заставляет поэтов писать баллады и серенады, а художников — свои шедевры. О, это изумительное чувство лёгкости и мощи.       — Я ищу здесь свои воспоминания. Мое детство, что я провела с отцом. Ищу среди деревьев его силуэт. Ищу среди пения птиц и шелеста листьев его голос, что рассказывал мне сказки и легенды, — все с большей страстью говорит Анна, вкладывая в каждое слово долю той самой мощи. Глаза горят, щеки разлились румянцем. Она все продолжала и продолжала, не в силах остановить слова. Теперь уже она была горным потоком, однако именно этого и ждал суккуб. Он жадно впитывал каждую мысль, обличенную в звук и выпущенную наружу.       — Так чего хочешь ты? — сорвавшись на крик, уже сама вцепилась в руку демона Анна, смотря с долей безумства, которое было мимолётным. Наваждение пропало, оставив после себя сладостную лёгкость на душе. Словно кто-то перерезал трос, который держал отвратительно тяжёлый груз.       — Я не смогу вернуть тебе отца. Это не в моей власти. Я не стану вызывать его душу из мира мертвых. Не стоит тревожить тех, кто уже давно не с нами. Но я могу вернуть тебе хотя бы отголосок того времени. Обмениваю встречи с тобой и общение на информацию о моем мире. У тебя возникло много вопросов. Не так ли?       — Только общение?       — Ну и естественно молчание об этом общении. Ни одна живая душа не должна знать.       Молчание, которое растягивается до полноценной паузы. Но ничто не вечно под луной.       — Естественно, у тебя есть время, чтобы выбрать. Думаю, недели будет достаточно, чтобы взвесить все за и против.       Неуверенный кивок.       — Вот и прекрасно, — слегка плутоватая улыбка расцвела на лице создания. — Тогда через неделю, на этом же месте, в это же время. Только позови, и я явлюсь.       Ладонь, до сих пор державшая Анну за руку, наконец разжалась, мягко соскользнув и оставив мурашки на коже.       — До новой встречи, милая фройляйн. Надеюсь, она будет столь же приятной, — прошептала она, стремительно заходя за спину девушки, но, когда она обернулась, то никого уже не застала.       — Ты так и не назвала свое имя, — ошеломленно пробормотала северянка, неуверенно двинувшись в сторону монастыря, продолжая оборачиваться.       Поднялся ветер, и до ее слуха долетело едва слышное: «Юльхен».       Повторяя это странное имя, словно распробывая его на вкус, девушка в смятении двинулась сквозь ночную тишину назад, к деревне, оставляя за спиной злополучную поляну.