Ноябрь часть 2
26 февраля 2026 г., 13:30
Наше время.
Почти Пенсильвания
— Этот год выдался паршивым, ты не находишь? Слишком много ответственности. Слишком много людей, которые внезапно начали от нас зависеть. — Сэм вздохнул, убирая руки в карманы куртки. Он сделал паузу, прислушиваясь к звуку хлопающей двери закусочной неподалеку. Я смотрела на него, все еще ощущая предательскую симпатию к этому огромному мужчине с не менее огромным сердцем. — В нашем… убежище сейчас яблоку негде упасть. Мы больше не просто охотники, мы теперь вроде как… наставники для тех, кто потерял свой дом. Дин злится не на тебя. Он злится, потому что мы оставили там всё в самый разгар подготовки, когда каждый ствол на счету. Мы целый год занимаемся тем, что строим что-то вроде ополчения, Астор. Это выматывает больше, чем любая погоня за нечистью. Я посмотрела на свои руки. Сэм говорил расплывчато, но в его голосе сквозила усталость человека, на чьи плечи внезапно свалилась целая армия. Пока я разбиралась в себе, Винчестеры, кажется, ввязались в очередную войну, масштаб которой я даже не бралась оценивать. — Я ценю это, Сэмми. Правда, — тихо сказала я. — Что вы сорвались с места ради меня. Несмотря на всё то, что у вас там происходит. — Мы не могли иначе, — он пожал плечами, и в этот момент из-за угла показался Дин. В руках он сжимал три бумажных пакета, от которых шел умопомрачительный запах жирного бекона и фритюра. Лицо его выражало крайнюю степень недовольства миром, но пакеты он держал бережно. — Так, — буркнул Дин, подходя к машине и выставляя еду на капот. — У нас есть полчаса, чтобы закинуть в себя этот холестерин и двинуть дальше. Сэм, не смей читать мне лекцию о вреде сахара, я взял тебе салат, в котором из овощей только вялый огурец. Он перевел взгляд на меня, прищурился, учуяв запах табака. — Хоран, если в салоне будет пахнуть как в курилке привокзального бара, я заставлю тебя бежать за машиной остаток пути. Поняла? — Поняла, Дин, — я усмехнулась, принимая из его рук горячий сверток. — Спасибо. — Не за что. Ешь быстрее. Нам еще пилить и пилить, а у меня такое чувство, что этот год еще не закончил подкидывать нам дерьмо. Надеюсь, твой приятель умеет ждать, потому что быстрее эта крошка не полетит — я и так выжимаю из нее всё, не привлекая копов. Мы принялись за еду прямо у капота, стоя под холодным солнцем.Ноябрь, 2012 год.
Хэмлок-Гроув, штат Пенсильвания
Я сижу через два столика от них, лениво ковыряю вилкой в безвкусной запеканке и стараюсь казаться максимально занятой своим телефоном. Я живу в трейлере Руманчеков уже несколько месяцев, и Питер бесит меня до зуда в кулаках своим цыганским фатализмом, но сейчас я не могу оторвать глаз от этой нелепой сцены. Питер, вечно взъерошенный, в своей косухе, которая пахнет бензином и старой кожей, и Лета Годфри — местная принцесса, воплощение чистоты и привилегий. — …слухи, что ты оборотень, — доносится до меня через гул столовой. Я замираю. Питер подавляется содовой, а я едва не выдаю себя, слишком резко вскинув голову. Лета сидит неестественно прямо, в её позе читается смесь страха и болезненного любопытства. Она открывает салат с таким видом, будто препарирует редкое насекомое. Питер что-то бурчит в ответ, пожимая плечами. Я вижу, как он пытается играть в безразличие, но пальцы, барабанящие по обложке журнала, выдают его напряжение. Он темнее и беднее всех в этом зале, и он это знает. — …пугаешь людей, — снова её голос, уже тише. Я вижу, как Питер усмехается. Людям не нужны веские причины, чтобы ненавидеть таких, как он. Им хватает того, что он «другой». Я прищуриваюсь, анализируя Лету. Она не выглядит испуганной — скорее, завороженной. Она подается вперед, вторгаясь в его личное пространство, и я чувствую, как внутри меня шевелится глухое раздражение. — Что ты делал с моим братом? — эта фраза звучит отчетливее. Питер отвечает что-то резкое, в своем репертуаре. Его плечи напряжены, он явно чувствует себя не в своей тарелке под прицелом её широко открытых глаз. Лета же, напротив, начинает расслабляться. Она явно считает, что контролирует ситуацию, что этот разговор — её пропуск в какую-то опасную игру. Она закидывает ногу на ногу, и я замечаю, как её ботинок намеренно задевает его ногу. «Она флиртует? Серьезно?» — проносится у меня в голове. Дальше разговор превращается в невнятное бормотание. Они переходят на шепот. Питер наклоняется к ней, и теперь они напоминают двух заговорщиков. Я вижу, как меняется выражение его лица — исчезает бравада, появляется тот самый коварный, «цыганский» блеск в глазах. Он выуживает из неё информацию о матери Романа, я в этом уверена. Оливия Годфри — главная загадка этого города, и Питер, как ищейка, почуял след. — …всегда интересна, — долетает до меня, когда Лета смеется. Затем он достает коробку с крекерами. Его движения расчетливо медленны. Он позволяет ей залезть внутрь, и когда она вытаскивает розовое кольцо, в кафетерии на мгновение словно становится тише. Я вижу это кольцо. Змея, кусающая себя за хвост. Уроборос. Питер берет его из её рук, и в том, как он смотрит на этот дешевый кусок пластика, слишком много смысла для случайного приза. — Надень его. Оно на счастье. Я вижу, как он касается её пальцев. Лета затаивает дыхание, а я чувствую, как по спине пробегает холодок. Это не просто кольцо. Это метка. Я перевожу взгляд на другой конец комнаты. Роман Годфри сидит неподвижно, как изваяние, впившись глазами в эту сцену. Его лицо бледное, почти прозрачное от ярости. Я отвожу взгляд, чувствуя, как внутри закипает азарт. Оборотень и принцесса. Руманчек явно затевает что-то, что выйдет нам всем боком, но сейчас, в этом душном школьном зале, я не могу не радоваться тому, как лихо он ломает правила их маленького, скучного мира.***
Мы едем в соседний от Питтсбурга городок Шедисайд на машине Романа. Я сижу на заднем сиденье, стараясь слиться с кожаной обивкой, пока мужчины продолжают свой странный поединок завуалированных угроз. Роман ведет себя так, словно не он вчера уехал от меня со стояком, пропитав всё моё естество своим сладким запахом. Он лишь коротко кивает при встрече, вызывая удивление даже у Питера, и ничуть не возражает, когда я забиваюсь назад, а не сажусь рядом. С горечью я думаю, что меня уже записали в побежденные. Что ж, теперь он точно ничего не получит. Я просила его не быть мудаком — это единственное условие для нашей случки. Едва мы выезжаем на трассу, Роман подает голос. — Что это было за милое маленькое свидание за ланчем? — спрашивает он, не оборачиваясь к Питеру. — Она жалеет меня, — отзывается тот. Питеру не нужно выставлять палец на ветер, чтобы определить, с какой стороны движется шторм. — Она очень добросердечная. Мы въезжаем в туннель, и свет ламп начинает ритмично бить по глазам. Роман снова говорит: — Можно спросить? — Валяй. — Что ты делаешь, когда становишься похотливым во время превращения? Я едва не давлюсь собственной слюной. Питер молчит, уставившись на две параллельные линии света, сходящиеся в одну точку в конце туннеля. Он не отвечает, но я вижу, как белеют его костяшки на руле. Наконец мы прибываем к полуразвалившемуся желтому кирпичному дому. Пока мы поднимаемся по лестнице, мимо нас проходит пожилая итальянка. Видя нашу компанию, она вцепляется в распятие на груди и бормочет: «Ведьма». У нужной двери нас встречает Дестини. Смуглая, поджарая, в обтягивающей футболке — она выглядит как женская версия Питера, только с гораздо более острым взглядом. Она тепло обнимает кузена и меня, подергивая Питера за его идиотский «лошадиный» хвостик. Когда Питер представляет ей Романа, она переворачивает его ладонь вверх, изучает её с нахмуренными бровями и, спекулятивно пробурчав что-то, отпускает. На меня же она бросает короткий оценивающий взгляд, в котором читается: «Понимаю, девочка, я бы тоже от них бесилась». — Входите, — бросает она. — Я закончу кое с кем, но это будет не быстро. Квартира кажется странным оазисом: скандинавская мебель, фонтанчик и одуряющий запах трав, который забивает даже аромат стоящего рядом упыря. В комнате с приоткрытой дверью виден чернокожий мужчина, лежащий на кровати со спущенными штанами. Пока мы с Питером делаем вид, что смотрим телевизор, Годфри бесстыдно прижимается ухом к двери — Давай посмотрим, как у нас тут дела, — говорит Дестини.из-за закрытой двери ее слышно все так же неплохо, к моему сожалению — точно. Возникает пауза, а затем раздаются вздох и всхлипы. — А теперь ты должен слушать мой голос и глубоко-глубоко дышать своей диафрагмой, — произносит она. Всхлип превращается в длинный и протяжный вздох. — Смотри, как хорошо у нас получается! — говорит она. — Теперь ты должен представить, что твое солнечное сплетение — как шарик для гольфа, светящийся внутри. Почувствуй потоки энергии и любви внутри него, и пока он светится, я хочу, чтобы ты передвинул свою энергию вниз из своей Манипуры, твоего города сокровищ, который также содержит богатства и любовь, и взглянул на этот маленький мячик — он яркий и счастливый, и он может дать тебе свет! Дыхание увеличивается в темпе и объеме, пока не прерывается и не становится неразборчивым бормотанием. — Йай! — вскрикивает Дестини, хлопнув в ладоши. Вскоре они оба выходят. Щеки мужчины блестят от слез. — Теперь, — говорит Дестини, — я хочу, чтобы ты каждый день находил время на осмысление любви и богатства, вылетающих из твоей Манипуры, и отказался от сахара. Только цельное зерно и крахмал. И если все еще будут жалобы — что ж, еще есть много рыбы в море. Он благодарит ее, рассчитывается и выходит. Питер вопросительно смотрит на Дестини. — Я подсыпала ему немного виагры в чай, — доверительно сообщает Дестини. — Но на самом деле ему нужно было просто почувствовать внизу пару рук, которым плевать, загрузил ли он посудомоечную машину. Она подмигивает нам и подходит ко мне. Берет мою руку в свои горячие сухие пальцы. Дестини не оборотень, но ей не нужно меня чуять, чтобы понять, что у меня на душе. В её глазах я вижу приговор и острое сочувствие. — Сожалею, — говорит она, позволяя моей руке выскользнуть. — Есть путь, который ты пройти просто обязана. Мне остается только кивнуть. — Итак, джентльмены и дама, что у вас для меня? Питер вручает ей пакет с темным шоколадом, а затем ставит на стол банку с мертвечиной — внутренностями Лизы Уиллоуби. Мы с Романом синхронно зажимаем носы. — Твоему другу стоит знать, во что он вляпался? — спрашивает она Питера, кивая на Годфри. — Или мы оставим его в счастливом неведении? Питер вздохнул. — Сейчас это все равно, что выбирать между быть выебанным в рот или в задницу — говорит он Дестини неопределенно кивает, и подходит к горшку с растением, расковыривает землю и достает толстого короткого червя. Зуб даю — не дождевого. Поместив его к гниющей плоти, она закручивает крышку. — Через сколько будет готово? — спрашивает Питер. — Через ночь, в лучшем случае. А по-хорошему — две недели. Буду ждать тебя. Разговор окончен. Роман провожает Дестини впечатленным взглядом. — Мне кажется, моей Манипуре тоже нужно немного любви, — бормочет он. Питер ощутимо ударяет его в плечо, и мы выходим к машине. Я снова сажусь назад и тут же отворачиваюсь к окну. В узкой полоске зеркала заднего вида я встречаюсь с его зелеными глазами, которые внимательно за мной следят.***
В город приезжают гости. Они подстерегают нас с Питером у спуска к трейлеру. Два мужчины в не сильно дорогих костюмах стоят, опершись рядом с черной «Импалой». Я, в принципе, сразу понимаю, что это к нам. Сначала эта женщина из охраны природы, которая таковой не является. Теперь два федерала. Больше жильцов на ближайшие места нет. Оба удручающе высокие: один — около роста Романа, на которого я, как правило, смотрю, чуть задрав голову, явно в хорошей физической форме — не то что местные полицаи, либо тощие и рыхлые, либо с изрядным лишним весом. Второй — даже выше, крупнее, и при взгляде на него меня посещает ощущение, что не справлюсь в случае чего. Ни с одним, ни со вторым. Еще в них обоих есть нечто неуловимо похожее, что встречается у родственников, но я могу ошибаться, и это всего лишь совпадение. Один — короткостриженый брюнет с жесткими рублеными чертами лица, светлыми глазами и складкой, уже залегшей у краешков рта; он явно уже перешагнул тридцатилетний рубеж. Второй — шатен с мягкими на вид волосами практически до плеч — что для Федерального бюро не слишком типичная черта, — широкими плечами и некой наивностью, притаившейся на дне карих глаз, перемешанной с настороженностью в том коктейле, который дает от человека ощущение того, что он еще не потерял веру в людей, но уже относится к ним с явной опаской и ожиданием ножа в спину. Весь анализ гостей занимает у меня буквально пару секунд. Запахи не дают ничего, так как ветер дует в их сторону. — Питер Руманчек и Астор Хоран, верно? — они оба подходят к нам, но все еще недостаточно для того, чтобы я их унюхала. — Совершенно верно. — Питер тут же нахохливается и засовывает руки в карманы потертых джинсов. Не напряжешься тут, ага, когда твоей персоной интересуются федералы. — Федеральные агенты Нил Пулман и Алан Скотт, — представляется короткостриженый. Нил. А тот, с длинными волосами, — Алан. Значки нам тоже демонстрируют, но туда я заглядываю без интереса: только на соответствие фотографий, имен и наличие печати Бюро. В подделках я не разбираюсь, но вряд ли найдутся дебилы, пристающие к школьникам со значками. Тем более к двум сразу. Хотя в случае чего я не сомневаюсь, что меня скрутят. Ветер все еще играет не в мою пользу, и это нервирует. Когда всю жизнь опираешься на запахи, их отсутствие выбивает из колеи и добавляет нервозности. — Мы тут в связи с убийством двух школьниц, — продолжает Нил. — Мы общались с вашей подругой Кристиной… Я закатываю глаза. Представляю, что эта чокнутая наплела федералам. Странно, что после этого они приперлись к нам. Хотя, возможно, дело в другом. — …она сказала нам, что вы тут оба недавно, а еще — Питер оборотень. — Мужчина переводит взгляд на Руманчека, который после последних слов заметно расслабляется и даже позволяет себе улыбнуться. — При всем уважении, сэр, я не думаю, что Кристина права, во всяком случае насчет последнего пункта, — расслабленно говорит парень. — Мы и правда прибыли недавно, но моя повышенная волосатость уже успела вызвать определенный ажиотаж у жителей этого милого городка. — Питер говорит все это с открытой улыбкой, призванной расположить к себе двух агентов. На парня очень внимательно смотрят, потом агенты тоже улыбаются, но их улыбки не несут облегчения — они просто принимают игру. — Я сразу сказал, что это бред, — пожимает плечами Алан. — Но мы обязаны проверить все версии. Я фыркаю, но тут же беру себя в руки, пока не рассмеялась в голос. На меня бросают взгляд мельком, а потом уже я становлюсь объектом пристального внимания двух тестостероновых бомб из Федерального бюро. — Линзы? — спрашивает агент Пулман, на что я тоже закатываю глаза с максимально возможным раздражением от вопроса. — Нет, — коротко отвечаю я, осознавая, что ответа от меня все же ждут. — Чудеса генетики, не более. Нил удовлетворяется ответом, но Алан еще некоторое время задумчиво меня рассматривает. — Итак. Вы знали погибших? — возвращается он к изначальной, наверное, причине нашего собрания. Я пожимаю плечами. — Брук Блюбелл нашли в самом начале года, — отвечаю я, глядя на федералов. — В школе я ее, возможно, и вижу, но впечатления первых дней… сами понимаете. Мужчины кивают. — Вторую девушку я тоже мельком вижу, но мы не общаемся, я даже не знаю, кто ее друзья, — подытоживаю я, скрестив руки на груди. Питер кивает. — Так же. Мы с Астор мало с кем общаемся, и этих двух дам я тоже не имею счастья знать, — говорит он. — Тут вам, наверное, стоит пообщаться с Романом Годфри, он знает почти всех девушек школы. Я готова посмотреть на Питера с негодованием, но беру себя в руки. Это могут неправильно расценить, и потом появятся лишние вопросы. — Обязат… Ветер наконец меняет направление. Дальнейшие слова федералов уходят на второй план. Да и федералами они являются очень вряд ли. От обоих мужчин пахнет чем угодно, но не Бюро. Фэбээровцы пахнут особенно: порохом, архивом, потом, дешевой кожей салона, если есть свой автомобиль. А еще — нереализованными амбициями, усталостью и стрессом. От этих двоих пахнет как от оккультной лавочки маминой подруги Мэг Дарлинг. Женщина ведет в общине свой маленький бизнес, и туда стекаются все, кто хочет настоящей магии, а не сраного нью-эйджа, запудрившего мозги населению Америки. Непередаваемый запах, присущий охотникам. Но не в классическом смысле — эти двое занимаются отстрелом зверушек иного порядка, чем кабан, пума или заяц. Они охотятся на таких, как мы. — …дке? — это до меня, как из колодца, прилетает окончание фразы Алана. Сопоставив логическую цепочку, я делаю вывод, что подставной федерал интересуется моим самочувствием. А вот теперь — тонкая игра без паники. Они должны потерять к нам интерес. — Не вполне, — морщусь я и смотрю на Питера, вложив в голос все негодование, на которое сейчас способна. — Я тебе говорила, что с этим пирогом что-то не то! Цыган, спасибо небесам, тут же принимает мою игру. И скажу, что меня сейчас мало волнует, что думают федералы, потому что паника владеет моим нутром, держа его в цепких лапах. Мне все равно, как от них отвязываться, я просто хочу это сделать. — Блин, ну я-то пока нормально себя чувствую, — расстроенно говорит оборотень. — Дай до дома доберемся, — прошипела я, — посмотрим, что там нормально будет. Охотники переглядываются. Недоверие. От них несет недоверием, сука. Нил протягивает мне визитку. — Свяжитесь, если вдруг вспомните что-то необычное, — говорит он. Я беру прямоугольник плотной, но дешевой бумаги, глядя на номер телефона. Взять-то беру, но другой момент, что необычное я к ним не потащу. Коновалы. Мы распрощались с мужчинами и идем домой. Как только за нами закрывается дверь, я накрываю лицо ладонями, чувствуя, как дрожат пальцы. — Что за цирк? — лениво интересуется Руманчек, садясь в кресло. — Никакие это нахрен не федералы, — говорю я, потерев лицо и относительно приходя в себя. — Поздравляю, к нам пожаловали охотники на нечисть. Питер поднимает брови. — Это типа чокнутых охотников на привидений? — Было бы все так просто, — вздыхаю я, вытаскивая из пачки сигарету и задумчиво крутя ее в пальцах. — Нет. Это те, кто действительно разбирается. И умеет убивать. — Ну, быть может, они смогут нам помочь в деле с варгульфом? — Питер серьезно спрашивает, не шутит. — Ты никогда с ними не сталкивался? — спрашиваю я, глядя на друга сквозь табачный дым. Цыган пожимает плечами, тоже прикуривая. — Только про Орден Дракона, — наконец говорит он. — Но, насколько я помню, там с религией связано. — Верно. Типа инквизиции, — киваю я. — Если брать аналогии, то охотники — это Ван Хельсинги. К церкви отношения не имеют, но с заразой борются самозабвенно. — Я вздыхаю. — Вообще, это значит, что нужно отсюда рвать когти. Но это будет очень подозрительно. Зря ты их к Роману направил. Если они там учуют что-то не то… Питер уже сам не рад своей затее. — Ну а что? Я что-то не то сказал? — спрашивает он, глядя мимо меня. — Он действительно знает многих девушек школы, если ты понимаешь, о чем я. — Он внимательно смотрит на меня. Я же собираю свое душевное равновесие, досчитываю до десяти и только тогда могу ответить: — Да, но ты, видимо, успел забыть, кто он такой. Мы меримся взглядами долгие минуты, пока парень не сдается. — Окей, я наберу ему, — говорит он. — Не смотри на меня так, словно я ребенка грудного в убийстве обвинила. Я дергаю плечом, выражая свое отношение ко всему этому, и, скрестив руки на груди, упираю тяжелый взгляд в оборотня. Парень закатывает глаза, достает мобильник и, найдя нужный номер, прикладывает телефон к уху. — Да, привет. Ага, слушай, к тебе тут могут приехать два федерала, они интересуются погибшими девушками. Астор говорит, что это не федералы, а крутые охотники на нечисть. Ага, да. Пока. — Он кладет трубку и хмуро смотрит на меня. — Довольна? — Вполне, — мельком улыбаюсь я. Спустя некоторое время наконец заканчиваются деньги, которые мне дали с собой родители. Обращаться к ним я не хочу, поэтому решаю, что мне нужна подработка. Сначала я суюсь в местный магазинчик, но хозяйка, немолодая женщина с кучей лишней косметики на лице, вспомнив, что я живу с тем самым цыганом, отказывается брать на работу. Счастье наступает, когда меня принимают в бар. Поскольку я несовершеннолетняя, за стойку меня, конечно, никто не пускает, но доверяют разносить заказы и протирать столы. Уже счастье. Местный бар является именно таким местом, где надежды умирают от цирроза, а воздух пропитан запахом дешевого виски и многолетнего разочарования. Вечер пятницы, моего первого рабочего дня, превращает заведение в гудящий улей, полный рабочих со смены на сталелитейном заводе и местных забулдыг, для которых мой фартук является красной тряпкой. Я пробираюсь между столами, балансируя с подносом, на котором сиротливо позвякивают пустые кружки. Я проклинаю себя. Проклинаю эту чертову дыру и эту проклятую работу. — Эй, кошечка! — чья-то тяжелая, липкая ладонь ложится мне на бедро, бесцеремонно сжимая ткань форменных брюк. — Повтори-ка нам с парнями «Джека», да поживее. Я замираю. Внутри шевелится нечто темное, холодное, жаждущее просто перекусить это запястье и выплюнуть его на грязный пол. За столом сидит верзила в поношенной бейсболке, его глаза мутные от выпитого, а изо рта разит кислым пивом. — Руку убрал, — я стараюсь говорить тихо, но пара мужиков за соседним столом оборачиваются. — Ого, какая колючая, — гогочет он, не спеша отпускать. — Слышал, ты ошиваешься с тем цыганом из трейлерного парка. Говорят, они там в лесу голышом бегают. Ты тоже из этих… диких? Его дружки ржут. Я чувствую, как кончики пальцев начинают покалывать. Ветер снаружи бьется в окна, и я почти слышу, как кровь стучит в висках, отсчитывая секунды до того, как я сорвусь. Сквозь тяжелый дух дешевого пойла просачивается резкий, приторно-сладкий запах лакрицы. Годфри. Я чувствую его присутствие кожей еще до того, как слышу шаги. В этом месте он не выглядит принцем — он выглядит чужеродным, больным пятном. Ходячая патология в дорогом шмоте. Неинициированный упырь, чей голод вибрирует в пространстве так сильно, что у меня ноют зубы. — Руку убери, — голос Романа тихий, но от него по затылку ползет неприятный холодок. Билли, местный костолом, привыкший, что его боятся все в радиусе мили, медленно поворачивает голову. — Чего тебе, Годфри? Мы тут просто шутим, не… Роман не ждет конца фразы. Он подходит вплотную, вторгаясь в личное пространство Билли с той пугающей бесцеремонностью, на которую способны только психи или по-настоящему богатые ублюдки. Я вижу изумрудный отсвет его гребаной упырьской силы. — Ты сейчас пойдешь нахуй, Билли, — шепчет Роман. В его голосе какая-то мертвая, стерильная пустота. — Ты выйдешь отсюда, найдешь в переулке самый острый кусок стекла и начнешь резать себе ладони. До кости. Чтобы в следующий раз, когда ты решишь ее потрогать, у тебя просто не было пальцев. Ты меня понял? Билли замирает. Мужик медленно кивает, поднимается и, спотыкаясь, бредет к выходу. Он даже не смотрит на недопитую выпивку и куртку. Ему плевать. Годфри выпотрошил его разум, оставив там только одну команду. Роман поворачивается ко мне. От него несет этой чертовой лакрицей. В его глазах нет ни грамма заботы — только раздражение и какой-то животный инстинкт. Ему просто не нравится, когда кто-то берет его вещи без спроса. И сейчас этой «вещью» являюсь я. — Твое время вышло, — бросает он, брезгливо окинув взглядом бар. — Я сама решаю, когда оно выходит, Годфри, — я с грохотом швыряю поднос на стол. Ярость на него жжет внутренности сильнее, чем выходка Билли. — Перестань трахать мозги людям в моем присутствии. Это выглядит жалко. — Твой босс считает иначе. Я бросил ему пачку купюр, и он теперь готов вылизать пол за мной, лишь бы я не закрыл этот притон, — он едва заметно дергает щекой, и в этом движении читается желание свернуть шею и мне тоже — просто ради тишины. — Пошли. У нас есть дела поинтереснее, чем наблюдать за этим стадом. Я срываю фартук, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Если ты еще раз выкинешь такое дерьмо, Годфри, я сама тебя выпотрошу. Понял? Он ничего не отвечает, лишь разворачивается и направляется к выходу, зная, что я пойду следом. Мы выходим на улицу. Холодный ноябрьский воздух немного трезвит. У обочины стоит его машина, но я замираю на пороге. На противоположной стороне улицы, под раскидистым деревом, стоит та самая черная «Импала». Фары выключены, но в салоне угадываются два силуэта. Те самые «федералы». Пулман и Скотт. Или как их там на самом деле. Они сидят там слишком тихо для обычных копов. От них веет не законом, а чем-то другим, что заставляет мои инстинкты орать о близости капкана. — Проблемы? — Роман прослеживает за моим взглядом, прищурившись. — Проблемы, — выдыхаю я. — Бля. — Бля, — соглашаюсь я. Дорога тянется через лесной массив. В салоне стоит такая тишина, что слышно, как остывает гнев и как мерно гудит двигатель. Роман ведет машину с каким-то ожесточенным спокойствием, то и дело бросая взгляд в зеркало заднего вида. Его пальцы, длинные и бледные, лежат на руле ровно, без лишнего напряжения, но я вижу, как он то и дело сжимает их чуть сильнее, чем нужно. И этот вездесущий его запах, который забирается мне в ноздри, оседает на корне языка. Я тоже слежу. Каждое красное пятно габаритных огней вдалеке заставляет меня напрягаться, но «Импала», кажется, не спешит за нами. Охотники — если это они — играют в долгую. — Тебе обязательно там работать? — спрашивает Роман, не поворачивая головы. Голос у него какой-то бесцветный, будто он спрашивает о погоде. — В этой дыре. Собирать слюни со столов и терпеть выродков вроде Билли. Я чувствую, как внутри снова закипает. Его манера спрашивать о вещах, которые для меня являются вопросом выживания, с таким видом, будто это просто дурное хобби, бесит до дрожи. — Обязательно, Годфри, — огрызаюсь я, отворачиваясь к окну. — Представь себе, не у всех есть особняки на холме и родители, которые владеют половиной штата и парой градообразующих заводов. У некоторых из нас деньги имеют свойство заканчиваться, а жрать и курить хочется каждый день. Роман молчит. В тусклом свете приборной панели я вижу, как он на мгновение хмурится, будто сталкивается с уравнением, в котором не хватает данных. — Я мог бы… — начинает он, но я перебиваю его коротким «заткнись». Предложение подачки сейчас — последнее, что я хочу услышать. Мы выезжаем на прямой отрезок дороги, когда свет фар выхватывает одинокую фигуру на обочине. Питер идет, ссутулившись, засунув руки в карманы косухи. Роман притормаживает рядом, и Питер, даже не глядя на водителя, дергает ручку задней двери и заваливается на сиденье. — Спасибо, — бурчит он, откидываясь на спинку и закрывая глаза. Едва дверь захлопывается, салон заполняет запах. Резкий, отчетливый, он перебивает даже лакричную вонь Романа. От Питера разит духами Леты Годфри — чем-то цветочным, дорогим и невыносимо чистым, — смешанным с его собственным запахом бензина и шерсти. Я чувствую, как по позвоночнику пробегает неприятная судорога. Лета. «Принцесса» всё-таки залезла к нему под кожу, или он к ней — в этой запутанной истории трудно понять, кто охотник, а кто жертва. — Где тебя носило? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В лесу, — коротко отвечает Питер, не открывая глаз. — Нужно было проветриться. В машине снова воцаряется тишина, но теперь она другая. Густая, душная и липкая от недомолвок. Роман опирается спиной о машину. Я провожаю глазами спину Питера, который очень старается казаться независимым. — У меня завтра мать уезжает в институт по делам, — говорит Роман. Он смотрит на меня, и в его позе сквозит скованность: руки в карманах, плечи чуть сутулятся. — И? — интересуюсь я. Смотрю на него как можно равнодушнее, хотя желудок внутри делает противоестественный кульбит. Накатывают тошнота и нервное возбуждение. Годфри пожимает плечами. На его лице проступает досада, и я почти ликую. Уела я тебя, да? — Я подумал, что хотел бы, чтобы ты зашла, — выдавливает он из себя. Я почти удивлена. Принюхиваюсь, стараясь не слишком на него реагировать, но мне любопытно. Роман нервничает. Почти так же, как я. Его запах сковывает меня, добавляя новые нотки к той нервозности, что уже есть в воздухе. Он не хочет получить отказ, но внутренне готов к нему. — Мне показалось, или ранее ты сказал, что умеешь ждать? — спрашиваю я словно у своих ногтей, с досадой замечая грязь под ногтем большого пальца. — Я подумаю, — говорю я серьезно, глядя прямо в его зеленые глаза. Хочется улыбаться своей маленькой победе: смотрите, я заставляю нервничать этого повесу. — И что это, нахрен, значит? — мрачно спрашивает он. — Только то, что я подумаю и приму решение, — пожимаю я плечами, изо всех сил сдерживая улыбку. Делаю шаг к упырю, вдыхая его запах, желая подольше насладиться его состоянием. Он понимает мой жест превратно — он еще совершенно не знает, насколько тонко я его чувствую. Роман протягивает руку, чтобы поймать меня и притянуть ближе, но я качаю головой и делаю шаг назад. Его рука, повиснув в воздухе, бессильно падает вдоль тела. Он раздражен, и это воистину вкусный коктейль, который мне хочется попробовать на языке. Но не сейчас и не на дороге. — До скорого, — со смешком говорю я и, развернувшись к упырю спиной, ухожу.***
Следующим утром я стою на крыльце, напротив двери. Я не вполне понимаю, что хочу получить от этого визита. Закрыть навсегда вопрос похоти? О, это было бы здорово — излечиться ровно в ту минуту, когда он войдет в меня. Но это слишком просто, а мироздание слишком цинично, чтобы разбрасываться такими подарками. Я стучу костяшками пальцев в дерево, отделяющее меня от ошибок. Этим я закрываю пути к отступлению. Удрать сейчас будет еще большей глупостью, чем мое присутствие здесь. «Господи, прости меня грешную и отвернись на пару часов к другим оборотням, тем, кто не спит с упырями». Роман открывает дверь. Он смотрит на меня с плохо скрытым напряжением. От него слегка пахнет алкоголем. Вероятно, он шел к мысли, что если я не приду, он просто напьется, смывая унижение, нанесенное одной рыжей девчонкой. — Выпьешь? — спрашивает он, галантно принимая мою кожаную куртку и вешая ее на крючок. Я взвешиваю все «за» и «против». Мое падение не должно быть затуманено ничем. Я отрицательно качаю головой. Роман одет в черную майку, которая выгодно оттеняет бледность его кожи. Брюки сидят на бедрах с той небрежностью, какая бывает только у вещей, сшитых на заказ. Он бос, но не чувствует дискомфорта. Напротив, пока я стою здесь, ему становится жарко. Ему хочется приступить к самой приятной части общения, а не расшаркиваться, как девственнику. Но он осторожен. Он как кот, который уже приметил птичку и не хочет ее спугнуть — просто ждет, когда глупая добыча подойдет поближе для его прыжка. И я — настолько тупая птица, что сама делаю шаг. Я запускаю пальцы под ремень и пояс его брюк, притягивая упыря к себе. — Я хочу, чтобы моя капитуляция была выбита на моих нервах так глубоко, как это возможно, — говорю я то, что думаю. Я смотрю ему в лицо и облизываюсь. Он склоняется ко мне. Я чуть приподнимаюсь на носках. Почти привычным жестом он запускает пятерню в гриву волос на моем затылке, фиксируя меня и отрезая любую возможность отклониться. Его запах и его возбуждение забираются мне в ноздри, подогревая мою страсть в ответ. Уже не ясно, где заканчивается его желание и начинается мое. Оборотень может быть идеальной шлюхой — нам не нужны предварительные ласки, когда страсть другого воспринимается как своя через запах. Я втягиваю его запах, чувствую, как он болезненно покусывает мои губы, уже не боясь напугать меня напором. Мы прерываемся лишь затем, чтобы не промахнуться мимо мраморной столешницы в обеденном зале. Роман подхватывает мои бедра, сажает меня на стол и прихватывает зубами кожу на шее. Скорее всего, останутся засосы, но я прощаю ему это. — Жаль, что ты не в платье, — бормочет он, разводя мои колени. Он встает между ног и двигает меня ближе, чтобы я ощутила его твердость физически. Сквозь футболку Роман сминает мою грудь. Его пальцы сжимают сосок через ткань, и я издаю стон. Я хочу, чтобы он сжал его зубами. Чтобы его руки оказались между моих ног. Я хочу проверить, принесет ли эта близость облегчение. Он убирает руку, прижимает ее между моих ног. Его пальцы безошибочно находят нужную точку. Он смотрит на меня тяжелым взглядом, его рот чувственно приоткрыт, он словно ловит мои вздохи. Эта ласка разжигает такой пожар, что в нем может сгореть всё. Я не жду. Скидываю футболку, на миг теряя из вида его жадное лицо, и чувствую, как его губы накрывают сосок. Он делает именно то, что я хотела — прикусывает и тут же зализывает. Действительность становится острой и пряной. Мягким нажатием руки он укладывает меня спиной на холодный мрамор. Он расстегивает джинсы и снимает их с меня. Я прикрываю глаза — не хочу видеть огромную люстру, нависающую сверху, и думать о том, что будет, если этот хрусталь рухнет на меня. Ремень бряцает о паркет. Мои трусы вслед за джинсами улетают куда-то в сторону как нечто лишнее. Я чувствую его пальцы: они хозяйски оглаживают складки, проверяя, достаточно ли я мокрая. Роман нетерпелив. Ему почти дурно от давления внизу живота. Я подаюсь вперед, чувствую, как он проводит головкой там, где только что были пальцы. Протяжный стон вылетает из меня, когда он резко входит, не заботясь о боли. Он закидывает мои ноги себе на плечи и начинает остервенело вколачиваться в меня под аккомпанемент шлепков наших тел. Никакого облегчения нет. Есть только желание дойти до развязки и надежда, что Годфри не будет эгоистом. — Посмотри на меня, — слышу я его хриплый голос. Открываю глаза. Мои ноги на его плечах, между ними — очертания его поджарого тела. На его руках выступили вены, он держит мои бедра, двигая меня навстречу себе. Челка упала ему на лицо, губы влажные и розовые. Я снова хочу их на вкус. Внезапно Годфри отпускает мои бедра. Я чувствую, что пик совсем рядом. Он берет со стола что-то, что металлически блестит в тусклом свете. Мой затуманенный мозг не сразу понимает, что это лезвие. Роман режет себя поперек груди, не отрывая взгляда от моих глаз. Я вижу, как алые ручейки крови стекают вниз, к самому паху. И тут приходит понимание: я еще хуже, чем думала. Вид этой крови и его лицо в этот момент приближают мой оргазм за долю секунды. Я выгибаюсь, едва не ударившись затылком о стол, чувствую, как мышцы внутри пульсируют вокруг него. Роман резко выходит из меня, тут же заменяя член пальцами, продлевая мое удовольствие. Спустя время я открываю глаза. В тишине эхом отзвучал мой стон, слышно только наше дыхание. Роман стоит надо мной, опершись на руки, и смотрит с восхищением. Черт возьми, я не хотела видеть это в его глазах. Это настолько болезненно, что в носу щиплет. Я сажусь на столешницу, он отшатывается. Наши лица теперь на одном уровне. — Значит, вот ваш грязный секрет, мистер Годфри, — с грустью шучу я. Провожу пальцем по сочащейся крови. Она быстро остывает. Она скользкая. Я смотрю на алый след на пальце, затем склоняюсь и втягиваю запах. Его кровь пахнет одуряюще. Медь, смешанная с запахом его тела, который и так сводит меня с ума. Я смотрю Роману в глаза. Он ничего не понимает и следит за мной с любопытством. Я подношу палец к роту. «Не делай этого». И я слизываю кровь, погружая палец в рот и прикрывая глаза. Нельзя было, но я не могу удержаться. Хуже, чем секс с упырем, со мной уже ничего не случится. Он смотрит на меня во все глаза. Я закидываю руки ему на плечи, обхватываю его бедра ногами и прижимаюсь теснее, чтобы выпачкаться в его крови. У упырей эта тяга не зависит от желания причинить себе боль, это не селфхарм. Мне его жаль. А я просто решила, что раз уж падаю, то лучше пробью дно. Его руки обнимают меня. Я кладу голову ему на плечо, вдыхая смесь лакрицы, меди и нашей близости. — Я не знаю, откуда это пошло, — тихо и растерянно говорит он. — Мне просто нравится, как она течет. Я смотрю на шелковые обои и слушаю его голос. — Я когда-нибудь расскажу тебе, что это нормально, — наконец говорю я. Он пальцами оглаживает позвонки на моей спине. Я отстраняюсь и заглядываю ему в лицо. Бедный маленький упырь. Он как девочка, которой не рассказали про менструацию, и она каждый месяц думает, что умирает. Но я не буду той, кто откроет ему тайны. Я хочу подольше видеть в нем человека, который просто любит резать себя во время секса. — Ты первая, кто не считает меня больным ублюдком, — Роман сейчас беззащитен. — Даже шлюхи готовы закрыть на это глаза за деньги, но не скрывают отвращения, когда с ними расплатишься. — Даже шлюхи? — я поднимаю бровь. Он прикрывает глаза с легкой улыбкой. — Я не то имел в виду. Я думал, ты тоже сбежишь. — Видно, ты с прошлого полнолуния забыл, кто я, — качаю я головой. Я чувствую его эрекцию, прижатую ко мне. Хмыкаю. — Я Скорпион, — бормочет Роман мне в губы, словно это оправдание. — Скорпион, который давно не держал в тепле свое жало. Я закатываю глаза от этой мальчишеской метафоры и отвечаю на его поцелуй. Успокаиваемся мы только к сумеркам, добравшись до его спальни. Я лежу у него на плече, сытая, как кошка после сметаны. Думаю о том, как глубоко я погрязла. Роман резал себя еще пару раз. Мне хочется в душ — то, что возбуждало недавно, теперь стягивает кожу бурыми разводами. Крови немного, но я чувствую себя заклейменной. Любой оборотень поймет, с кем я спала. — В первый раз в жизни я хочу, чтобы девушка осталась ночевать, — Роман лежит голый, закинув руку за голову. Он смотрит в потолок, а я — на его подбородок. Его слова пугают и льстят одновременно. Никакой любви нет. Я хочу его, у меня кружится голова от его запаха даже после пяти часов секса, но я не готова остаться. Тем более скоро вернется его инфернальная мамаша. Она явно не будет в восторге от подружки цыгана в постели сына. — Не думаю, что это будет правильно, — говорю я, продолжая водить пальцами по его гладкой груди. — Но если покажешь, где ванна, я буду благодарна. И даже обработаю твои раны перед уходом. Я провожу пальцем по самому первому порезу. Он вздрагивает и закрывает глаза. Я с ленцой думаю, что было бы интересно запустить пальцы прямо в рану, чувствуя его плоть. Я рывком сажусь и трясу головой, отгоняя эти мысли. — Что случилось? — он садится рядом. Я не могу ответить. Мне просто не стоило пробовать его кровь. У оборотня есть два способа слететь с катушек: бесконтрольное обращение и человеческая кровь на языке. Здесь кровь не совсем человеческая, но это лишь делает ситуацию хуже. — Вспомнила про лабораторную для миссис О’Нил, — вру я. — Она выносит мозг тем, кто не учит ее предмет. Роман верит. На его лице мелькает досада. — Лабораторная на следующей неделе. Полотенце черное, с монограммой. Одежду сейчас принесу. Он уходит. «Все прекрасно, а ванна-то где, придурок?» — раздраженно думаю я. Встаю и, к облегчению, нахожу в комнате личный санузел. Залезаю под обжигающие струи воды. Глубина ямы, в которую я угодила, такова, что я почти вижу дно. Я переспала с упырем и уверена, что это не последний раз. Потому что трахается он чертовски хорошо. Я пробовала его кровь. Я нарушила обещание, данное маме. Мне стыдно. Она не выгонит меня из семьи, но я ее разочарую. Это больнее изгнания. Я смываю кровь и семя. Не пользуюсь гелями, потому что от меня и так за версту несет Романом. Если я еще и пахнуть буду как его гель, Питер всё поймет сразу. Выхожу из кабинки. Роман уже в комнате. Он протягивает мне стопку одежды и с удовольствием разглядывает мое тело. — Любишь костлявых? — цинично спрашиваю я. — Вообще нет, — пожимает он плечами. Он уже в брюках, но без майки. — Но с тобой другое. Тебе плевать на мои тайны. Он смотрит на свою грудь в засохшей крови и идет к аптечке. — Смотри не влюбись, — хмыкаю я. Замечаю, что в стопке нет трусов. — А трусы где? — Трусы я оставлю себе, — хмыкает он. — Они слишком сладко пахнут. Закатываю глаза. Сраный фетишист. Я одеваюсь при нем, не чувствуя неловкости. После всего, что было, стесняться нечего. Я выгоняю Романа в душ, иначе обрабатывать раны бессмысленно. Он возвращается быстро, пахнущий дорогим гелем. Садится на кровать и сдается мне в руки. Я заклеиваю его царапины пластырем. Уходя, я замечаю, что он выглядит расстроенным. Питер встречает меня дома. Он не успевает задать вопрос — запах говорит сам за за себя. Он молча смотрит на меня. — Надеюсь, ты не пожалеешь, — наконец говорит он. Я чувствую его осуждение. Мне стыдно, но я перебарываю это чувство. В отличие от него, я хотя бы не лазала по могилам. Хотя это паршивое оправдание.
